Многоуважаемый шкаф

«Спасибо, что согласились съездить со мной. Одной мне было бы жутковато, - моя искренняя благодарность адресована Андрею и его девушке. Девушку я не знаю, да и с Андреем познакомилась недавно и всего пару раз созванивалась. Оля, одноклассница сестры, попросила его помочь мне. «Познакомьтесь, это Женя, - сказал он, представляя свою подругу, когда мы с утра пораньше встретились на вокзале, - ничего, что я взял её с собой? Дело ведь деликатное, личного характера». «Ну что вы, спасибо вам огромное!» - повернулась я к Жене и, даже, схватив её руку, потрясла в порыве благодарности. «Но как же так вышло, что в такую тяжёлую минуту со мной рядом нет никого из близких, и по моим делам со мной едут два абсолютно чужих человека?» - думала я, пока за окном вагона мелькали прекрасные пейзажи. Осень, как назло, развернула всю палитру своих красок от бледно-розового и жёлтого до оранжевого и кроваво-красного. Вот и волшебный домик на холме в Красково. Когда выбирались с мамой и сыном на дачу, всегда ждала эту станцию, чтобы насладиться видом извилистой речки, прорезающей равнину, и сказочного теремка, возвышающегося надо всем этим. Интересно, кто там живёт? Какой-нибудь художник, не иначе. Теперь уже не узнаю. Дом наш в Кратово отошёл по наследству сестре, и она собирается его продать, так что, поездка в эти края у меня, скорее всего, последняя.
От станции к нашему дому идти совсем недолго. Путь лежит через небольшую рощицу, за которую вот уже третий год идёт борьба дачников с начальством кооператива. Хотят отдать под застройку. «Удивительно, что до сих пор ещё не вырубили деревья и не осушили этот ручеёк», - думаю, перебираясь через быстрый ручей по шаткому мостику с резными перилами.
В последнее время я сюда редко ездила. Только летом. Мама всё время твердила: «Ребёнку нужен свежий воздух!» Это она про своего внука, моего сына, Афанасия. И мы подхватывались и переезжали на пару месяцев сюда, в Кратово. Папа же, после выхода на пенсию, жил здесь круглый год. Мама его навещала раз в неделю. А так он предавался тут уединению, осенью сгребая опавшие листья, а зимой расчищая никому не нужные в это время года дорожки, потому что в наш закоулок в холода никто носа не казал. Все соседи были классическими дачниками, летними гостями. «А вдруг кто-то захочет приехать на машине и застрянет?» – говорил папа, загадочно улыбаясь в бороду, и, прихватив лопату, шёл за калитку чистить проулок от снега. Намекал на мою сестру, наверное. Кто тут ещё мог приехать на машине? Наташа его очень любила, хотя, он был для неё не родным отцом, а только отчимом. Это для него она первым делом и купила этот дом, когда удача ей улыбнулась, и сестра неожиданно разбогатела. 
«Даже не представляю, что там творится», - сказала я, подходя к калитке и доставая ключ из сумочки. Сразу после похорон отца мы приезжали сюда с сестрой, так тут уже успели вынести холодильник и телевизор. Правда, вор оказался деликатным, ничего не разбил и не испортил. Даже не наследил. Так что, мы и пропажу обнаружили не сразу. Удивились только, что в предбаннике стоит аккуратно завёрнутая в одеяло стиральная машинка, перевязанная верёвками. «Подготовился к ещё одному рейду, - хмыкнула сестра, - за один раз не смог всё вывезти». И как эти стервятники чувствуют, что дом остался без хозяина? «Неужели, совсем некому пожить тут, посторожить месяц – другой?», - спросила Наташа, выходя на веранду и закуривая тонкую сигарету. Сестра начала курить ещё в школе, в десятом классе. Знаю, что пытается бросить, но безуспешно. Всякий раз, решая важные вопросы, она тянется к пачке сигарет. Вот и сейчас, пускает в небо сизый дымок и ждёт от меня конкретного ответа на конкретно поставленный вопрос. Она у нас такая. Деловая, одним словом. «Я не могу, у меня же Афанасий только в школу пошёл, да и мама, сама знаешь, в каком состоянии», - отвечаю, в глубине души не понимая, почему я должна оправдываться? Всё это время я разрывалась между мамой и сыном, чтобы никого не обделить вниманием. «Но теперь её одну оставлять нельзя, ты ведь понимаешь?», - и сестра многозначительно смотрит на меня. Конечно, я понимаю, что теперь мы с сыном должны вернуться в родительскую квартиру, освободив трёшку в центре, любезно оставленную мне сестрой, когда она уехала жить за границу. «Квартиру мою можете сдать. Как раз, будет, на что жить. Я вообще не понимаю, почему вы раньше этого не сделали». Ну, ещё бы, где ей понять. Ведь она в третий раз замужем, и снова – удачно. А мне строить личную жизнь, видимо, надобности нет, так она думает. Впрочем, её такие «мелочи» мало занимают. Важно, чтобы от меня не было хлопот, неожиданных звонков и жалоб в телефонную трубку. Но этого она может не опасаться. Наученная горьким опытом, я с какого-то момента перестала делиться с ней моими проблемами. А то на просьбу дать совет последует вердикт типа: «Надо будет, и в детский дом твоего сына сдадим, если там хорошие сурдопедагоги». Мой сын слабослышащий. Сестра купила ему дорогущие слуховые аппараты, за что ей низкий поклон. Но дальше мы как-нибудь сами. Похороны отца она тоже взяла на себя. А потом улетела.
И вот я с чужими людьми захожу в дом, в котором несколько последних лет своей жизни провёл мой любимый папа, покинувший этот мир две недели назад, через два дня после моего дня рождения. «Как будто, специально держался, чтобы не омрачить мой праздник на всю оставшуюся жизнь», - произношу я вслух. «Что?» – оборачивается с винтовой лестницы, ведущей на второй этаж, Андрей. Эта лестница – предмет гордости моего отца, он сам её сделал, всю, и ступени, и резные перила… «Я говорю, что ты правильно идёшь наверх, - откликаюсь я, - ОН на втором этаже».
Сестра купила этот дом у внука одного известного профессора. Внук на эти деньги приобрёл двушку в городе, справедливо решив, что жену лучше привести в благоустроенную квартиру, а не в заброшенный дом на окраине посёлка. Это потом уже сестра для моего отца провела в доме отопление, купила газовую колонку для нагревания воды, холодильник, телевизор и, даже, стиралку. «Он заслужил», - сказала, вздёрнув кверху свой и так курносый носик. Мама любила подшучивать над этой её манерой, тряхнув короткими кудряшками волос, задрать голову и возвестить о своём очередном решении или деянии. Которое должно было осчастливить всех, как ей казалось. Она вообще любила решить всё за нас, ведь мы много лет «сидели у неё на шее», кормились с её, неведомо откуда взявшихся, доходов. Мы не имели наглости интересоваться, откуда деньги. Ведь они нам были очень нужны. Но совесть мучила. В те лихие годы, когда начал расти сестрин капитал, деньги могли иметь не вполне законное происхождение. Все эти наши домыслы и перешёптывания у Наташи за спиной были порождением глухой стены молчания. Сестра не любила делиться с нами своими делами и планами. Ставила перед фактом. Вот и тогда, купив папе этот дом, она просто взяла и перевезла сюда весь «хлам» (читай – «дорогие их сердцу самодельные книжные полки и прочие подобные вещи») из квартиры родителей, не слушая их причитания, сделала евроремонт и оставила маму в чужом ей пространстве абсолютно одну. И улетела. А я осталась со всем этим ребусом. Впрочем, переезд мой к матери был очевидным выходом после смерти отца. И не только для неё. Теперь, к примеру, я могла оставить сына с бабушкой, а сама поехала забирать своё барахло с дачи, пока сестра её не продала.
«Хочу забрать хотя бы личные вещи, - вздыхаю я, поднимаясь за Андреем на второй этаж, а ОН мешает зайти в комнату». ОН – это старинный шкаф, оставшийся от бывшего владельца, профессора медицины, вместе с ещё несколькими предметами мебели, которые невозможно было вывезти из-за их тяжести и массивности. Огромный стол, например, можно было бы отсюда вынести, только разобрав весь дом на кирпичики. Стол занимал половину террасы на втором этаже. А ещё часть пространства занимал шкаф. «И зачем он решил его переставить в мою комнату? Я его об этом не просила». Затея отца так и осталась для меня загадкой по сей день. Шкаф, как бы стыдясь своего дурацкого положения, стоял немного боком, застряв в дверном проёме, ведущем с террасы в мою спальню. Передвигая его, отец надорвался и получил инсульт. А через две недели скончался в поселковой больнице. «Прекрасный дом! – вспомнила я восторги отца, когда мы приехали смотреть дачу, - Второй этаж будет твой. Там красивая терраса с большими окнами. Можешь сделать мастерскую. Ты просыпаешься поздно, но там будет светло до самого вечера!» Отец и мама мечтали, чтобы я стала художником. У меня были способности к рисованию, и я окончила художественный факультет в одном из московских институтов.
Правильнее сказать, они (в большей степени - папа), мечтали, чтобы я НЕ стала писателем и режиссёром, и когда я написала в школьном сочинении, что хочу быть режиссёром и сценаристом, как мой папа, родители забеспокоились не на шутку, потому что были твёрдо уверены, что это не женские профессии, и они навсегда закроют мне путь к созданию семьи. Точь-в-точь как вот этот шкаф перегородил сейчас вход в мою спальню.
«Надо было тогда остаться в Ярославле», - опять себе под нос пробормотала я. На четвёртом курсе института я сбежала в Ярославль и поступила там в театральное училище. Правда, на художника по куклам, но потом можно было перевестись на режиссёрский факультет. Но отец приехал за мной и под предлогом того, что у мамы истерика, её сердце не выдержит разлуки со мной, вернул меня в лоно семьи. Кто знает, как сложилась бы моя жизнь, если бы я, всё же, не поддалась на его уговоры.
«Что?» - опять среагировал Андрей на мои мысли вслух, потерпев неудачу в попытке сдвинуть упрямый шкаф с места, и теперь готовясь, как штангист, ко второму подходу. «Я просто извинилась, - попыталась я снова стряхнуть с себя воспоминания, - за то, что не участвую в перестановке мебели, у меня полное истощение после всего…» «Не извиняйся, - Андрей приладился к углу шкафа плечом, - на тебя такое горе неожиданно свалилось! Ты, лучше, иди, поставь чайник, а мы сейчас эту махину передвинем, и придём к тебе пить чай, я заварку взял». «А у меня с собой печенье и конфеты», - подхватила Женька, откуда-то с другой стороны шкафа, чем меня несказанно удивила. «Я заднюю стенку аккуратно снял, - пояснил Андрей, - Женька через шкаф в комнату и пролезла. Потом всё на место приделаю». «Может, тогда уж и не двигать его? Раз теперь можно в комнату через него зайти. Я вещи свои соберу в пакет, и всё, гудбай. А то, не дай Бог, и вы ещё надорвётесь. Получится, что это не шкаф, а какой-то серийный убийца», - мрачно шучу я. «Не-е-ет, - кряхтит Андрей, - непорядок это – в таком виде всё бросить, - дверца шкафа при этом под его рукой скрипит, как бы одобряя сказанное, - сестра же дачу продавать будет. Зайдут люди смотреть, а тут такое…» Я тут же вспомнила, какой разгром царил в доме, когда риэлтор, по поручению рыжего Васьки, внука профессора, показывал нам этот дом. Наследничек. По всему полу на террасе второго этажа были разбросаны фотографии профессора и его жены, Танечки, которую он так любил. И его письма к ней, которые я, да простит меня Бог, читала потом тихими летними ночами при свете ночника, как настоящий роман о любви. Но поначалу я собрала всё в пакет и попыталась договориться с Васькой о встрече, чтобы передать ему архивы его деда. К тому же, нашла ещё на шкафу альбом с открытками, которые профессор привозил из командировок по разным странам мира. Но внук на мой порыв не откликнулся, сказал, что ему это всё не нужно. И так оно и осталось лежать вот на этом самом шкафу. А теперь где же? Искать, куда папа переложил архив профессора, ни сил, ни времени у меня не было. «Принимаю на себя, толкай!» - крикнул, напрягшись, Андрей Женьке через шкаф, она поднажала, и великан, как огромный старинный корабль, скрипящий мачтами, слегка выдвинулся из комнаты в сторону террасы. «Есть контакт! Ну что, перекур? Идём чай пить?» И мы пошли вниз, на кухню. «Простите, я чайник-то так и не поставила, - зажигаю спичками, найденными на подоконнике на привычном месте, конфорку, - сейчас быстренько вода вскипит», - наливаю воду в ковшик. «Хорошо, что плиту и смеситель не забрали», - усмехается Андрей. «Ещё успеют, времени вагон, - вздыхаю, - пока ещё найдётся покупатель, пока сговоримся, тут уже ничего не будет, я чувствую, даже дверных ручек».
«Я бы посторожил, - всерьёз озадачивается Андрей, - да у меня работа, я фотографом устроился, в небольшой театр, в Мытищах. Отсюда ездить очень неудобно. Но, кстати, я ваш дом могу сфотографировать, для продажи, и вам, на память». У него и фотоаппарат с собой. Не мыльница, настоящий, очень крутой. «Увлёкся фотографией ещё в институте, – рассказывает Андрей, изучая через объектив окружающую его реальность. Видно, что так ему привычнее, - и, хотя, моя профессия совсем другая, но я себя вижу только фотографом, ничего с собой поделать не могу». Как я его понимаю. Я по профессии ни дня не работала. Я ведь не просто художник, а художник-модельер. Но куда деваться от желания терзать пером бумагу или пальцами клавиатуру?
Вода в ковшике, и, впрямь, быстро закипает. «Андрей! – кричит Женя убежавшему фотографировать на второй этаж другу, - спускайся! Где у тебя заварка? Мы попьём уже, наконец, чаю?» «Классный мужчина вам достался, - не могу не улыбнуться, - и шкаф передвинуть может, и чаем напоить, и фотосессия вам обеспечена!» «Да это не мой мужчина», - отвечает, тоже улыбнувшись, Женя. «А чей?» - вырывается у меня дурацкий вопрос. «Жены и сына, - смеётся девушка, - у него семья есть. Просто, он неугомонный, и всем помогает». «А вы?» - я сегодня просто рекорды бью по дурацким вопросам. «А я – воспитатель из детского дома в Подлипках. Андрей нам книги и одежду привозил, так и познакомились. Он часто помогает сиротам, опекает их, как может». Ну да, ну да. Я вот тоже теперь, видимо, в его списке сирот. Которых нужно опекать. Андрей, между тем, возвращается, достаёт из рюкзака заварку, и мы, наконец, пьём чай из старых чашек, ещё прабабушки Кати, на которых сбоку тонкими линиями нарисованы яблоки и груши. «Надо их обязательно забрать», - думаю я.
«Хорош чаи гонять, - потянувшись всем телом и чуть ли не урча от удовольствия, возвещает, наконец, Андрей, - пошли, Женька, шкаф до стенки дотянем, да поедем. Уже два часа дня. А мне ещё в одно место сегодня успеть надо. Ты со мной?» Женька молча кивает, допивает чай, ставит чашку в раковину и бежит вслед за Андреем по винтовой лестнице, которую с такой любовью делал мой романтичный папа.
Пока я мою чашки, слышу сверху бодрые возгласы Андрея: «Чуть левее! Вот так! Давай-давай, трави помалу!» Ни дать - ни взять, боцман на корабле. Он и внешне такой крепыш, темноволосый, с усиками-щёточкой над верхней губой. У него, к тому же, немного экзотические черты лица. Он ещё в электричке, заметив, что я его разглядываю, сообщил весело, что папа у него якут, и что поэтому такое лицо необычное. Необычное, но симпатичное. А Женька - так просто красавица. Огромные карие глаза, вьющиеся каштановые волосы до плеч, и сама «ладно скроена, крепко сшита», как говорится. Уж не знаю, кем они там друг другу приходятся, но смотрятся вместе хорошо.
«Хозяйка-а-а! – доносится со второго этажа, - Иди работу принимать!» Поднимаюсь и вижу, что шкаф чинно стоит на террасе у стенки возле стола, дверцы плотно закрыты, и вообще ему возвращены те степенность и достоинство, которых он был напрочь лишён, стоя враскоряку в дверном проёме моей спальни. Гости мои, взирая на плоды своих трудов, радостно обнимаются, как покорители горной вершины, которые достигли пика и готовятся водрузить на него флаг своей страны. «Дорогой многоуважаемый шкаф! – раскланивается Андрей, снимая перед старейшиной дома добытую где-то среди хлама широкополую шляпу, - Приветствую твоё существование, которое вот уже больше ста лет было направлено к светлым идеалам добра и справедливости…» «Это Чехов, - поясняет тут же, - у нас в театре сейчас как раз ставят его». «Да, я в курсе, – смеюсь, - я много лет работала в театре реквизитором. Пардон, служила, - извиняюсь я перед шкафом, делая шутливый реверанс, - и у нас тоже ставили в своё время «Вишнёвый сад». Я там даже бегала в массовке в костюме селянки по сцене, не то цветы собирала, не то сено в стога сгребала, уже и не вспомню». Женька смеётся и вслед за мной тоже приседает в полупоклоне перед шкафом.
И как можно считать этих людей чужими после дня, проведённого вместе, всколыхнувшего такие сокровенные воспоминания?