Часть восьмая.
- Вот двухминутная запись с камеры наружного наблюдения, - Уилсон нажал кнопку. – В номере видно две последние цифры – двойка и семёрка.
- Зная марку, цвет и две последние цифры, вычислить машину не запредельно, если, конечно, получить доступ к базе данных, - вслух задумался Хаус.
- Ещё её видел киоскёр, о котором я тебе говорил. В марках он не разбирается, но сказал, что за рулём была женщина-мулатка, полная, грудастая, лет сорока-сорока пяти. В красном летнем пальто и чёрном шарфе. Прежде, чем тронуться с места, говорила по телефону.
- Возможно, как раз получала по нему ориентировку и команду «пиль». А что ты сказал этому киоскёру?
- Сказал, что она мне машину поцарапала. Он обещал отзвониться, если ещё раз её увидит.
- Смотри-ка, ты прямо вживаешься в роль Коломбо. Ведь не скучно?
- Немного страшно. А если в следующий раз у неё получится?
- Ну, значит, надо успеть её вычислить до следующего раза.
- Легко сказать.
- Да нет, сделать тоже несложно. Принстон – не Нью-Йорк, всего-то тридцать тысяч.
- Кто тебе сказал, что она непременно из Принстона?
- Меня её происхождение не очень занимает. Важно, что она в Принстгоне. Смотри: в один вечер два наезда; один ошибочный, один неудачный. Как киллер, эта мадам порядочная лохушка. Значит, и искать её надо не среди профессионалок, а среди заинтересованных лиц. А заинтересованные лица вряд ли прибыли из Хельсинки или Пномпеня.
- Заинтересованных в чём? – Уилсон подался к нему ближе, перегнувшись через стол.
- В моей смерти, инвалидизации, наконец, просто исчезновении со сцены. На наше общее счастье, до Кадди – а она не негритянка - я пользовался только специалистками и всегда расплачивался сразу, значит, этот мотив можно сразу отбросить. Остаётся Воглер, благодарный пациент или маньяк с красными глазами. Вернее, маньячка. Последнее бесперспективно, такие вычисляются только если количество убийств начинает превышать критическую массу.
- А если это – весточка от азиатских вирусологов?
- Тогда сейчас не ты рыл бы землю, а Кир Сё-Мин. Да и на кой чёрт я им теперь сдался? Их ещё Чейз мог бы туда-сюда заинтересовать, но за ним, я так понимаю, наладили надзор спецслужбы.
- Твои приятели-зэки ещё остаются, - напомнил Уилсон, не желая упустить ни одной, даже минимальной, возможности.
- Мои приятели-зэки захлебнулись грязью – сомневаюсь, что ты забыл, - жёстко сказал Хаус.
- Других не было?
- Разохотился?
- Перестань, - поморщился Уилсон, стараясь скрыть подкатившую к горлу тошноту.
- Впрочем… я там одному парню жизнь спас, - задумчиво припомнил Хаус. – За это можно захотеть убить?
- Не знаю. Тебе виднее. Ты за спасение своей жизни любимую до нервного срыва довёл, так что всё может быть, - Уилсон парировал так же безжалостно.
- Давай попробуем пробить тачку, - примирительно сказал Хаус - дальнейшая эскалация могла привести к ссоре.
- Будешь опять привлекать Медета?
- Нет, у меня есть кандидатура получше. Кое-кто прекрасно разбирается во вредоносных программах, жуках и антивирах. Думаю, и базу автокаталогизации хакнуть ей труда не составит.
-Ей?
- Да ну же, ты хорошо её знаешь. Кибердевочка-вундеркинд. Ужас, летящий на крыльях ночи.
- Марта???
- Ну, если она даже тебя хакнула, что ей какой-то каталог!
- Не сопите под руку, Хаус, - c мягким раздражением сказала Марта, шевельнув плечом. – Экран запотевает. Так. Вот ваш «понтиак». Двойка-семёрка, как заказывали, цвет алый. Восемьсот миль пробега. Владелица – Селина Спилтинг.
- Кто?!
- Как?!
Хаус и Уилсон чуть лбами не стукнулись, разом сунувшись к экрану с двух сторон.
- Зачем она вам? – подозрительно спросила Марта, удивлённая таким энтузиазмом.
- Она мне машину поцарапала.
- Он ей ребёнка заделал, - снова ответили они оба почти одновременно.
Марта посмотрела укоризненно – она не любила вранья.
- Я понятия не имел, что ты такой крутой юзер, - восхищённо сказал Уилсон, не без тайной надежды подольститься и умаслить – он не выносил этой укоризны от Марты.
- Просто люблю шифры и коды, у меня это с детства. Адреса тут нет, но думаю, что в адресной базе мы могли бы…
- Не торопись, - остановил её Хаус. – Нужно дождаться счёта из роддома… то есть, из автомастерской, я хотел сказать - потом подумаем, стоит ли.
Теперь уже Уилсон укоризненно посмотрел на него, покачал головой.
- Нет, ну, а с какой стати ты должен оплачивать восстановление эмали, если это она не умеет парковаться? – преувеличенно возмутился Хаус.
- Спасибо, Марта. Если водитель – женщина, я, пожалуй, воздержусь от эскалации, - сказал Уилсон, улыбаясь доброй улыбкой, но от вранья краснея ушами.
Марта посмотрела на него с преувеличенным вниманием и, пожалуй, недоверием. Но кивнула.
- Рада помочь.
- Терпеть не могу ей врать! – Уилсон нервно подёргал себя за мочку уха.
- Потому что она тебя насквозь видит. Эрго: ты ей соврать и не можешь. Забей. Лучше подумай, какая связь между этой Спилтинг и тем Спилтингом, который сначала был партнёром Воглера, а потом пациентом хосписа в «Силиконовой долине»?
- Я думаю, что самая прямая. Знаешь, что мне Кэмерон рассказала? Лейдинг уволился из того хосписа, потому что один из его пациентов покончил с собой при очень мутных обстоятельствах…
Хаус выслушал пересказ разговора с Кэмерон со всё нарастающим вниманием.
- Она сказала, что не помнит фамилии больного. Ни за что не поверю, что ты не спросил.
- Не спросил. Мы вроде как о Лейдинге говорили, не хотелось заострять интерес на его пациенте. Но я, как тебе и говорил, отправил запрос во Франклин. Как раз и повод подвернулся – полицейское расследование. Я запросил характеристику на Лейдинга и заодно эпикризы его последних пациентов – «в целях коррекции кадровой политики».
- Да ты совсем заврался, одноглазый!
- Думаю, ответ пришлют ближе к вечеру или завтра. Но вряд ли промолчат - с чего бы им молчать? Запрос выглядит невинно. А пока… группа для исследования готова? Пойдём, посмотрим их медкарты – может быть, кому-то придётся назначать премедикационную подготовку.
- Так ты что, серьёзно решил заняться этим бредом с прионами? - недоверчиво переспросил Хаус.
- А почему ты думаешь, что это бред? Прионы, конечно, малоизученны, но то, что они директивно берут в свои руки синтез белка в пораженной клетке, может оказаться решающим фактором в борьбе с раком, если, конечно. Научиться управлять их миграцией. Представь: такой прион проникает в раковую клетку, вмешивается в матрицу и – вуаля – контроль деления, что и требовалось доказать. Клетка становится уже не раковой – мало того, заражает и соседние клетки.
- А потом весь организм. И мы получаем очередную загадку, похлеще малышки Чейз. Все ликуют. ЦРУ садится нам на хвост, в ФБР тебе выламывают руки, стараясь выпытать секретную формулу. А я угоняю вертолёт и…
- В общем, тебе должно понравиться, - заключил Уилсон. – Хватит мне зубы заговаривать – идём работать.
- Ну, ма-а… - заныл Хаус. – Неужели ты для того мне дарил эту больницу, о, коварный, чтобы зарыть в бумажках и потоптаться на моём кургане, тыча своей дурацкой тростью – не чета моей – в мою гениальную голову, способную на большее?
Уилсон рассмеялся.
- Ладно, сумасшедший учёный, я сам просмотрю карточки. Возьми амбулаторного – очень забавный случай в свете текущих событий. Подозрение на болезнь куру.
- Пациент каннибал? – оживился Хаус.
- Поедал плаценты с целью омоложения. Вообще-то мудак редкостный, но, как медицинский случай, интересно.
- А к нам почему попал?
- Потому что у него рак мозга.
- Уже не так смешно, - сказал Хаус.
- Там вообще не смешно. Но у него гиперкинез, как и полагается при куру, и Сё-Мин…
- Ясно, не продолжай. Где он?
- Я же сказал: в амбулатории. Клади его, если хочешь.
Через полчаса Хаус уже был в диагностической в исключительно женском обществе – Марта Чейз, Тринадцать и Кэмерон. Но вскоре к ним присоединились Вуд и Тауб. На доске крупными размашистыми буквами были записаны симптомы новичка: раздражительность, гиперкинез, Гвинея, людоедство.
- Поедание плацент – ещё не людоедство, - сказала Кэмерон, указывая на последний симптом на доске. – Некоторые вполне цивилизованные с виду женщины это делают в не то суеверных, не то ритуальных целях.
- Он что, действительно, ел плаценты? – недоверчиво спросил Тауб.
- Здесь написано, что измельчал их в порошок и принимал в целях омоложения, - вычитала из истории болезни Марта.
- И что, помогло?
- Попробовать хочешь? – елейным голосом поинтересовался Хаус.
- Прионы при куру передаются при поедании мозга, а не плаценты, - сухо дал справку Вуд. - Мало ли, что ездил когда-то в Гвинею – тамошними аборигенами он не питался.
- Откуда ты знаешь? – тут же прицепился Хаус. - Лиха беда начало. Под давлением дознавателей сознался про плаценты. А там, глядишь, всплывёт и что похуже. «Молчание ягнят» смотрел?
- Это не куру, - сказала Тринадцатая. – Куру – блесна, Сё-Мин её закинул, чтобы Хаус клюнул и взял его. Просто какой-то центральный гиперкинез с психотическими наслоениями. Неясной этиологии.
- Значит, в этом и состоит наша задача: прояснить.
- Воглер ухватится, если только вы заикнётесь про прионы, - заметила Кэмерон.
- Это не прионы. Сделайте МРТ, - велел Хаус. – Окажется какой-нибудь банальный сифилис - всем будет стыдно.
- Тут написано: параганглиома, - снова обратилась к истории Марта. – В ремиссии.
- Ах, да, забыл вам сказать! - Хаус делано хлопнул себя ладонью по лбу.
- То есть, наш профиль теперь уже не трансплантация и рак, а прионы и рак? – не отставал Тауб.
- А зачем мы ищем причину гиперкинеза, если у него опухоль мозга? – спросила Тринадцать.
- Затем, что у тебя опухоли мозга нет.
- Я думаю, - задумчиво проговорила Марта, – доктор Сё-Мин хочет создать парадигму лечения гиперкинеза, поэтому готов изучать любые варианты. Он же к тебе неравнодушен – вот и старается помочь.
- Только ты способна так просто и в лоб назвать вещи своими именами, - укоризненно покачала головой Тринадцатая. – Но мы будем обсуждать больного или чувства доктора Сё-Мина ко мне?
- Делай МРТ, - повторил Хаус. – Прионы изгрызают мозг, как древоточцы – мы это увидим. Тауб, кровь на нейроинфекции. Кэмерон, спинномозговую пункцию. Ты, - он указал пальцем на Марту, - как крутой хакер, его электронную историю болезни из всех прежних мест, куда он обращался, хоть бы и с перелоем, подробный анамнез изустно. Кого я ещё не пригрузил? Тебя? – он повернулся к Вуду. – Твоя задача, как всегда, самая ответственная: проникновение в студию этого типа, искать платья из женской кожи и зажаренные мозги. Всё. Кыш!
Разогнав сотрудников, Хаус некоторое время сидел на диване один, потирая бедро, которое после общения с прутьями металлического ограждения чувствовало себя хуже обычного, но потом встал и пересел за стол, где тускло светил экраном невыключенный ноутбук.
Первые результаты появились уже через пару часов – Тринадцатая принесла результат МРТ, выглядевший устрашающе.
- Тут кроме параганглиомы… - многообещающе проговорила она, открывая на экране запись изображения.
- Видела человека, который может жить без мозга? – спросил Хаус, разглядывая сканограммы, в хитросплетении пятен на которых не разобраться простому смертному. – Подождём Кэмерон – вдруг выяснится, что у него не только головного, но и спинного мозга нет.
- Все эти кисты могли образоваться после кровоизлияний, - сказала Хедли. – Это не похоже на жука-древоточца, не похоже на прионы.
- Значит, это не куру.
- А вы всё таки надеялись, что куру? Потому что он ел плаценту?
- Нет, потому что куру – это круто. Куда круче любой диссеминации, каждая из которых – скука.
- Это не диссеминация, это полости.
- Это и полости, и диссеминация. Вот что это – смотри…
- Эозинофилия, - известила Кэмерон, на ходу размахивая бумажкой. – Эозинофилия в крови.
- Твоя новая порно-кличка? – Хаус отпускал привычные шутки машинально, думая при этом о другом, и «старая гвардия» немедленно заметила это и недоумевающее переглянулась – Тринадцать даже плечами пожала.
- А разве я тебя за кровью посылал? – вспомнил Хаус. - Пункцию-то ты сделала?
- Отдала в лабораторию. На вид жидкость вроде нормальная.
- Нормальная? Смотри сюда, на снимки.
Кэмерон посмотрела. И её лицо вытянулось.
- Я видела похожую картину при болезни Альцгеймера, - сказала она. – Но там мозг выглядел изъеденным. А остальное вещество – интактным.
- Значит, ты всё-таки за прионы?
- Ну, это и для болезни-то Альцгеймера ещё вопрос, прионы или не прионы…
- Нет никакого вопроса, - перебил Хаус. – Век вирусопоклонничества, как антипанацеи, сменился правлением прионов, на очереди глисты, как только шарлатаны с бубнами и гомеопатическими шариками закончат на них паразитировать и отвалятся.
- Будь это Альцгеймер, у него не гиперкинезы, а распад личности был бы, - хмуро заметила Хедли. – Альцгеймер так не проявляется.
- А Гентингтон так не выглядит. Сё-Мин на этот раз не попал в тарелочку.
Тринадцатая покраснела и хотела что-то сказать, но вошёл Тауб.
- Перебрал биохимию, - проговорил он. – Печёночные пробы повышены, но всего в два раза.
- Ладно, подождём, пока вся семья соберётся к обеду, - решил Хаус. – Не могу же я начинать молитву перед трапезой тогда, когда мой блудный сын проникает в чужие жилища. Подождём его. А вы пока поломайте голову над тем, что мы имеем вместо куру. По тому, как это выглядит, уже не знаешь, что предпочесть, хотя во-первых, комбинации с некоторых пор наш конёк, а во-вторых, подсказку я вам уже дал…
Он отвлёкся на телефонный звонок, сказал в трубку: «Ну?» - и долго, не перебивая и не поощряя собеседника междометьями, слушал, только в конце сказав: «Нет, в любом случае просто перешлите мне результат. Я знаю, сколько стоит это исследование, я вам уже перечислил необходимую сумму - проверьте». Закончил разговор и обвёл взглядом подчинённых, смотревших на него с жадным любопытством.
- Вы не о нашем пациенте говорили? - не удержался Тауб.
- Подслушивать нехорошо.
- О каком дорогостоящем исследовании речь?
Хаус проделал пантомиму: свёл к переносице глаза, как бы стараясь разглядеть свой нос, пристально посмотрел на нос Тауба, опять на свой, снова на его – и сокрушённо покачал головой. Тауб, всегда комплексовавший по поводу размеров своего органа обоняния, намёк уловил и укоризненно покраснел.
Но как раз в этот момент вернулся Вуд, размахивая сумкой для образцов, и практически одновременно с ним в диагностическую вошла Марта.
- Альбендазол! – торжественно возвестил Вуд. – Просроченный. Не знаю, как давно он его получал, но выкинуть его следовало ещё до позапрошлого рождества.
- Получал три года назад, - сверившись с блокнотом, дополнила Марта. – Были проблемы с печенью, заподозрили лямблий, провели профилактический курс.
- Так возбудителя-то выделили? – уточнил Тауб.
- Провели профилактический курс, - повторила Марта с нажимом. – Профилактический, Крис.
- Вот чего у нас профилактически трепанацию черепа не делают! – посетовал Хаус. – Вундеркинд, ты не спросила, кроме плацент, какими ещё деликатесами баловал cебя наш пациент? Тяга к омоложению не знает границ. Тёплая кровь молодых ягнят? Сочная трава с альпийских лугов? Мумиё?
- Не совсем трава. Но он собирал луговую росу для утреннего кофе.
- Как? – Хаус аж перекосился в преувеличенном недоумении, да и остальные выглядели удивлёнными.
- Вознеся благодарственный спич к высшим силам вселенной, отправлялся до восхода солнца на луг, стряхивал росу в банку и варил из этой воды кофе. Эспрессо, кажется.
- Круто…А Блавски его смотрела?
- Записать ей консультацию? – предупредительно предложила Кэмерон.
- Нет, я просто… а впрочем, почему нет? В перечне раздела «Эф» найдётся место под солнцем каждому. Пусть подберёт ему что-нибудь пограничное. Лично мне достаточно луговой росы и для «Эф», и для «Би».
- Гельминты! – сообразила, наконец, Кэмерон. – Рацемозный эхинококкоз. Кисты. И эозинофильная инфильтрация. Там, где кисты сдавливают вещество мозга – очаговая симптоматика. Полость плюс некроз. Параганглиома – сама по себе, она, может, и правда, в стойкой ремиссии.
- Для эхинококка эти полости слишком неправильные, неровные, - тут же заспорил Тауб.
- Тогда альвеококкоз,- сказала Марта. – Он его давно подцепил, печёночные явления приняли за лямблиоз. Понятно, что ничего не высеяли. Но лямблий при лямблиозе тоже не всегда удаётся получить. Лечение всё-таки назначили, и пока он принимал альбендазол, лекарство убило печёночную фракцию паразита - остались только последствия в виде повышенных трансаминаз. А через гематоэнцефалический барьер альбендазол не проник в нужной концентрации – вот мы и получили, что получили.
- Оформляйте ему перевод в «Принстон Плейнсборо», - сказал Хаус. – Ему нужна операция на мозге, пока одна из вот этих кист не порвалась и не прикончила его.
- Разве мы не сами будем оперировать? – обиделся Тауб.
- А кого ты понимаешь под «сами»? У нас есть толковый нейрохирург? С тех пор, как Сё-Мин переметнулся на сторону тёмных сил, я не рискну подпускать к нейрохирургии никого из оставшихся.
- Чейз – общий хирург, - словно про себя, забормотал, отгибая пальцы, Вуд. – Корвин – торакальник, Колерник – ортопед… Пожалуй, что и нет…
- А я? – ещё сильнее обиделся Тауб.
- Полагаешь, мозг – это что-то вроде носовой перегородки или формы ушей?
- Полагаю, что нужно просто аккуратно извлечь кисты, не повредив вещество мозга и не вызвав кровотечение. Делать аккуратно я умею. Если мне будет ассистировать та же Колерник, я смогу коагулировать кисты и извлечь их с минимальной травматичностью.
- Коагулировать? Многокамерные кисты?
- Я умею делать аккуратно, - повторил Тауб.
Хаус как-то неопределённо хмыкнул и жестом отправил всех присутствующих на выход.
Тауб не ушёл. Он остановился напротив Хауса, наклонив голову и удерживая на лице упрямое выражение.
- Хочешь убить меня железным аргументом? – усмехнулся Хаус.
- Мы не делаем пластических операций, - сказал Тауб.
- Прикинь, я в курсе. И?
- Я – хирург.
- Ты – пластический хирург.
- В диагностической команде здорово. Я уходил, но не смог совсем уйти. Я возвращался.
- Вечер мемуаров?
- Я уже старый. Я старше вас всех. Я старше Сё-Мина.
Хаус подпёр щёку кулаком. Несколько преувеличенно комично. Но выражение его лица комичным не было – он смотрел серьёзно.
- Вы о кризисе среднего возраста слышали что-нибудь? - спросил, поджимая губы, Тауб. - Потому что у вас-то его точно не было.
- Продолжай, - разрешил Хаус.
- Когда-нибудь, в самый неподходящий момент, вдруг понимаешь, что твоя анакрота уже закончилась. Иногда это из-за болезни бывает, иногда просто так. И начинаешь чувствовать себя… необязательным. Ну, как будто, никому не важно, есть ты или нет, да и тебе самому уже не важно. Я совсем не считаю пластику пустым делом - странно бы было, если бы я считал её пустым делом. Но я уже давно не делаю пластику.
- Исправленные тобой уши вопиют о твоей социальной значимости, - проговорил Хаус, и снова это было как бы комичным, но всё с той же серьёзностью в глазах.
- Мне этого мало, - сказал Тауб. – У парня несколько кист и опухоль. Никто не возьмётся делать радикально. Это противоречит национальным клиническим рекомендациям. Опухоль – противопоказание, но для нас-то это профиль. Мы можем, вы плюёте на рекомендлации и, что самое главное, вам это сходит с рук.
- Я – не ты, - вставил Хаус.
- Подпись будет ваша, - отмахнулся Тауб и продолжал. - Параганглиома растёт медленно, кисты – быстро. Сколько ни оставь – понадобится снова и снова. Если успеют. Или разрыв кисты. Я смогу убрать все. Это как угри выдавливать.
- Из мозга?
- Принцип тот же. Уменьшить напряжение, удалить капсулу.
- И ты чувствуешь себя в силах лезть в поражённый опухолью мозг и выковыривать оттуда мыльные пузыри? Потому что по прочности альвеококк от них недалеко ушёл.
Тауб медленно кивнул.
- Ты спятил, - сказал Хаус. – Делай. Я найду нейрохирурга, чтобы он тебе ассистировал.
- Ты спятил, - повторил ему через какие-нибудь четверть часа Уилсон. – Тауб несколько лет не оперировал, а на мозге не оперировал никогда. Этот несчастный поедатель плацент сделал тебе что-то плохое? Или ты так наказываешь Тауба?
- Он справится.
- Да с чего ты взял?
- Он так сказал.
Уилсон удивлённо распахнул глаза:
- С каких пор тебе этого достаточно?
- Он мне сказал, - продолжил, пристально глядя на него, Хаус, - что перестал чувствовать осмысленность своего существования. И когда он это говорил, я о тебе подумал.
- Обо мне…? – растерялся Уилсон.
- А что, ничего знакомого?
- Так ты поэтому…? Субституция?
- Ой, не надо заумных слов, ты их всё равно применяешь неправильно.
- Хаус, но это… ещё хуже. Ты думаешь обо мне, а в итоге позволяешь пластическому хирургу Таубу делать операцию на мозге.
- Потому что в противном случае парень обречён. Потому что Тауб оперировал на черепе, и мозг там тоже был заинтересован, потому что, не считая Корвина, у него самые маленькие и тонкие пальцы, и самые аккуратные движения.
- Почему просто не перевести этого человека в нейрохирургию? Хотя бы к Кадди?
- Потому что киста разорвётся в любой момент, потому что у Кадди лучший нейрохирург с возрастным паркинсонизмом, а худший оперирует хуже Тауба, потому что… на, смотри, - он включил экран.
Уилсон вытянул губы трубочкой в беззвучном свисте:
- Ничего себе… Здесь же живого места нет!
- Вот это, - Хаус постучала по экрану карандашом, - параганглиома.
- Вижу, не слепой.
- А расположение вот этих двух кист видишь? В «Принстон Плейнсборо», если даже предположить такое фантастическое развитие событий, что его вообще возьмут на стол с его прогнозом, их даже трогать не станут, и он снова окажется на грани жизни и смерти через пару месяцев. Тауб настырный – вот и пусть ковыряет радикально. И всем хорошо. Он поднимет самооценку. Пациент получит шанс прожить ещё пару лет, не ложась на стол каждую пятницу. Для протокола я найду ему надсмотрщика, чтобы стоял за плечом, если это тебя волнует, но в одном он прав: это – наша больница, и здесь наши правила игры. Кстати, я ещё включу этого пожирателя плацент в научную программу Истbrук фармасьютикls, и он получит катетеры, баллоны и розовых слоников на деньги Воглера.
- Как это ты его включишь в программу? С чем? Вы же исключили прионы?
- Исключим после интраоперационной биопсии. И тогда и его исключим тоже – это недолго: включили – исключили.
- А тебе не кажется, что это смахивает на мошенничество?
- Да ты что? Серьёзно? А тебе не кажется, что убийство Лоры и Куки, не говоря уж о Надвацента, смахивает на убийство? Потрачу деньги Воглера на реабилитацию пожирателя плацент - меньше останется на всякие скотства.
Уилсон покачал головой. Не то, чтобы слова Хауса вызывали у него нравственное отторжение, но сам бы он не решился на подобные высказывания – внутренний тормоз не пустил бы. Он вдруг подумал, как Хаус поступил бы прежде, до своей больницы, до их бешеного вояжа наперегонки с ветром, до его, Уилсона, болезни, и понял, что поступил бы так же. Только ему не сказал бы.
- Пациент подписал согласие? Вы всё ему разъяснили? – споросил он, не то, чтобы уходя от темы – отклоняясь, так вернее.
- Подпишет, - убеждённо пообещал Хаус.
На следующее утро главным сюрпризом для всех стало появление в операционной Томаша.
- Он просто присмотрит за тобой, - сказал Хаус Таубу. - Лезть никуда не будет, пока ты не начнёшь убивать пациента.
- Как вам его вообще удалось залучить? – с плохо скрываемой завистью спросил из предоперационной Корвин – он, стоя на табуреточке, прилежно, как младший школьник, мыл над раковиной руки, готовясь ассистировать – сам настоял, а Тауб не возражал. Для удобства штатный техник соорудил ему подвижную конструкцию вроде табуретки на колёсиках – надавливая на рычаг коленом, Корвин мог перемещаться на ней вокруг операционного стола- немного «задолбывал», как в сердцах признался Чейз, но терпели – гениальному хирургу можно простить иногда отдавленные ноги. – Он же вообще в Штатах не живёт. Как вы…?
- Он летел мимо. Я месяц практиковался стрелять по тарелочкам – Тауб не даст соврать. Ну и…
- Он обещал ему отдать Уилсона вскрыть, - сообщила из стерилизационной Ней.
- Прямо сейчас? Или это долгосрочный проект? А Уилсон знает?
- Уилсону будет сюрприз, - улыбнулся Сабини.
- Шутите - шутите, - добродушно сказал Томаш. – Когда о тебе шутят – это уже известность. Однако, время. Давайте приступать, коллега. Только пусть кто-нибудь подежурит у рубильника – ладно? Я ту операцию до конца дней не забуду. Разобрались, кстати, что там произошло?
- Уборщик, - сказал Корвин. – Перепутал рубильник операционной с общим. Дурак. Уволили уже…. Ну что, Сабини, как там наш каннибал?
- Дремлет. Вас ждёт. Нужен будет – разбужу.
- Будет нужен, - убеждённо кивнул Томаш. – Когда работаем на мозге, обычно приходится время от времени спрашивать хозяина, не слишком ли мы фамильярничаем.
Корвин катнул свою табуреточку к головному концу стола, протянул раскрытую ладошку Ней:
- Скальпель.
Традиционно первый разрез должен был делать оперирующий хирург, но в клинике Хауса ломали и эту традицию: поле готовили ассистенты.
Хаус в операционную не пошёл – у Хауса выдался плохой день, ему сейчас вообще идти куда-либо было проблемно – он обливался потом на диване в своём кабинете, разрываясь между соблазнами принять пару лишних таблеток или позвать Уилсон, чтобы вколол что-нибудь убойное и вырубил совсем.
Боль началась ещё ночью, разбудив его. Он лежал неподвижно до тех пор, пока во весь рост не встала перспектива намочить постель. После в течение четверти час он, сидя, боролся с соблазном плюнуть и намочить-таки её, но встал. Уилсон ещё спал, бодриться и выпендриваться было не перед кем, и до туалета он еле дополз, хватаясь за всё по пути: стены, притолоки, мебель, грязно ругаясь, мыча и постанывая – шёпотом, чтобы, опять же, не разбудить Уилсона. И дёрнулся, как от удара тока, от голоса, раздавшегося за спиной:
- Может, тебе сегодня полежать?
- Уилсон, блин! Я с тобой привычный спазм сфинктера уретры наживу!
- Насколько плохо? – «уретру» Уилсон проигнорировал.
- На восемь с половиной, как в крутом кино, - честно признался Хаус.
- Ты что-нибудь принял?
Хаус показал растопыренные рогаткой пальцы.
- Не ходи на работу. Отлежись.
- Ей всё равно, на работе болеть или дома. Там я хоть буду отвлекаться…
- Да ты же совсем идти не можешь. Хотя… - он запнулся на миг, и его лицо озарилось вдохновенной идеей, - хотя, можно и не ходить. Постой-ка… - с этими словами он вышел ненадолго и прикатил из спальни своё кресло-болид. – Ну, вот, смотри, какая крутая тачка. И ногу напрягать не нужно.
- А с лестницы меня кто спустит? Чейз?
- Я.
- Ты? – Хаус недоверчиво прищурился. Уилсон стоял перед ним, привычно чуть расставив ноги, уперев пальцы рук в крылья подвздошных костей. Без трости. Уверенно. Свободно.
- Ты выздоровел, чувак, - сказал Хаус с легчайшим оттенком зависти и более отчётливым – гордости. – Операция помогла, ты выздоровел.
Уилсон порозовел и нетерпеливо дёрнул головой:
- Ты кресло берёшь или нет?
- А ты куда торопишься? Хочешь загнать его в еВау?
- Не хочу опаздывать на утреннее совещание. Как и не хочу идти на него, не попив кофе.
- Так иди, вари его - чего ты тут-то завис?
Несмотря на заманчивость предложения, креслом Хаус не воспользовался – в покое нога не дёргала, но ныла мучительно, выворачивающее, и ещё неизвестно, что было хуже. Так что в больницу он отправился просто с тростью, но когда спускался по эскалатору, слегка оступился, и Уилсон увидел, как мигом выцвело в асфальт его лицо, а глаза покраснели и намокли.
- Тебе хуже с тех пор, как ты об решётку ударился, - сказал Уилсон. – Нужно сделать снимок – посмотреть, вдруг там субфасциальная гематома сформировалась или чего ещё похуже.
- Сто раз так было, и сто раз смотрели, - угрюмо откликнулся Хаус. – Ничего там нового нет, всё то же самое, тысячу раз виденное. Иди, проводи совещание – я не приду.
- Хаус?
Привычная настороженная тревожная интонация.
- Я в порядке. Просто нога болит. Нужен буду – я в кабинете.
Кроме совещательной комнаты с диваном и «колюще-режущей», у Хауса был небольшой приватный закуток в диагностическом блоке терапии – кабинет со столом, стулом, мягкой кушеткой и безликим рабочим компьютером. Туда он и направился, позволив лицу в отсутствии зрителей искажаться от боли при каждом шаге, там и просидел до полудня, занимаясь работой непривычной, но совсем не требующей движений – составлением индивидуальных планов ведения по картам, отобранным Уилсоном для исследования Воглера. Попутно он пересматривал свой прежний, уже завершённый, пакет документов по одномоментной пересадке донорских органов в многоцентровой хирургической операции на разных базах с интерактивной связью. Реципиенты, увы, не радовали, и Хаус предвидел провал, с которым даже на конференцию не заявишься, не говоря уж о серьёзной публикации. «Вот вам дилемма, - хмуро подумал он, подсчитывая коэффициент доказательности. – Строгий отбор для исследования с учётом всех параметров – тогда, конечно, результат будет выше ожидаемого – или всё-таки определённый уровень приблизительности с тем, чтобы охватить исследованием тех, для кого это, действительно, последний шанс». Он вспомнил о Леоне Харте: Леон не подошёл бы под более строгие критерии, и был бы обречён на пожизненный диализ – в лучшем случае, каждый третий день. А между тем сейчас он… - Хаус вызвал на экран данные по биохимии крови Леона, сделанные перед началом последнего диализа: креатинин около ста, мочевина - в норме, гемоглобин сто девять. И это после трёх дней без диализа. В прошлый раз на третий день креатинин был за сто восемьдесят. Так что очень-очень прилично. Можно попробовать ещё раз увеличить интервал, оставить по потребности и отменить совсем. И пусть летит в свой Ванкувер и играет респектабельного друга ненормального доктора. Уилсона? Хаус вспомнил, как Уилсон резко и нервно вскидывает подбородок, даже из инвалидного кресла умудряясь посмотреть на подчинённого свысока, прежде чем унизить какой-нибудь уничижительной репликой; как режуще вспыхивает его слёзная улыбка; как затапливает глаза тёмной смолой вины или тоски; как он отрывисто коротко смеётся какой нибудь его, Хауса, шутке и тут же дёргает головой, уводя взгляд. «Где ты, прототип респектабельного друга киношного доктора? Ты будешь смеяться, но я по тебе ужасно соскучился». Потом он вспомнил, как Уилсон стоял перед ним в ванне, чуть расставив ноги и утвердив растопыренные пальцы рук на гребнях подвздошных костей, и стало легче – может быть, всё наладится теперь, когда Уилсон может ходить, и ему не придётся задирать голову, чтобы посмотреть свысока – хватит и своих шести футов. Хаус чуть улыбнулся – и снова скрипнул зубами. Как же достала проклятая нога!
- Ну, как ты? – спросил Уилсон, входя – он сегодня даже без трости был. Зато со своими бабочками – кулоном и кольцом – тяжёлыми, из чернёного серебра с какими-то чёрными камнями – гематитами, что ли…
- Всё так же.
- Может, вырубить тебя? Поспишь, перезагрузишься…
Несколько минут назад Хаус сам об этом думал. Дух противоречия?
- Не надо. Сядь. Тебе на запрос из Франклина ответили?
- Ещё не смотрел - не успел. Утром лицензионная комиссия запросила о Лейдинге. Пришлось объяснять… - он устало потёр глаза.
- Жалеешь его? – спросил Хаус в упор.
- Жалею? – словно бы задумался Уилсон, но тут же отрицательно качнул головой: – Нет. Он себя сам закопал, своей гордыней. Это ведь недаром смертный грех Хаус – ты видишь? Не мог примириться с тем, что сам – не гений, что ребёнок умственно неполноценный, что мир не у его ног. Сломал себе жизнь, близких измучил, а теперь вообще…
- Жалеешь, - уверенно заключил Хаус.
– Ну и…
- Давай, полезай в почту, посмотри – может, там уже все наши разгадки.
Но Уилсон к разгадкам не торопился.
- Там операцию закончили твоему людоеду, - сказал он. – Тауб – король. Ювелир. Ему сам Томаш сказал, что…
- Стой-стой! – протестующим жестом вскинул руку Хаус. – Ты не то говоришь. Скажи, что должен.
- Ты был прав.
- Во-от…
- Я что-то про гордыню сейчас говорил… - улыбнулся Уилсон.
- Это не гордыня, Джимми-бой, это – объективная реальность, с которой мы вынуждены считаться.
- Ох, Хаус… Да хватит уже бодриться – смотри: ты мокрый весь. Не хочешь отключки, давай проводниковую сделаю. И надо всё-таки визуализацию.
- Да ты просто… ты… - начал Хаус, но прервал сам себя и махнул рукой, отпуская Уилсона за медикаментами для анестезии. А едва он вышел и отошёл подальше, запрокинул голову, зажмурил глаза и сквозь сжатые зубы негромко, но с чувством взвыл, содрогаясь от напряжения всего тела.
Стало чуть легче, но снова открыв глаза, он увидел в дверях перепуганного Орли.
- Стучаться надо, кемосабе, - резко сказал Хаус, поспешно возвращая на лицо человеческое выражение. – И вообще, почему вы шляетесь по больнице, куда хотите, как будто здесь работаете, а не просто надзираете за тем, чтобы Харт ваш вовремя глотал таблетки.
- Хаус, вам плохо? Позвать кого-нибудь?
- Мне хорошо. Это был оргазм – передёрнул тут на досуге в одиночестве. Ну, то есть, думал, что в одиночестве. Вам какого хрена надо?
Орли осторожно присел на стул у стола. Его глаза оставались обеспокоенными.
- Мы… наверное, скоро уедем с Леоном.
- Вам билет заказать или благословить?
- Я просто хотел поговорить о его перспективах… в медицинском смысле.
- Рожать ему нельзя – имейте в виду.
- Хаус!
- Простите, - выдохнул он, наогрызавшись, наконец, - Вы плохое время выбрали для разговора. И, в любом случае, я с вами разговаривать и права-то не имею. Вы – не Харт.
- Он мне соврёт - вот, в чём дело. Мне этот проект Бича принёс успех. Бешеный успех – с первого сезона, уже целая стопка договоров на использование бренда, рекламу. Я столько заработал, сколько раньше в руках не держал. А впереди ещё, как минимум, пять сезонов, и, насколько я знаю целевую аудиторию, это будет нарастать, как снежный ком – смогу купить свой Дьюма-ки. Харт всё это тоже понимает, и ради меня он будет себя насиловать. Он уже согласился сниматься во втором сезоне, со дня на день подпишет контракт. Неустойка там бешеная, извинительна только смерть, да и то приходится заполнять страховку… - Орли замолчал и передохнул.
- Чем-то мне это напоминает нашу встречу в аэропорту, - сказал Хаус. – Вы чего от меня-то хотите? Чтобы я его дублёром был? Я по внешним данным не подхожу – Уилсона просите.
- Если я сам разорву контракт, он не будет подписывать. Пойдёт в театр. Там спокойно. Там можно хоть каждый день на диализ ездить….
- Но вас это не устраивает?
- Это я вряд ли в театре кого-то устрою. Я – не театральный актёр, мне нужны крупные планы, а в театре своя специфика, там, кроме «кушать подано» я вряд ли что-то смогу.
- Да уж, по сравнению с Дьюма-ки перспектива так себе…
- Или тапёром в забегаловке. Клоун из меня тоже ничего…
- Тогда в третий раз спрашиваю: от меня-то вы чего хотите?
Вошёл с лотком в руках Уилсон и тихо встал у дверного косяка, не вмешиваясь и не афишируя себя. Орли, сидящий к нему спиной, его не заметил.
- Просто скажите мне, что вы об этом думаете? Сможет Леон сниматься или нет? Наплюйте на конфиденциальность, скажите, как есть. Это важно.
- Я не знаю, - сказал Хаус. – И никто вам не скажет – неужели вы думаете, что здесь собрались Нострадамусы? У вашего Харта такая болезнь, что и завтрашнее состояние под вопросом, а вы прогноза на всю вашу киношную карьеру хотите. Жертвуйте собой, если вам нравится, или жертвуйте им. Но не спрашивайте моего благословения ни на то, ни на другое – я не страховой агент.
- Не надо ничем жертвовать, - подал голос вдруг Уилсон, и Орли вздрогнул и обернулся.
- Не надо ничем жертвовать, - повторил Уилсон. – Ничто так не убивает желания жить, как сознание того, что ради тебя жертвуют. Предоставьте Леону самому выбирать. Не делайте этого за него.
- Да? А если он делает это за меня? Если он делает это ценой своего здоровья?
- А он, - сказал Уилсон, - не приходил ни к кому из нас спрашивать разрешения или требовать гарантий. Я так понимаю, он и у вас-то особо не спрашивал…
Орли уставился на Уилсона, приоткрыв рот, как будто до него слишком медленно доходил смысл услышанного. Вдруг его лицо исказилось какой-то внутренней судорогой, он вскочил со стула и быстро, прихрамывая, вышел мимо Уилсона, чуть ли ни толкнув его плечом.
- Я, может, зря? – неуверенно после паузы спросил Уилсон.
Хаус покачал головой:
- Не зря.
- Я какой-то злой стал… - проговорил Уилсон полувопросительно, ставя лоток на стол.
- Ты всегда таким был. Просто скрывал.
- Всегда был злым?
- Ты не злой.
Уилсон вздохнул и взял в руку шприц:
- Давай задницу – начнём с малого…
После пары инъекций обезболивающего коктейля авторства Уилсона боль стала отступать, сменяясь, как обычно в таких случаях, сильнейшей сонливостью.
Как человек, страдающий хронической болью и, в связи с этим, приступами бессонницы, лучше всего Хаус спал в неурочное время и в неожиданном месте. Об этом знали, и даже Кадди некогда сквозь пальцы смотрела на его привычку урвать часок-другой сна на работе. Уилсон же, скорее, осуждал, как вообще осуждал любой исходящий от Хауса беспорядок. Но это было раньше, ровно до тех пор, пока они не съехались в одну квартиру. До тех пор, пока самому Уилсону не пришлось лежать в своей комнате без сна, тревожно прислушиваясь через тонкую перегородку к неровному тяжёлому дыханию мучающегося от боли, но при этом отказывающегося от любой помощи Хауса – иногда ночь напролёт. Случалось, что после выматывающей боли и бессонной ночи Хауса глухо рубило уже часов в семь утра, за несколько минут до звонка будильника. Тогда Уилсон прокрадывался в душную, пропахшую потом спальню, где бельё на постели было скомкано и скручено самым невообразимым образом, подушка валялась на полу, а пустой флакон из-под таблеток перекатывался под ногами. Хаус крепко спал, бледный, с прилипшими ко лбу влажными прядями, нередко ещё и с кровяными точками на искусанных губах, расслабленно приоткрывшихся во сне. Уилсон в таких случаях тихо приотворял окно, если позволяла погода, аккуратно, но тщательно укутывал Хауса, мокрого, как мышь под дождём, пледом, чтобы не озяб, выключал будильник и оставлял измученного друга отсыпаться - благо, теперь он мог себе позволить это проделывать, сколько угодно, будучи главврачом больницы.
Хаус не злоупотреблял – появлялся не позже одиннадцати утра – чаще раньше, но весь день оставался расслабленным и непривычно уступчивым, даже, пожалуй, как это ни странно звучит в его отношении, заметно благодарным Уилсону за эти несколько часов покоя. Во всяком случае, в такие дни из него можно было попытаться вытянуть бонусные уступки и компромиссы, не рискуя нарваться на очередной залп злого сарказма.
Так и сейчас, почувствовав стихание боли, Хаус привычно «поплыл», с трудом фокусируя мысли и разлепляя веки.
- Засыпаешь? - мягко спросил Уилсон, сворачивая жгут и закрывая колпачком иглу.- Давай, подремли полчасика, перезагрузись.
- Что ты там мне вколол? – безнадёжно спросил Хаус – безнадёжно потому, что Уилсон рецептов своих «коктейлей» не выдавал. А может быть, как он иногда начинал подозревать, и не имел, смешивая ингредиенты каждый раз по новому наитию. Удачно, как правило.
- Витаминки, - сказал, улыбаясь, Уилсон. – Спи.
Хаус послушно вытянулся на диване, и, уже путая сон и реальность, спохватился:
- Эй! Не трожь мой ноут, стеклянный глаз дня!
- Коломбо с Мата Хари скрестил? Круто! – одобрил Уилсон, пододвигая к себе его ноутбук.
- Ты мне зубы не заговаривай. Кто тебе сказал, что можно трогать чужую вещь?
- В моём жёсткий диск накрылся. Сейчас с ним техник возится. Не жадничай.
- Это твои проблемы, что там у тебя чем…слышь, ты… Уилсон…
- Да спи ты уже, - отмахнулся Уилсон, который, похоже, на этот раз добавил в свою адскую смесь что-то поубойнее кеторола.
Хаус ещё раз вяло попытался защитить свою собственность, но ему, похоже, стало что-то сниться, и он отвлёкся.
Через несколько мгновений Уилсону стало понятно, чем вызван приступ жадности Хауса. Вкладка почтового ящика была открыта. Уилсон не имел талантов хакера, как сам Хаус, вскрывавший всю его информацию при желании в два-три клика. да особо и не стремился к этому. Но зачем отказываться от того, что плывёт в руки? Он поспешно развернул вкладку и без зазрения совести стал просматривать почту Хауса, проходя по ссылкам.
И тотчас покрылся холодным потом. Неизвестно, что там наколдовал в начинке ноутбука ушлый Медет, но Уилсон запросто зашёл с ноутбука Хауса в свои собственные папки, не только сетевые, но и хранящиеся под паролем на том самом жёстком диске, который отказался запускаться с утра. Сейчас он свободно предоставлял свои файлы для просмотра. Впечатление складывалось такое, что Медет поставил Хаусу не хакерскую игрушку, а полноценное шпионское оборудование, да ещё и не из самых устаревших. Если так же свободно Хаус может обшарить компьютер Воглера, появлению дамы в алом автомобиле удивляться не приходится – ну, как владелец компьютера мог что-то заподозрить... «Да нет, - сам от себя отмахнулся Уилсон. – Ну, паранойя же! Тут что-то другое». Разумеется, он не пропустил мимо ушей знакомую фамилию дамы: Спилтинг, здесь чувствовалась стопроцентная связь с прежним воглеровским партнёром. Кто она ему? Родственница? Жена? Дочь? Уилсон совсем было собрался пошарить в сети в поисках нужной информации, как Хаусу в почту упало письмо из лаборатории: «Результаты ДНК-теста». Тактичность и усвоенная с детства привычка не совать нос в чужую корреспонденцию проявлялась у Уилсона во всех случаях, кроме этого: в отношении друг друга Хаус и Уилсон свято соблюдали кодекс полного и безжалостного вмешательства, поэтому ничтоже сумняшеся Уилсон кликнул по письму, вскрывая его. В письме содержался ответ на частный запрос : «присланный образец А исследован на совпадения с образцом В, исходя из стандартного оценочного комбинированного индекса, вероятность отцовства около 96%, то есть отцовство А по отношению к В не может быть исключено. Отсутствие ДНК-материала матери увеличивает погрешность на… и несколько цифр и символов». К письму прилагалась квитанция на оплату услуг, не покрываемых страховым минимумом.
Уилсон нахмурился, обдумывая очередную загадку: за коим чёртом Хаусу потребовалось устанавливать чьё-то отцовство, притом делая это не бесплатно через официальный запрос больницы и страховку, а частным порядком, оплачивая из своего кармана не особо дешёвый анализ?
И если сначала ему сделалось просто непонятно и любопытно, то по некотором размышлении он испугался, особенно вспомнив слова Ней про буккальный соскоб мальчика, который был с Малером. Она тогда ещё удивилась, что Хаус вдруг взял тест на ДНК, но сказала, что это его дело. Уилсон не был ни плохим врачом, ни тугодумом, складывать мозаику у него обычно получалось, но сейчас складывающаяся мозаика выходила такой, что по спине у него проворно забегали мурашки. Он вспомнил особый интерес Хауса к серповидноклеточной анемии у Малера и слова Корвина об эксклюзивности в отношении неё негроидной расы. Он и сам знал об этом – о том, что, хотя правил без исключений не бывает, серпоклеточная анемия всегда заставляет задуматься о примеси негритянской крови даже у самого белого человека. Старик Малер выглядел серым из-за дыхательной недостаточности, но черты лица его вполне подходили мулату, его внук – или кем там он ему приходится – сразу поступил в детское отделение. Уилсон его толком и не видел. Он, разумеется, помнил, что этот мальчик – ребёнок погибшей Айви. Айви, с которой у него «было», да и по срокам могло бы подойти, если бы не тёмный цвет кожи ребёнка. Когда опекун мальчика звонил из Ванкувера, это обстоятельство сняло все вопросы, но теперь… Он задумался: а насколько темный? Реальный афроамериканец? Мулат? Квартерон? Айви была губастой, курносой, с крупными чертами лица. Волосы прямые и светлые, но кто их, женщин, знает при современных методиках выпрямления и окраски. Кожа её выглядела никак не тёмной, но всё-таки смуглой, хотя, впрочем, может быть, это был обычный загар – Айви не любила тесноты и духоты помещений, почти постоянно торчала на воздухе, гуляла, каталась на лыжах, и его приохотила. Цвет лица у неё был отличный – топлёное молоко. Долго топлёное. Но если в ней всё-таки была негритянская кровь, это означало нечто сейчас очень существенное: для того, чтобы родить ребёнка с тёмной кожей и характерными чертами лица, ей необязательно нужен был темнокожий партнёр – достаточно человека с такой же минимальной примесью африканской крови. А самое поганое, что, судя по интерпретации лабораторных результатов, точного ответа на поставленный вопрос так и не дашь. Есть ноль, есть девяносто девять и девять – там всё практически однозначно. Как реагировать на чёртовы 96%? Утешиться мыслью, что, в конечном итоге, все люди братья, и Айви могла переспать с другим «братом», причудами судьбы происходящим с Уилсоном от общего недалёкого предка? Или вот что теперь думать? Расовые признаки кодируются полигенно, большинство негриятнских аллелей доминирует, но… огромное «но». Процесс наследования так сложен и многогранен, что его история знала сюрпризы – от детей-альбиносов в чернокожих семьях до обратной ситуации. А что, если…
Уилсон более-менее отчётливо представлял свою родословную только по материнской линии, по Ариманам, Радовичам, Джойсам и Эверсам. Из Уилсонов он знал только деда. Кровь в нём текла с сильной примесью сынов израилевых, и, надо полагать, была в восторге слиться с кровью Ариманов. А вот бабка отца… Она рано умерла, Джеймс её никогда не видел, но знал, что воспитывалась она где-то в приюте при миссии. Где? Что за миссия? Никогда он этим особо не интересовался, но не в неё ли у отца всегда была особая южная пластика движений и любовь к классическому джазу, к Армстронгу и Эллингтону, к блюзовым композициям, которая и ему передалась?
Уилсон потёр ладонями лицо. Едва ли кто-то сейчас, после смерти родителей, мог бы ответить ему на эти вопросы. Но на один, самый животрепещущий, кое-кто, не в меру любопытный, мог, и Уилсон затеребил Хауса:
- А ну, проснись! Давай-давай, интриган хренов! Продери глазки – я тебя спросить хочу.
- Ну? – недовольно промычал Хаус, с трудом разлепляя веки.
- Ты чей тест на отцовство заказывал? Это про него в амбулаторном говорили, что ещё не готов, когда ребёнка хотели переводить? Готов. Вот, на почту к тебе пришёл.
- А ты зачем в мои письма полез? – добродушно поинтересовался Хаус.
- За тем же, за чем и ты всегда в мои лезешь.
Хаус зевнул.
- Ну, и чего там?
- Девяносто шесть процентов совпадения, - трагичным голосом сообщил Уилсон.
- Чушь, - буркнул Хаус. – Коновалы. Так вообще не бывает. Руки надо было мыть, прежде чем за пробирки браться.
- Хаус, чьи образцы? – угрожающе надвинулся Уилсон.
- Ну, один твой, а другой – ты уже догадываешься - этого негритёнка Малера.
- Хаус… Из-за серповидных эритроцитов?
Хаус снова зевнул – на этот раз притворно.
- Из-за них и из-за твоей привычки к безудержному кобеляжу. Да ты чего погрустнел? Интерпретация, сам видишь, кривая. Фактически мы там, где и были.
- Фактически?! – рявкнул Уилсон, испытывая желание хорошенько потрясти расслабленного Хауса за воротник.
- Девяносто шесть – бред. Такой процент – это как с закрытыми картами. Может быть, может не быть. Как на кофейной гуще – с той же точностью. Пожалуй, не стоит оплачивать эту палёную ксиву – как думаешь?
Намеренное употребление тюремного жаргона подняло градус бешенства Уилсона до верхнего предела ртутного столбика.
- А ты меня спросил?! – заорал он, гневно сверкнув глазами и прихватил-таки Хауса за рубашку. – Ты меня хотя бы в известность поставил, что собираешься это сделать?
- Спросил. Давно уже, - невозмутимо кивнул Хаус, высвобождая из его руки свой воротник. - Если помнишь, ты этот тест сам собирался сделать, я тебя отговорил, когда узнал, что мальчишка с чернокожинкой. Но если чернокожинка от матери, а не от предполагаемого спермодонора, то… всё возможно, Уилсон.
- На девяносто шесть процентов?
- Это да, анализ не очень. Но вообще-то, если хочешь, можно повторить. Только оплачивать уже сам будешь. И лучше в другой лаборатории.
- Да пошёл ты, - растерянно и бессильно пробормотал Уилсон.
Хаус, оставленный в покое, закрыл глаза и снова размеренно засопел, а Уилсон остался сидеть, тупо глядя в монитор, с ощущением, что всё это уже с ним было. Та подстава Хауса с якобы внебрачным сыном, окончившаяся так бесславно и, слава богу, так благополучно. Что бы он ни говорил тогда Хаусу, у него от сердца отлегло, когда мальчик оказался актёром. Но что он теперь должен делать? Повторить тест? А если тест ничего не прояснит? А если тест подтвердит его отцовство, что он будет делать? Усыновлять и воспитывать? Темнокожего мальчишку, которому ещё и года нет? О, господи! – Уилсон поднял глаза к потолку, как будто там реально было, к кому обращаться.
На потолке набухало каплей тёмное пятно…
- Да чёрт побери! – Уилсон поспешно вскочил. Похоже было, что в реанимационном отделении прорвало трубы, но сейчас это его порадовало: конкретная сиюминутная проблема отвлекла от более глобальной. Он схватился за телефон:
- Венди! Нас топит. В ОРИТ. Живо монтёров в «В» - зону третьего этажа! Где охранники? Где персонал? Что там происходит?
Пока он своей всё ещё неуверенной походкой недавнего паралитика добрался до лифта, прошло минуты три – не меньше. В реанимационном отделении на полу была вода, Тауб и Чейз, ругаясь, на чём свет стоит, спасали дорогостоящую чуткую аппаратуру, а сантехник в синей робе обслуживающего персонала, вынимал стенные панели, чтобы добраться до источника протечки.
- В операционной гаснет свет, – заметив босса, громко вслух высказался Чейз, - в реанимации льётся вода… Виноваты подрядчики или у нас тут геопатогенная зона?
- Электропитание отключили? - спросил Уилсон, не отвечая на выпад.- Если замкнёт проводку, сваркой не отделаемся.
- Первым делом, - заверил Чейз. – С этого начали.
- Хорошо ещё, что палата пуста, - пропыхтел Тауб, старательно толкая к выходу аппарат жизнеобеспечения «сердце-лёгкие», тяжёлый и громоздкий.
- Здесь всё новое, больнице несколько лет всего, трубы качественные, - сказал Уилсон сантехнику. – Определите причину протечки – я должен знать. Я оплачивал подряды, я принимал работу, если меня где-то надули, я хочу понять, где.
Прибежали Ней и уборщики с вёдрами и тряпками.
- Кто первый увидел это безобразие? – спросил Уилсон.
- Я, - поднял руку, как на уроке, Тауб. – Я был через две перегородки, в гнотобиологии, услышал такой звук, как будто металл по металлу, ещё удивился, потому что знал, что в ОРИТ сейчас никого. Решил посмотреть. Захожу - прямо из панели бьёт струя. На полу уже лужи. Ещё ничего не успел сделать, как Чейз зашёл, тут же бросился к щитку, а мне кричит: «Аппаратура!» Потом постовая сестра побежала за Ней, а слесарь сам пришёл.
- Я не сам пришёл, поправил слесарь. – Меня Венди вызвала…. Всё, я перекрыл вентиль – это горячий стояк, на сейчас закреплю хомут, если вдруг понадобится срочно реанимация, позже придётся перекрывать в подвале и варить. И вы, босс, на подрядчиков зря грешите. Это диверсия, а не случайность.
- Что? – не сразу понял Уилсон.
- Злостное хулиганство. Вандализм – вот что. Кто–то нарочно пробил трубу прямо сквозь панель.
- Не может быть! Что вы такое говорите! Ерунда какая!
- Я – не слепой, - обиделся слесарь. – Вот труба, вот панель. Вот дырки. Напротив друг друга. Говорю вам, это кто-то нарочно сделал.
- Ну, точно, геопатогенная зона, - заключил Чейз. – Может, молебен отслужить?
- Лучше полицию вызвать, - предложил Тауб.
- Подождите. Не надо пока ни того, ни другого, - Уилсон в замешательстве потёр лоб. – Тауб, когда шёл сюда, никого не видел?
- Никого.
- Значит, он ушёл в другую сторону, к эскалатору. Ты говоришь, услышал звук. Это что было скрежет? Удар?
- Скорее, удар. Приглушенный. Но металлический.
- Так вот это и был тот момент, когда он пробил трубу. Сколько времени прошло между тем, как ты услышал, и тем , как вошёл.
- Минут пять?
- Пять минут, чтобы пройти пол-коридора?
Тауб упёр руки в бока и укоризненно посмотрел на Уилсона.
- Я, - веско сказал он, - не сторож. Не охранник. В гнотобиологии я работал. И сначала закончил свою работу, а потом пошёл посмотреть, что там зашумело.
- А ты? – повернулся Уилсон к Чейзу.
- А я ничего не слышал – я хотел забрать пульсоксиметр в операционную – зачем ему валяться в пустой палате, у меня на три часа плановая, и Колерник в соседней будет делать – так чтобы не вырывать друг у друга…
- Ясно. Заканчивайте тут, - велел он слесарю и уборщикам и покинул затопленный ОРИТ в совершенно раздёрганных чувствах. Его больница, его «Двадцать девятое февраля» - нет, по сути не его, конечно – Хауса, но… Сначала уголовники, потом эта история с бактериологическим оружием из Азии, сумасшедшая с ножом, двойное убийство, покушение, снова убийство, диверсия… Он хотел просто работать – спокойно, продуктивно. Хотел, чтобы в «Двадцать девятом» сложился коллектив, которому можно доверять, без лишней бюрократии, без мышиной возни, чтобы было интересно, велась научная работа. Чтобы Хаус мог решать головоломки, а он, Уилсон, просто быть рядом, работать, лечить… Где начало всей этой цепочки цепляющихся друг за друга событий? Они нагромождаются друг на друга, подстёгиваемые повторяющимся местоимением «который», как в детском стишке про дом построенный Джеком. «Вот дом, который построил Джеймс, - насмешливо подумал он, имея в виду себя. – А это ещё неизученный вирус, который ввезён был подпольно и вырос - в доме, который построил Джеймс. А это – недавно рождённый ребёнок, под спецнаблюденьем буквально с пелёнок, поскольку в её организме был вирус, который ввезён был подпольно и вырос – в доме, который построил Джеймс». Выходило складно – Уилсон даже рассмеялся. Но настроение его не улучшилось, и мысли не сделались веселее.
Стоило поговорить об этом с Хаусом. Так что, оставив ОРИТ, он направился к лифту и снова спустился на свой этаж.
- Доктор Уилсон, - окликнула Венди. – Ну, что там?
- Трубу прорвало, - буркнул он, не вдаваясь в подробности.
- Вас какая-то женщина искала, - вспомнила Венди.
- Какая женщина?
- Не знаю, она не захотела назвать себя. Я бегала за слесарем, когда вернулась, она как раз выходила из кабинета доктора Хауса. Я спросила, что ей нужно, она сказала, что представляет фармацевтическую компанию, и что ей нужен главный врач, но раз у нас такая проблема – авария или что там – она зайдёт в другой раз.
- Авария или что там… - повторил задумчиво Уилсон. – А откуда она узнала про аварию или что там? Ты ей сказала?
- Да я не помню, - пожала плечами Венди. – Да нет, зачем мне ей это говорить? Но я могла в селектор говорить – я же вызывала техников, уборщиков… Это важно?
- Да нет… - Уилсон сам не мог понять, почему вдруг зацепился за такое рядовое происшествие: ну заходил фармпредставитель, ну, не захотел ждать – мало ли их ходит по больницам, особенно таким, как «двадцать девятое» - так сказать «процессуально самостоятельным». И всё-таки некий червячок внутри шевельнулся, но он загнал его глубже и пошёл к Хаусу рассказать о пробитой трубе.
В кабинете Хаус лежал на полу около дивана без сознания, на голове у виска кровоточащая ссадина, и валяющаяся рядом трость тоже со следами крови – видимо, ею и врезали.
Уилсон ахнул и бросился рядом с ним на колени, сразу быстро ощупал череп на целостность, опасаясь, чтобы не заскрипело, не подалось под пальцами. Хаус застонал, приоткрыл мутные, как запотевшее стекло, глаза, попытался мотнуть головой, но его стошнило.
- Тихо ты, не крутись, - придержал его Уилсон.- Что помнишь?
- Ничего не помню. Что случилось?
- У тебя классический сотряс. Тебя по голове ударили – похоже, твоей же тростью. На ней кровь. На голове у тебя – тоже.
- Кто ударил? Зачем? Я спал…
- Не знаю пока. Давай-ка, - Уилсон подставил плечо. – Цепляйся – я тебе помогу на диван перебраться.
- Сам справлюсь, - ожидаемо заерепенился Хаус.
- Тебя уже разок вырвало, самостоятельный. Держись за меня, сказал!
Он взгромоздил Хауса на диван и только теперь увидел ещё одну перемену в кабинете: ноутбук Хауса, который он оставил на столе открытым, выбегая, чтобы разобраться с протечкой, исчез.
- Хаус… - растерянно сказал он. – Ноут.…
Хаус дёрнулся было встать, но замычал и схватился за голову.
- Лежи, не вставай – что ты сейчас, в погоню, что ли, бросишься? – досадливо одёрнул его Уилсон. Досада, понятно, была не на него – скорее, на себя. Комбинация на уровне начальной школы: его выманили из кабинета, устроив потоп над головой – классика жанра «пьяный сосед забыл воду в ванной» - сценаристы голливудских полицейских сериалов этот предлог уже до дыр затёрли; Хауса треснули палкой по башке, а ноутбук просто взяли и вынесли. Вместе с супер-пупер-крутой шпионской программой Медета. В не очень большом кейсе. Как у… как у представителей фармацевтических компаний… Точно! Эти всегда с кейсами и с ноутами в них – показывают рекламные ролики, записи каких-нибудь брифингов, экспертных советов. Где нужно прятать лист? В лесу.
- Подожди меня – я сейчас, - бросил он Хаусу и выскочил из кабинета.
- Венди, что за женщина была? От какой фармкомпании? Она точно от фармкампании? Ты её раньше видела?
- Не видела, кажется. Ну и что? Обычный представитель от «Истбрук - Фармасьютиклз». С бейджиком, с кейсом – как обычно…
- Подожди… Как так? Почему «Истbrук фармасьютикls»? Мы же с ними сотрудничаем, исследование проводим…
- Ну да, я знаю, - с недоумением пожала плечами Венди - зашкаливающее возбуждение Уилсона, похоже, вызвало у неё оторопь.
- Да так не должно быть, понимаешь? Представитель препаратов на реализацию не приходит туда, где ведётся спонсируемое исследование, без регламента протокола. Это считается неэтичным.
- Почему? – ещё больше удивилась помощница.
«Потому что перпендикуляр», - чуть не сорвался Уилсон, но сдержал себя – Венди-то уж точно не была ни в чём виновата.
- Как она выглядела, эта представительница?
- Ну… эффектная женщина, лет тридцати, афроамериканка…
Уилсон, не дослушав, бросился на улицу. Он почти не сомневался, что увидит отъезжающий красный «понтиак», хотя умом понимал, что времени прошло слишком много, и таинственной афроамериканки след простыл. На бегу ещё успел порадоваться, что его собственная программа реабилитации действует, похоже, безотказно – вон как его гоняет на адреналине с этажа на этаж, вся неуверенность походки исчезла, как по волшебству. «Адреналин – великий врач», - подумал он, вспомнив заодно, как Хаус, припадая на больную ногу, бежал к нему по обледеневшему мосту в дождь, когда чёрный джип с четырьмя уголовниками, перевернувшись, слетел в жидкую грязь и мгновенно погрузился кверху колёсами. Хаус не мог, совсем не мог бегать, а к нему бежал. «Я не зря его оставил там одного? – мелькнуло, но он тут же успокоил себя. – Ноут они забрали – больше им ничего и не нужно было. Они убрались», - хотя кто такие «они» мог сформулировать очень приблизительно.
Красный понтиак, однако, был ещё здесь – выруливал со стоянки. Здесь же были и Орли с Хартом, возвращавшиеся после очередного диализа и обследования и собравшиеся было садиться в припаркованную машину – арендованную, скорее всего – но замершие при виде автомобиля «представительницы фармацевтической компании» с приоткрытыми ртами, как две нелепые фигуры в синхронном танце.
- Стой! Стой, святое дерьмо! – заорал Уилсон, бросаясь автомобилю наперерез, но реабилитационная программа таки-подвела - он споткнулся на ровном месте, запутался в ногах и полетел, обдирая ладони и коленки, на гаревое покрытие больничной гостевой стоянки.
Дальнейшее позже представлялось ему, как в замедленной съёмке или во сне. Красный «понтиак» победоносно развернулся, собираясь уже дать газу, как вдруг с оглушительным хлопком на его месте взметнулся язык пламени, обломки свистнули в разные стороны, как пули, мгновение тишины запредельного торможения слухового анализатора, а потом звучащий мир рухнул на Уилсона треском пламени, криками, звуком бегущих шагов, воем потревоженных противоугонных сирен и треском мобильных камер – досужие зеваки спешили заснять инцидент для своих блогов.
Он только начал подниматься с земли, как его подхватил и помог встать Леон Харт. Орли, в первый момент впавший в короткое оцепенение, «отмер» и вместе с парой других свидетелей происшествия бросился к горящему автомобилю в наивной надежде ещё чем-то помочь водителю.
- Нет! Стойте! – крикнул им Уилсон – он подумал, что взрыв мог быть не последним. – Не подходите к машине – нет там живых! Слышите вы? Это опасно!
Но эти трое его не послушались, и он тогда тоже полез, на ходу объясняя, почему лезть не следует.
- Если это было взрывное устройство, мог ещё остаться невзорвавшийся бензин, и он…
Словно иллюстрируя его слова, повторно рвануло в багажнике, но не сильно, только крышка багажника отлетела и звонко грянулась о землю.
«Запасная канистра, - подумал Уилсон. – Пустая или почти пустая – это пары бензина взорвались».
Машина горела. С сиреной подлетели пожарные, ещё через секунду – копы.
Труп женщины за рулём почти не пострадал – только два осколка пластика врезались сзади в шею и в правый висок, да ещё обращённая в салон часть головы обуглилась и некогда чёрные кудри сделались ржавыми от температуры. Она была всё в том же красном летнем пальто и чёрных колготках, совершенно расплавившихся и смешавшихся с кожей.
Орли на подгибающихся ногах сделал несколько шагов в сторону, и его стало рвать. Леон, оставив Уилсона, поспешил ему на помощь. Уилсон опустил взгляд – брюки на коленях превратились в совершенные лохмотья, сквозь которые виднелись кровавые ссадины, ладони он тоже ссадил до крови. «Надо себя в порядок привести, - подумал он, - пока копы не пристали». Насчёт того, что копы «пристанут» у него даже сомнений не было – половина больницы видела и слышала, как он пытался догнать машину, мгновением позже взорвавшуюся. Его обязательно спросят об этом, и надо заранее продумать ответ.
- Это была она? Та идиотка, которая тебе крыло помяла? – услышал он громкий голос Хауса, который, услышав звук взрыва, понятно, не улежал, и теперь всё ещё бледный, шатаясь, вывалился из дверей больницы.
Это была подсказка. Умница-Хаус вспомнил его легенду и удачно и к месту применил. Теперь объяснение с копами могло сойти куда легче. «Надо только реально царапнуть крыло на всякий случай», - подумал Уилсон.
- Не помяла – поцарапала. Да мне что, до этого крыла, что ли, теперь! - возмутился он так реалистично, что Орли бы позавидовал. – Ты же видишь, что тут творится! Её убило взрывом сразу. Кошмар какой! Это что, теракт?
- «Теракт», - передразнил Хаус. – Если она так же следила за исправностью топливного шланга, как парковалась, Бен Ладен мог не беспокоиться. Вернись внутрь, здесь врач не нужен, тем более онколог, а тебе надо штаны переодеть, не то ты на гамена похож. И обработай мне, наконец, чёртову ссадину, пока тебя в бумажках не зарыли… - и поделился с обернувшимися на его громкий голос – Треснулся о створку антресолей – издержки моего атлетического сложения. Полная больница эскулапов – некому коллеге голову йодом намазать – все папарацци заделались. Вернитесь уже на рабочие места – хватит отбивать хлеб у профессионалов. Если вы понадобитесь, вас арестуют.
Собравшуюся к месту происшествия и уже приличную толпу несколько ошеломили его развязный тон, его невозмутимость, его цинизм, его нежелание вместе со всеми ужасаться и восклицать, его перетягивание одеяла на себя. Но всё это было настолько его, хаусовским, настолько привычным и обыденным для команды «Двадцать девятого февраля», что не только не вызвало отторжение, но и как-то утишило, успокоило всё, как опущенный на струны модератор. Вокруг него сразу образовалась некая зона относительного штиля, где и камеры перестали щёлкать, и возгласы снизили амплитуду до минимальной. И Хаус, словно осознавший свою миссию завершенной, выронил трость и рухнул на гаревое покрытие без сознания.
- На МРТ структурных повреждений нет, - сказал Кир Сё-Мин в микрофон.
- Я вам в десятый раз говорю, идиоты, - голос Хауса звучал глухо, искажённый переговорным устройством, - у меня просто на пару секунд потемнело в глазах. Сколько можно меня по этому поводу мариновать?
- Пару секунд? Ты больше десяти минут в себя не приходил! – возмутился Уилсон. – Может, ещё КТ сделаем?
- Ты сейчас просто перечисляешь все методы исследования, какие вспомнишь?
- Так, стоп! – насторожился Сё-Мин - А тут у нас что? Вам ломали череп, Хаус? Давно?
- Весной девятого года, если я правильно помню. Височную кость. Потом ещё лабиринтит был – лечился левофлоксацином. К этой ссадине отношения не имеет.
- Как это случилось? Достали кого-то всерьёз или в аварию попали?
- Вроде того, - откликнулся Хаус, не уточняя, вроде первого или вроде второго.
- Ну что ж, я вижу эту старую мозоль, - приглядываясь к экрану, сказал Сё-Мин, но нового, думаю, ничего не прибавилось. В этот раз насколько сильным был удар?
– Ну, где-то примерно, как если бы палкой по голове хватили… С женской силой – не мужской, - подумав, уточнил Хаус.
Уилсон не поперхнулся при этих словах только потому, что успел сгруппироваться и напомнить себе, что ожидать от Хауса можно, чего угодно.
- Ну, тогда ничего страшного, думаю. Сотрясение, а последующий обморок от перепада давления. Местно – обрабатывать, назначу пару курсов спазмалитиков и ноотропов, и полежишь.
- Фуфломицинов?
- У вас тут, в Штатах, всё фуфломицины, кроме того, что вы с Уилсоном сами глотаете, - отбил Сё-Мин. – У вас и озельтамивир фуфломицин. А у нас работает. И церебролизин работает. И дураков, кстати, меньше.
- Зато эмигрантов у нас ваших куда больше, чем наоборот.
- А это хорошо, - сказал Сё-Мин. – Эмиграция в США из России повышает ай-кью обеих стран.
- Ты же понимаешь, что сейчас против ветра плюнул? – спросил Хаус.
- Меня вынудили переехать. Мог бы на исторической родине баранов пасти.
- Достойное занятие, ничего не скажешь!
- А ты шашлык бараний ел?
- Туше! – засмеялся Хаус.
- Всё, вылезай оттуда. Разлёгся. Я сканер уже давно выключил.
- Прикинь, я заметил. Ничего не крутится и не стучит.
- Такой тест. Если бы крутилось и стучало, я бы тебя в неврологию ещё на пару дней запер.
- Ну, всё в порядке? – подал голос Уилсон.
- Почти, - Сё-Мин щёлкнул тумблером и обернулся к нему с лицом настолько мрачным и серьёзным, что у него душа в пятки ушла.
- А что… не в порядке?
- А не в порядке то, что мне позвонили пару минут назад и сообщили о скоропостижной смерти Медета.
Уилсон схватился за стол, потому что снова, как в дни паралича, ослабели ноги.
- О смерти? – переспросил он дрогнувшим голосом. – А…почему?
- Самая естественная смерть. Тромбоэмболия лёгочной артерии. Был здоров два часа назад – и ага. Ну, ему не семнадцать лет, люди смертны. Бывает…, - и продолжал смотреть в упор тяжёлым взглядом своих узких прицельных глаз.
Уилсон переглотнул слюну, сделавшуюся вязкой и колючей.
- Вы заигрались с огнём, мальчики, - сказал Сё-Мин. – Мне плевать на ваши забавы с Воглером, и Медет, конечно, сам дурак, но вы мне нравитесь, поэтому просто по-дружески предупреждаю: естественная смерть – самое естественное дело. И палкой по башке стучать не придётся. Только на могиле напишут, как в одной нашей старой кинокомедии: «Я слишком много знал». Доходчиво говорю?
Уилсон кивнул, всё ещё не в состоянии нормально глотать.
- Микрофон я выключил, поэтому твой авантюрный приятель меня сейчас не слышит – донеси до него уж как-нибудь сам эту мысль. Мне кажется, на спасение и улучшение твоей жизни потрачено слишком много сил и средств, чтобы посылать их псу под хвост ради удовольствия поиграть в шерлоков холмсов.
- Подожди… - Уилсон помотал головой, собираясь с рассыпавшимися мыслями. – Медет… Кто его? Ваши?
- Наши? Я тебе прямо нижайше благодарен за причисление меня к лику этого ордена, - шутовски поклонился Сё-Мин. – Наши или ваши – в любом случае, это те люди, чьи имена не соответствуют метрическим, а одежды без ярлычков.
- Но какое им…
- …дело до ваших игр? – подхватил Кир. – Никакого, эта мышиная возня их не касается, но кретин Медет – нехорошо так о покойных – поставил Хаусу на гаджет списанную игрушку для взрослых мальчиков. Мало того, что её мгновенно вычислили, она ещё попала в бесконтрольные руки представителя крупной фармацевтической корпорации и чуть не засветилась в криминальной истории. Благодаря вашему ротозейству, милые мои пинкертоны, и возноси хвалу своему Яхве, или кто там у вас в авторитете, за то, что в итоге трупов только два, а не четыре. Впрочем, ещё не вечер, чтобы ты знал.
Уилсон дрожащей рукой вытер пот со лба.
- Ты так говоришь…
- …что это тебя пугает, – снова подхватил Кир. – Вот и хорошо, что пугает. Я ничего не знаю наверняка, Уилсон, слишком далёк сейчас от этого котла. Но я в нём двадцать лет варился, поэтому не могу не иметь кое-каких соображений.
- Почему ты говоришь об этом со мной, а не с Хаусом?
- Потому что ты разумнее. Потому что ты трусливее. Потому что ты имеешь на него больше влияния, чем он на тебя. Сейчас, во всяком случае. Потому что для тебя жизнь – слишком большая ставка в любой игре. Потому что ты менее азартен, лестно тебе всё это или нет... А теперь иди, нажми кнопку и выдвинь платформу, пока твой приятель сканер не разнёс.
Действительно, Хаус уже громко интересовался, чем они занимаются и цитировал статью, определяющую меру наказания за насильственное удержание заложников.
Уилсон покинул аппаратную, но на его лице всё ещё оставалось озадаченное выражение, которое не ускользнуло от Хауса.
- Или ты у меня рак мозга нашёл, или вы там с Киром шептались о бомбе, заложенной в мой ноутбук, - сказал он, внимательно приглядываясь к Уилсону.
Уилсон поперхнулся слюной.
- Угадал? Или у тебя позднее осложнение операции и что-то с глотательным рефлексом?
- Нам нужно поговорить, - выдавил из себя Уилсон.
- Тебе твой-то ноут починили? Из «Силиконовой долины» писем нет?
- Я ещё не видел. Хаус, нам нужно поговорить.
- Прямо здесь?
- Нет, не здесь. И лучше вообще не в больнице.
Хаус, видимо, наконец, проникся серьёзностью его тона и тоже нахмурился:
- Что случилось?
- Я же сказал: не здесь. Пойдём к «Китайцу».
«Китайцем» они оба называли полуподвал в соседнем квартале «Митан де вийдао» - Уилсон понятия не имел, что это означает, но Хаус перевёл «Вся еда на вкус – картон». Соврал, конечно, но проверять было лень. А еда была вкусной, и Уилсон и Хаус нередко заглядывали туда после работы посидеть или взять чего-нибудь на вынос.
- Хорошо, пойдём к «Китайцу», - покладисто согласился Хаус. – Я голодный.
- Идти-то хоть можешь?
- Сейчас проверим, - Хаус слез с платформы, взял протянутую Уилсоном трость, сделал несколько шагов к выходу. В волосах его всё ещё была видна запекшаяся кровь. Остановился и обернулся:
- Ты идти не можешь?
Уилсон догнал его, и только тогда в аппаратной погас свет.
- Русские ушли, - сказал Хаус, перефразируя знаменитое изречение маккартизма «русские идут».
Брать машину из-за нескольких сотен метров не хотелось – тем более, потому что на стоянке всё ещё темнели пятна копоти и воняло гарью. Они пошли пешком, и получалось плохо и медленно, потому что Уилсон чувствовал саднение в разбитых коленях, а у Хауса в дополнение к обычной боли в бедре всё ещё кружилась голова. Он это скрыл, потому что не хотел валяться в больничной палате, куда Уилсон его непременно определил бы ещё и на ночь, но уверенной походки добиться всё равно не мог.
- Пить я не буду, - сразу предупредил он Уилсона. – Даже пиво.
- Кто бы тебе ещё предложил! – фыркнул тот. – И так еле на ногах стоишь. Думаешь, я поверил в то, что ты – в порядке? Просто тебя всё равно не переупрямишь.
У «Китайца» Уилсон заказал курицу гунбао и цзяоцзы. В качестве питья – безалкогольный фруктовый чай. Хаус – не любитель чая – поморщился, но спорить не стал. За день он проголодался, поэтому есть начал с аппетитом, но быстро затошнило, и он отодвинул тарелку, на миг прикрыв от дурноты глаза.
- Тебе плохо? – тут же заметил Уилсон. – Голова? Надо было домой идти…
- Дома есть нечего.
- Ты и тут не ешь.
- Успеешь домой, не гунди. Ты же поговорить хотел – говори. Что тебе там сказал Сё-Мин? Вы зависли в аппаратной настолько, что он мог тебе историю со времён Линкольна рассказать.
Уилсон оглянулся, чтобы убедиться, что никто не сидит слишком близко.
- Говори, - повторил Хаус. - Здесь достаточно людно, чтобы нас никто не слышал.
Уилсон понизил голос:
- Он сказал, что только что скоропостижно скончался тот хакер из пенсионеров спецслужб, который ставил тебе шпионскую программу в ноут. Тромбоэмболия. Сё-Мину позвонили, и я не знаю, в каком тоне, сообщили об этом. Хаус, он прав, мы играем с огнём. Твой ноут, кстати, нашли в сгоревшей машине. Строго говоря, это уже не ноут, а груда искорёженного металла и пластика. Я не стал говорить копам, что он твой.
- Ты говорил с копами? Когда же ты успел?
- Пока тебе Колерник голову обрабатывала. Недолго.
- А о чём они тебя вообще спрашивали?
- Спрашивали, в каких мы состояли отношениях с погибшей. Я же орал своё «стой, стой» на всю больницу – понятно, они решили, что между нами что-то есть.
- И что ты им сказал?
- Сказал, что никогда её прежде не видел, сказал, что она поцарапала мне автомобиль при парковке, и меня это возмутило.
- Царапину-то подделать догадался?
Уилсон переменился в лице и подвинулся ближе к Хаусу.
- Знаешь… сначала я подумал, что это ты, но теперь… В общем, я видел свою «хонду» на парковке, и крыло, действительно, как будто кто-то задел. Не помял, а так, чтобы взбесить владельца. Но сверху уже покрыто эмалью – в цвет, аккуратно, но, если приглядеться, видно. Эмаль свежая. В общем, я бы сам именно так и сделал бы, если бы меня царапнули. И баллончик из-под эмали у меня под стеклом.
- Как так? Внутри в салоне? Ты оставил машину открытой?
- В том-то и дело, что нет. Я так и подумал, что это ты сделал – для тебя ведь мой замок – не проблема.
- Кто-то – мастер мизансцен, - заметил Хаус. – Будет ещё забавнее, если в твоём портмоне найдётся чек на эту эмаль, и продавец тебя вспомнит.
- Хаус, это серьёзно. Кто-то пристально следит за нами и вмешивается. Эмаль – пустяк, а вот обгоревший труп – совсем другое дело. Это – профессиональный киллинг. И не уровня «замочи жену-изменницу», а уровня «замочи вице-президента».
- Думаешь, Воглер – величина, способная заинтересовать ЦРУ?
Уилсон отпил свой чай и поморщился:
- Слишком горячий… Нет, я думаю, что дело вообще не в Воглере, а в той игрушке, которую тебе поставил на ноут Медет. Всё из-за неё.
- Ну, тогда не о чем беспокоиться. Игрушка скончалась вместе с ноутом,- легкомысленно заключил Хаус.
- Не о чем беспокоиться? – взвился Уилсон. Но спохватился и снова перешёл на драматическое шипение. – Я же тебе сказал – ты не слышал? Медет умер. Машина взорвалась. Погибла женщина. Это «не о чем беспокоиться»?
- Женщина пыталась убить меня, - жёстко сказал Хаус. - Не наверняка – может быть, просто напугать. И чуть не довела до нервного срыва Орли. Я не стану её оплакивать. А Медет мог умереть от тромбоэмболии без постороннего вмешательства. Люди смертны, и Медету было хорошо за шестьдесят.
Уилсон замотал головой, словно не веря себе.
- Вот что я тебе скажу, амиго, - Хаус с сумрачным выражением лица придвинулся ближе. – Я имел неосторожность однажды дать волю чувствам. Я оказался в тюрьме. Там у меня были неподходящие знакомства – ты знаешь. Из-за этих неподходящих знакомств пострадали мои друзья.
- Друзья? – переспросил Уилсон, до сих пор уверенный, что это слово во множественном числе в словарь Хауса не входит.
- Хорошо, может быть, это слишком сильное слово – подбери попроще, если ревнуешь. Я о Чейзах говорю. И когда я и малышка Чейз попали в заложники, вы могли обратиться в полицию. Но вы этого не сделали. Почему?
- Мы боялись, что они могут оказаться проворнее.
- Верно. Это было разумное опасение. И вы обратились к ветеранам спецслужбы, потому что эти точно окажутся проворнее. Так и вышло в итоге. Теперь: когда Мендельсон шантажировал меня, а твой племяш пытался довести тебя до психиатрической клиники, и потом тебя избили и ранили, мы тоже могли обратиться в полицию, но не сделали этого. Почему?
- С моим племянником трудно было бы что-то доказать, а у Мендельсона твоя мать была заложницей.
- Верно, - снова сказал Хаус. – И ты пошёл на убийство, потому что это надёжнее. И опять так и вышло в итоге.
- Не вышло. Твоя мать погибла.
- Но я остался жив и на свободе. И ты тоже. Теперь: в моей больнице совершили преступление – убили моих сотрудников. А ещё, если помнишь, пытались убить тебя. Неоднократно. И ещё один мой сотрудник в итоге в тюрьме – я про Лейдинга говорю. И снова я могу обратиться в полицию, но не делаю этого. Почему?
- Потому что ты самонадеянный кретин? – предположил Уилсон.
- Нет, потому что всё повторяется: нам трудно что-то доказать. И они могут оказаться проворнее.
- Проворнее в чём? Чем мы рискуем?
- Тобой, - коротко ответил Хаус и тоже отпил чай.
- Мной? – опешил Уилсон. – Но я не представляю, какую я могу заключать в себе ценность или угрозу, и для кого?
- Вот пока я этого не выясню, я и буду стараться узнать. Это моя больница, Уилсон, мой дом. И твой дом тоже. Я хочу сам знать, что происходит в моём доме, а не узнавать это от полиции, не имея, к тому же, возможности проверить.
- Самонадеянный кретин, - повторил Уилсон. – Что и как ты собираешься узнать? Ты можешь, что ли, допрашивать, рыться в чужих письмах, подслушивать разговоры?
- Заметь себе, мы всё это уже проделывали. Так что да, могу.
- Упрямый некошерный осёл, - сказал Уилсон.
- Давай дождёмся вестей из «Силиконовой долины», - попросил Хаус. – А пока говори полицейским чистую правду: она задела тебя на парковке. И больше ты ничего не знаешь. Потому что пока ты, действительно, больше ничего не знаешь.
Они добрались домой к одиннадцати, но вошли не к себе, в жилую зону, а через центральный вход, чтобы забрать уилсонов ноутбук. В больнице уже притушили на ночь свет, и из персонала остались дежурные – врачи в ОРИТ и в аппаратной, медсестра – в стационарном отделении. У входа дремал уборщик.
Ноутбук Уилсона ждал в кабинете с запиской: «Всё готово, извините за задержку. Можете пользоваться. Ней»
- Ней? – удивился вслух Хаус.
- Её сын. Неплохо разбирается в технике, я предложил ему подработать. Штатного техника у нас нет, но если что-то понадобится… Осторожнее! – последний возглас его был вызван тем, что Хаус, попытавшись повернуться, чтобы выйти, пошатнулся и схватился за дверной косяк.
- Немедленно в постель, - сказал Уилсон. – Хватит геройствовать и изображать противоударного мачо. И – будь спокоен – я вколю и скормлю тебе всё, что прописал Кир Сё-Мин, какими бы фуфломицинами это не считалось. В конце концов, ему виднее, он невролог, и там не берут на спецслужбу плохих спецов.
- А ты откуда знаешь? – хмыкнул Хаус.
- Видел их в деле. Пойдём.
Они поднялись по эскалатору в жилую зону, Уилсон, неловко придерживая ноутбук, зазвенел ключами – своими ключами от своей двери. Привычно пошутил:
- Заходи в гости.
Хаус переступил порог не без усилия.
- Хочешь ванну принять? - спросил Уилсон, запирая дверь. – Я бы тебе помог не поскользнуться и не расшибить голову ещё раз. Тебе надо кровь смыть – Колерник только рану обработала, в волосах у тебя всё ещё кровь.
- Поздно. Давай перенесём это на утро.
- Как скажешь…
- А вот твою почту мы на утро не перенесём. Посмотри прямо сейчас.
- Да ты на ногах не стоишь! – попытался протестовать Уилсон, но Хаус с маху обрушился на диван – только больную ногу привычно придержал рукой:
- И не надо – я прекрасно посижу на диване. Давай, открывай уже почту. У них было достаточно времени тебе ответить, если они вообще собирались отвечать.
- Ну, подожди, я хоть в домашнее переоденусь.
- Валяй, - разрешил Хаус отбирая у него ноутбук. Привычно пробежал по клавиатуре – и возмутился:
- Эй, ты что, пароль сменил?
- Скажи спасибо, что не заминировал, - откликнулся Уилсон из ванной. – Ты же меня достал совать нос в… - он осекся и замолчал, а через мгновение показался в дверях ванной с водой, текущей с невытертых волос на белое, как мел, лицо.
Хаус встретил его таким же побледневшим лицом и таким же остановившимся взглядом.
- Мы сейчас об одном подумали? – слабым голосом спросил Уилсон.
- Ты говорил про ноутбук… в автомобиле. Его кто-то там видел?
- Я сам видел лопасть кулера. Она воткнулась в заднее сидение. Остальное сгорело дотла и жутко покорёжилось.
- В заднее?
- Да. Воткнулось, как бумеранг, краем.
- Полицейских это может заинтересовать. Что, если они попробуют восстановить информацию?
- Зачем им это? Ну, был в машине гаджет. Ну, разнесло его, когда взорвался бензобак. Да миллионы людей возят гаджеты в автомобилях. Зачем им копать на пустом месте? Понтиаки известны пожароопасностью. Не далее, чем…
- Хватит, - оборвал его Хаус. – Значит, ты тоже думаешь, что взрывное устройство было заложено в сам ноут?
- И ещё я думаю, что оно было заложено именно тогда, когда ты подпустил к нему Медета с его шпионскими штучками. Смотри: она уже покинула больницу, я успел тебя поднять с полу, переговорить с Венди, выйти, а она только выезжала с парковки. Чем, ты думаешь, она занималась в это время?
- Ну, если не предполагать, что она наблюдала за тем, как минируют её автомобиль, скорее всего, сидела за рулём, прогревала мотор и пыталась открыть мою почту.
- Ты же знаешь, как это обычно бывает, верно? Троекратный отказ в доступе из-за ошибки – и ноут блокируется.
- Или взрывается?
- В частном случае – да. И мне почему-то кажется, что это как раз…
- Почему Медет не предупредил об этом? – задал риторический вопрос Хаус. – А если бы сегодня я не оставил ноут открытым, и ты бы попытался его взломать, пока я сплю?
Уилсон подошёл и тихо сел на диван рядом.
- Я думаю, - проговорил он, глядя в сторону, - его такие материи не интересовали. Главное было – не допустить попадания программы в чужие руки. Во всяком случае, Сё-Мин на это упирал. Хаус…
- Что?
Уилсон поник плечами, выражение лица сделалось не то, чтобы отсутствующим, но каким-то чрезмерно погружённым в себя.
- Неуютно… - проговорил он, зябко передёрнув плечами. - Сначала было весело, но теперь… Мне кажется, Сё-Мин прав: это – не наша сфера, не наш круг интересов. Нужно просто сообщить полиции то, что мы уже знаем.
Он, кажется, ожидал возражений, но, вопреки его ожиданию, Хаус возражать не стал.
- Ладно, - буркнул он. – Но сначала давай всё-таки определимся, что мы знаем. Открой почту.
Быстрый пробег пальцев Уилсона по клавишам Хаус попытался отследить, чтобы запомнить новый пароль. Но не смог – голова была всё ещё занята взрывным устройством и смертью Медета – теперь и спросить-то не у кого. Но то, что сказал Уилсон, очень походило на правду: женщина в красном попыталась открыть данные с ходу, разочаровалась, отложила ноут и попыталась уехать. Очень логичное поведение для непрофессионалки. А если её имя, действительно, Селина Спилтинг, то она, скорее, могла быть заинтересованным лицом, чем профессионалом. Хаус вспомнил, как Медет устанавливая свою игрушку, открыл сердце ноутбука и показал небольшой пластмассовый прямоугольник с разъёмом: «Будет нужна дополнительная память. Смотрите только, чтобы ноут не попал в чужие руки. Ни в чьи, кроме ваших – это серьёзная программа, и последствия от несанкционированной попытки извлечь ваши данные тоже будут серьёзные. Я вам её ставлю без лицензии». Что, если это и было предупреждение, на которое он не обратил должного внимания. Хаус вспомнил, как сам бесился от того, что Харт отключил браслет. Не смотря на инструкции. А это было закономерно, просто потому, что инструкции ему дали, а всех последствий не осветили.
- Я идиот, - вслух сказал Хаус.
- Почему? – без особенной эмоциональной окраски спросил Уилсон, как раз кликнувший по загрузке почтового ящика.
- Теперь я думаю, что Медет предупреждал меня, но он говорил эзоповым языком спецслужб, а у меня не было словаря под рукой.
- Ты думаешь, его убили? – поднял голову Уилсон.
- Теперь я так не думаю. Теперь я думаю, что так подумал Сё-Мин. Но если взрывное устройство было в самом ноуте, совсем необязательно, что кто-то узнал о его похищении, кроме нас с тобой и самого Сё-Мина. Он был на стоянке, ты помнишь?
- Да все были на стоянке. Когда раздался взрыв, половина прилипла к окнам, половина выбежала.
- Я плохо помню…
- Потому что ты не в себе был. Хаус, у тебя всё-таки сотрясение, и ты не можешь… - но тут он краем глаза зацепил то, что открылось на экране, и замолчал. Его лицо слегка вытянулось.
- Что? – спросил Хаус.
- Они реально прислали истории болезни. За весь последний месяц его работы. Я уже говорил тебе, что вызываю доверие?
- Представляю себе, сколько факсов из своего досье ты кинул, чтобы подкрепить это доверие. Отпечатки пальцев не высылал?
- Неважно. Главное, что это сработало. Информация конфиденциальная, но мне дали код доступа. Семь пациентов. И вот то, что мы ищем: пациент Джордж Эл. Спилтинг. Знаешь, кто был его доверенным лицом и мед представителем?
Хаус на мгновение задумался и уверенно кивнул:
- Знаю. Селина Спилтинг. Это было на поверхности.
- Она его жена.
- Это вряд ли, - спокойно возразил Хаус. – Скорее, вдова. Что там с причиной смерти?
- Официально указана сердечная недостаточность. Лечащий врач: Мартин Лейдинг. Кэмерон говорила, что историю с самоубийством постарались замять.
- Хм… за такое заминание можно срок получить, - заметил Хаус.
- Да нет… - помолчав и полистав, с удивлением проговорил Уилсон. – Они особо и не скрывают. Тут описано положение трупа, свесившегося вниз головой с кровати, затянутый шнурок, странгуляционная борозда на шее трупа... Не понимаю… А-а, вот в чём дело. Им просто не пришлось врать. Удушение не развилось, потому что смерть наступила раньше, чем петля затянулась. И причина смерти раеально острая сердечная недостаточность. Рука провидения.
- Подожди. Как так? Это совпадение? Почему он решает повеситься и тут же – не раньше, не позже - умирает?
- Случайность. С таким сердцем он мог умереть в любую минуту. В том числе и в ту минуту, когда решил удавиться. Вот, посмотри: эксперт считает, что в петлю он упал уже мёртвым, и шнурок затянулся фактически на трупе – я так понял. Да и Кэмерон вроде так же рассказывала со слов Лейдинга. Какая разница, что было непосредственной причиной? Шнурок однозначно указывает на то, что он готовился себя убить. Его нашли в петле – понятно, что подумали. К тому времени он уже получал морфий в высоких дозах по поводу некупируемого болевого синдрома осложнившего саркому лёгкого с метастазами в мозг. Дыхательная недостаточность из-за основного заболевания, торможение центра в мозге из-за морфия – вот сердце и отказало. И как раз именно в тот момент, когда он распаролил дозатор и надел себе удавку на шею, что, кстати, тоже не должно было уменьшить нагрузку на сердце – сам понимаешь. Я не знаю, в каком он был положении, чтобы петля затянулась. Но я всю жизнь работаю с раковыми и с болевым синдромом, и изобретательность, когда дело заходит о попытках самоубийства, у них зашкаливает.
- Мне рассказывали, – проговорил Хаус, - про одного парня, который хотел покончить жизнь самоубийством – залез на скалу над морем, повесил себе на шею тяжёлый камень на затягивающейся петле и застрелился. Перфекционизм.
- Смешно…
- Получается, Лейдинг, действительно, не виноват, и даже передоза обезболивающего могло не быть?
- Был бы он виноват, его посадили бы. Дело не в этом: ему вменили в вину не убийство, как я понял, а плохой контроль за пациентом. Подмоченная репутации по типу дыма без огня. А Лейдинг, вот именно, перфекционист с неадекватной самооценкой – он и не счёл для себя возможным оставаться работать там, где случился этот инцидент.
- Думаешь, так? Между прочим, удавка на шее… где-то я уже это видел.
- В нашей бельевой, - подсказал Уилсон.
- Остаётся предположить, что Лейдинг – серийный убийца, и тогда… Стой! – Хаус вдруг подвинулся ближе к экрану, заслонив Уилсону обзор.
- Что такое? – насторожился Уилсон.
- Вот это место – больше его нигде не видно. Что это за тень?
Уилсон пригляделся, склонив голову к плечу:
- Последствия костной пластики. Здесь есть запись в анамнезе: в детстве был сложный перелом ключицы, ставили соединительную пластинку, она вросла в кость.
- Но больше нигде не видно, - повторил с нажимом Хаус. - Смотри. Перелистни назад. Видишь? Вот это то же самое место. Ну?
Уилсон сосредоточенно сжал губы, всматриваясь в экран.
- Нет ничего…
- Он был трансформер? На одном снимке пластинка есть, на другом – нет.
- Подожди! – Уилсон вдруг сжал предплечье Хауса. – Смотри на сам снимок. Мне же не кажется?
- Это вообще снимок другого человека, - заключил Хаус, приглядевшись внимательнее. – Они похожи, но… смотри, какой здесь край. И вот эти тяжи…
- Кто-то перепутал снимки?
Хаус нахмурился. Казалось, он что-то напряжённо обдумывает. Выражение его глаз сделалось не просто серьёзным, но остекленевшим и погруженным в себя, как с ним бывало, когда его вдруг осеняла неожиданная разгадка.
- Ты давал когда-нибудь заочные консультации, Уилсон? – спросил он.
- Конечно. Кто угодно давал время от времени.
- Просмотри эту историю болезни как будто бы свежим глазом. Абстрагируйся от Лейдинга и Спилтинга. Просто больной. Просто заочная консультация. Давай! Я хочу знать твоё профессиональное мнение. Как онколога…
Если Хаус порой и высказывался о беспорядочности и неповоротливости ума Уилсона, то в профессионализме он ему никогда не отказывал. Уилсон имел все подходящие качества, чтобы быть профессионалом. Уилсон был дотошный. Уилсон отлично знал онкологию и держал в памяти несчётное множество гистологических срезов, синдромов, путей метастазирования и фармацевтических схем. Он ещё в ординатуре вгрызался в биохимию, стараясь прочувствовать метаболизм каждого вида опухоли, особенности её обмена, сильные и слабые места. Не будучи, как Хаус, поцелованным той самой силой, которую Хаус же сам и отрицал, он зато умел работать и учиться сосредоточенно и серьёзно, складывая своё здание кирпичик за кирпичиком. И через скрупулёзность и усидчивость, наконец, пришло мастерство. Он научился интуитивно смешивать анальгетические коктейли и при химиотерапии поддерживать гомеостаз на той тонкой грани, которая обеспечивает организму условия выживания, а опухоли - гибель. Его научная работа была по теме особенностей дифференциальной диагностики опухолей лёгких, и до сих пор он мог цитировать приличные куски из неё наизусть. Он не был гением, но он был очень хорошим врачом, и Хаус знал это и отдавал ему должное – если не вслух, то втихомолку. И сейчас, когда он вдруг увидел несоответствие снимков – возможно, всего лишь рассеянность, халатность - ту ошибку, за которую когда-то чуть не уволил Чейза, и у него вдруг мелькнула мысль, которую он едва не упустил, чтобы избежать предвзятости, он положился на Уилсона.
Уилсон серьёзно кивнул и уже принялся было листать виртуальную «историю», но вдруг отвлёкся от экрана, обернулся и пристально посмотрел на Хауса:
- Это долго. Поспи пока. Ты ужасно выглядишь.
- У меня сотрясение мозга, - фыркнул Хаус. – Оно, знаешь ли, не красит.
- Вот и поспи. Давай, давай. Мозг твой тебе ещё может не раз понадобиться – дай ему восстановиться.
Вообще-то Хаус был уверен, что не уснёт – ускользающая догадка возбуждала его и не давала отвлечься. Но он ошибся – сон охватил его сразу, едва он закрыл глаза, и не отпускал до самого утра.
Его разбудило отрывистое блямканье электронной почты – Уилсон вёл с кем-то оживлённую переписку. Хаус шевельнулся, сообразил, что заснул прямо на неразложенном диване, втиснувшись между спинкой и Уилсоном, и пожалел о том, что не перебрался на нормальную кровать – спаньё в неудобной и неподвижной позе наградило его усилением привычной боли в ноге, как минимум, на весь день.
- Мог бы и пересесть, - сварливо заметил он Уилсону, - если уж не догадался меня разбудить и отправить спать нормально. Из тебя хреновая подушка для калеки. Который час, и какого дьявола ты там упражняешься в эпистолярном жанре вместо того, чтобы с блеском завершить порученное дело и тоже хоть на пару часов придавить подушку?
Уилсон, весь погружённый в своё занятие, машинально повернул запястье, чтобы Хаус увидел циферблат часов – другая рука продолжала метаться по клавиатуре, набирая текст.
- Ты и отлить не вставал?
Уилсон покачал головой.
- Да кому ты там строчишь, ради Бога?! – потерял терпение Хаус.
Уилсон нажал «enter» и повернулся к Хаусу. Глаза у него покраснели от напряжения, галстук съехал к уху, волосы растрепались, как будто он не торчал несколько часов кряду за ноутбуком, а то ли пробежал с пять миль – не меньше, то ли подрался.
- Я пишу, - проговорил он раздельно и чётко, как, наверное, привык разговаривать со своими пациентами, знакомя их с неутешительными результатами консилиума, - профессору Амиру Вану в Израиль.
Хаус покосился на иероглифы иврита на аватаре профессора.
- Тебе никто не говорил, что твой идиш ужасен?
- Он стажировался в Штатах, - терпеливо объяснил Уилсон. – И до недавнего времени практиковал тоже здесь. Так что я пишу по-английски. Он – онколог-пульмонолог с мировым именем. Счастье, что мне удалось с ним лично познакомиться – это было на конференции в Массачусетсе в две тысячи шестом, перед самым его отъездом.
- Хорошо-хорошо, - поспешно перебил Хаус. – Ностальгии на сегодня достаточно. И о чём ты ему пишешь?
- Отправил кое-какие выдержки из карты этого Спилтинга.
- Зачем? Сам разобраться не можешь?
- Могу. Хочу проверить себя.
Хаус, знавший его не первый год, озадаченно провёл взглядом, как датчиком сканера от напряжённо поджатых губ вниз, через упрямо выдвинутый подбородок, уже сделавшийся сизым в ожидании бритвы, туда, где топорщилась на груди расстегнувшаяся на одну пуговицу рубашка, и выглядывал из-под неё кулон с «мёртвой головой» - очередной талисман Уилсона, в комплект с перстнем из такого же чернёного серебра с таким же бражником, а ещё выглядывал частью бледный, а частью синюшный витой келоидный рубец. И снова вверх, снова через подбородок, по лицу, пока не встретился с Уилсоном взглядом.
- Ты что-то очень важное нашёл, - убеждённо сказал Хаус. – Настолько важное, что не доверяешь сам себе, и тебе нужна поддержка израильского коллеги. Что ты нашёл? Скажи мне.
Уголки губ Уилсона дёрнулись, как будто ему хотелось улыбнуться, но в глазах и тени улыбки не было – Хаус смотрел ему прямо в глаза и отчётливо это видел.
- Я думаю, - сказал Уилсон,- что вся история болезни сфабрикована, и у этого человека не было рака, а были только симптомы, последовательно и планомерно вызываемые назначенным от предыдущих симптомов лечением. Всё сделано очень продуманно и аккуратно. Честно говоря, если бы не эта скобка на ключице, я бы не зацепился.
- Ну, - спросил Хаус очень тихо, продолжая смотреть ему в глаза. – Теперь ты понимаешь, почему хотели убить именно тебя? Ты – онколог. И не просто онколог. Ты – перфекционист. Ты настырный тип – Надвацента убедился в твоей настырности, когда ты ещё в Ванкувере прищемил ему хвост. И ты – мой друг. Если бы эта история как-то попала в твои руки… что, в общем, и случилось. И не только в Принстоне, но и в Нью-Джерси, вряд ли найдётся другой онколог с заданными параметрами. И брось домогаться этого гениального семита от пульмонологии – я не хочу тебя потерять из-за взломанного почтового аккаунта.
Уилсон послушно закрыл ноутбук.
- Мне нужно в душ, - сказал он. – Пора собираться на работу.
Он встал и направился к ванной комнате. Но уже на пороге обернулся:
- Что мы будем с этим делать, Хаус?
- Диагностировать, - отозвался тот совершенно серьёзно. – Это самое привычное дело для меня. Хлеб у полицейских я отнимать не хочу, поэтому никаких расследований. Только точный диагноз. Помнишь, чему тебя в меде учили? Симптомы – синдромы – гипотеза- подтверждение… Иди, принимай душ.
Традиционное утреннее совещание началось с доклада Блавски.
- Внук умершего от дыхательной недостаточности пациента переведён в детское отделение «Принстон-Плейнсборо» для обследования. Возможно, ему за время нахождения там подыщут приёмную семью.
- Мальчик темнокожий, - заметила вслух Марта. – Не лучше ли было отправить его в окружную больницу, где больше афроамериканцев?
- У нас нет с окружной договорённости о сотрудничестве, - хотела Блавски того или нет, но её ответ прозвучал резковато.
- Вы думаете они отказали бы?
- Нет, но я думаю, что…
- Довольно, - вмешался Уилсон. – Дело сделано, мальчик переведён, таскать его из больницы в больницу безответственно и глупо. Если вы хотите, чтобы все афроамериканцы Принстона узнали о нём, доктор Чейз, разместите информацию на сайте нашей больницы – уверен, потенциальные родители не заставят себя ждать. Для вас это не составит труда, вы прекрасно обращаетесь с ноутбуком.
- Надо было тебе не брать фамилию мужа, - заметил, пихнув Марту локтем, Хаус. – Я теперь, когда слышу «доктор Чейз», испытываю когнитивный диссонанс, – о нелюбви Роберта Чейза к разного рода гаджетам в больнице ходили анекдоты.
Блавски села на место, нервно теребя папку в руках. Поднялся с докладом Крис Тауб - дежурный врач и начальник смены:
- Сразу три внеплановых поступления: в детское отделение один ребёнок с психозом, развившимся на фоне комбинированной терапии по поводу рабдомиосаркомы - в анамнезе пересадка роговицы, так что подходит идеально для программы нашего основного исследования. В паллиативную палату – пациентка с раком поджелудочной железы в инкурабельной стадии - возможно, её получится включить в программу по генно-инженерной коррекции «Истbrук фармасьютикls». И пациент не нашего профиля, но я его положил… - Тауб сделал многозначительную паузу. - Джеймс Орли – вы его знаете. Поступил около четырёх часов утра с картиной сердечного приступа, но ЭКГ его не подтвердила. Я оставил под наблюдение. Там нужна консультация психиатра, так что я поставил вам в лист, Блавски.
Уилсон и Хаус переглянулись, но ни тот, ни другой ничего не произнесли вслух.
Колерник доложила вчерашних прооперированных – их было двое, и оба в порядке, Чейз отпустил реплику по поводу одного, Корвин – по поводу второго, Уилсон не слушал – сидел за столом, вертя в пальцах карандаш, и ждал, когда будет прилично закончить совещание.
- Доктор Уилсон, разрешите? - подал со своего места голос Сё-Мин.
Уилсон поднял голову:
- Да, конечно.
- Вчера в амбулаторию обратился пациент с выраженным гиперкинезом. Он страдает хореей Гентингтона с двадцати шести лет, сейчас ему сорок один. Получал лечение препаратами ингибиторов гистондеацетилазы. Переведён после того, как подвергся провальной попытке лечиться идебеноном.
- У вас прямо роман с хореей Гентингтона, - заметил вслух Хаус. – Ещё немного, и она потащит вас под венец.
- На этих препаратах хороший прогресс, - невозмутимо продолжал Сё-Мин, не реагируя на реплику. - Но он пришёл не за этим. Около года назад у него был параллельно выявлен неоперабельный рак глазницы, так вот после начала лечения ингибиторами гистондеацетилазы процесс не только не ухудшился, но и несколько регрессировал. Вы совершенно справедливо заметили, Хаус - я интересуюсь хореей Гентингтона и планирую написать по ней небольшое руководство. Так вот, в институте по её изучению, работу в котором я уже сейчас совмещаю с работой в «Двадцать девятом», набрана группа для изучения влияния на хорею ингибиторов гистондеацетилазы. Я предлагаю набрать онкологическую группу, пусть небольшую, которой мы попробуем дать этот препарат в рамках подпрограммы. И у нас будет интересный контрольный вариант – пациент, страдающий и тем, и другим одновременно. Раз уж мы позиционируем себя, как исследовательский центр, и готовы принимать участие даже в сомнительных научных программах, почему бы не провести маленькое исследование, которое будет, как мы говорили в школьные годы, «верняк»?
- Хорошо, предоставьте мне проект дизайна исследований, я рассмотрю ваше предложение, - сказал Уилсон.- Разрешение на такое исследование получите сами?
- Собственно… - замялся Сё-Мин, - разрешение уже… то есть, предложение уже сделано. Я говорю сейчас, как сотрудник института.
- Да ты прямо Янус двуликий, - пробормотал Хаус с непонятной досадой.
- Предоставьте проект, - повторил Уилсон. – Но лично я против экстенсификации научной деятельности. Это будет уже пятый проект – так, Блавски? – он обратился к Ядвиге, как к своему заместителю – ничего личного, но она вздрогнула и облизала губы прежде, чем ответить:
- Строго говоря, четвёртый. Наблюдение за реципиентами с одновременной трансплантацией от донора с искусственно поддерживаемыми жизненными функциями практически завершено. Мы не получили достоверной разницы, и это задокументировано. Исследование комбинированной схемы лечения онкологических заболеваний и реципиентов органов – долгосрочный проект, ему ещё идти и идти до отдалённых результатов, психиатрическая поддержка больных на комбинированной терапии – второй проект, и он тоже в работе, теперь мы ввязались в исследование «Истbrук фармасьютикls», условно именуемое «прионовый нож», и значит, предложение института неврологии будет четвёртым.
- И ни в одном исследовании, - недовольно сказал Чейз, - мы не играем главной роли, мы везде в эпизоде и везде на подхвате.
- Ты уже играл главную роль в подобном исследовании, - снова с места сказал Хаус. – Я про наш грипп «мэйд ин Азиа» говорю. Не помню, чтобы тебе понравилось.
- Неправда, что не играем главной роли. Схемы препаратов – наша разработка, - возразил Уилсон, хотя и совершенно без запальчивости.
- Схемы препаратов – разработка ваша с Хаусом. Ты же и подопытный номер один.
Уилсон, словно в доказательство его слов, покрутил на запястье браслет слежения – осторожно, чтобы не расцепился и не завизжал. Его по-прежнему мониторировали, и Буллит сказал, что будет рад хоть неделю понаблюдать его графики без накладок вроде инсультов, операций, покушений на убийства и тому подобного. «Тебе скучно не бывает, - сказал он с чем-то, похожим на зависть, - Но для отдалённых результатов приступы тахикардии и дыхание загнанной лошади мне ни к чему. Постарайся нажать на паузу», - и Буллит улыбнулся ему, а Уилсон вдруг заметил на его руках уже давно позабытый маникюр готта. Это было неприятно – видеть мужские руки с гелевыми ногтями чёрного цвета, но, вместе с тем, почему-то обрадовало Уилсона.
Он вспомнил об этом и опять поймал себя на том, что не слушает.
- Вот и возглавь это исследование сам, - между тем сказал Хаус Чейзу. – Хватит прятаться за спины старших – ты уже вырос из коротких штанишек. Сё-Мин, как я понимаю, это всё затеяно ради включения в исследование отнюдь не амбулаторного пациента, о котором вы распинались? Что, действительно обнадёживающие результаты?
- Результаты фантастические. Исследование пять лет назад не дало достоверных результатов, но отдельные исследуемые получили существенный регресс двигательных нарушений.
- А другие «отдельные исследуемые» - опухоль хиазмальной области. Так что ты, пожалуйста, имей это в виду. Если ваши пилюли станут не убивать рак, а выращивать, ты не скоро докажешь FDA их пользу.
- Хорошо, - подытожил Уилсон, - если вопросов больше нет, на этом пока и разойдёмся. Я рассмотрю ваше предложение, доктор Сё-Мин.
Привычно зашумели, задвигали стулья, но и за шумом Уилсон услышал, как Кир Корвин, перегнувшись со своего шкафа к уху поднявшегося Сё-Мина, отнюде не шёпотом спросил:
- Если всё будет так обнадёживающе, как ты говоришь, за мальчишником обращайся к Хаусу – Чейз говорил, он в этих делах крутой спец.
Сё-Мин молча улыбнулся, и его узкие глаза совсем утонули в складках кожи.
- Что с тобой? – спросил Хаус, едва последний сотрудник вышел из комнаты, и они остались вдвоём. – Ты как будто загрузился…
- Просто голова разболелась, - Уилсон потёр пальцами лоб. – Послушай, что там такое с Орли? Всё-таки сердечный приступ или нет? Тауб говорил о психиатре… Я думаю, тебе надо прямо сейчас пойти и взглянуть на него…
- Это с каких пор я психиатр? – удивился Хаус.
Уилсон укоризненно посмотрел на него:
- Зачем ты притворяешься, будто он тебе безразличен? Или ты думаешь, меня это может как-то задевать?
Хаус покачал головой:
- Это меня задевает, - серьёзно сказал он. – Я не хочу с ним сближаться, но это получается как-то само собой, и мне от этого совсем не радостно.
- Господи! Да почему?
- Да потому что он совсем из другой колоды.
- Да, - на мгновение задержавшись с ответом, кивнул Уилсон. – Я помню эту твою карточную метафору – ты говорил мне. Про троек и валетов. Но тогда все были из одной колоды.
- А теперь достоинство то же, но колода другая.
- То же, что и у тебя?
И снова Хаус покачал головой:
- То же, что и у тебя. Он – такой же пиковый король.
- А я – пиковый король? – с лёгким удивлением переспросил Уилсон.
- Поинтересуйся у любой гадалки. По зодиаку ты – рыба, по натуре – ходячая депрессия. Это король пик, можешь не сомневаться.
- Ну… допустим. А почему другая колода – это плохо?
- Не плохо. Но стасовывать их вместе не надо. Орли – актёр, богема, эмоции… Нам никогда не стоять на одной доске.
- Но дуэт у вас получался хорошо, - улыбнулся Уилсон, вспомнив рождественские каникулы в Ванкувере и студийную запись музыки для первого сезона «Билдинга» - она, кстати, действительно, частично вошла в фильм, а у него есть запись на диске, и, слушая, он узнаёт и отделяет мягкую манеру игры Орли, чьи руки словно ласкают клавиши, от быстрого пробега куда менее церемонных, но проворных пальцев Хауса.
- А это – ещё хуже, - отрезал Хаус и, резко повернувшись, захромал прочь из комнаты.
Харт в день аварии и пожара на стоянке получил плановый диализ последний раз – с этого дня по распоряжению Хауса он был переведён на диализ «по потребности» и целую гору мочегонных и нефропротекторов. Они уже обсуждали с Орли выписку и возвращение к съёмкам, когда Орли снова увидел «призрак» за рулём красного понтиака. Он шёпотом вскрикнул и, схватив Леона за руку, указал ему на автомобиль, разворачивающийся в нескольких шагах от того места, где они стояли. Ему наперерез вдруг выскочил Уилсон, но запнулся и упал, что-то крича, а «понтиак» торжествующе взревел, дал газ и… взорвался.
Пламя охватило его сразу, и цвет пламени захватывающе гармонировал с цветом автомобиля и цветом платья женщины-водителя. Леон не успел разглядеть её, только смутно подумал, что видит афроамериканку - во всяком случае, это совпадало с тем, что говорил в тот вечер Орли.
Уилсон кричал, чтобы не подходили к машине, и сам лез туда. Мгновенно образовалась толпа, шум, сутолока, вспышки фотоаппаратов, выкрики, с шипением лили на машину пену пожарные, автовладельцы старались убраться подальше, чтобы, не дай Бог, шальная искра не попала в бензобак, потом на парковке появился Хаус с окровавленной головой и, не пройдя двух шагов, рухнул в обморок.
Леон от всего этого чувствовал острое возбуждение, и его не оставляло ощущение нереальности, словно внезапно очутившегося на съёмочной площадке какого-то боевика, поэтому он не сразу обратил внимание на состояние Орли. А тот выглядел не очень. Сначала его стошнило, но он ещё казался обычным, только ошеломлённым, а потом, когда суета начала сходить на нет, он словно как-то весь выцвел. И дело не только в бледности, хотя и бледность его сделалась пугающей. Но в его глазах Леон увидел глубокую отрешённость и, что самое скверное, узнавание. Перед Орли в красном понтиаке горели сейчас его жена и дети. Горели «на бис». Бесконечно. Наглядно. И зрелище это поглотило Джеймса целиком.
Леон открыл дверцу автомобиля, которым они здесь пользовались – автомобиля из проката, взятого Орли на время – со стороны пассажира. Взял Орли за плечо:
- Садись, поедем… Джеймс, ты слышишь меня? Надо ехать.
Орли машинально, повинуясь направляющей руке, уселся на пассажирское сиденье. Харт сел за руль.
Ему с трудом удавалось сосредоточиться и следить за дорогой – отвлекал отрешённый, погруженный в себя Орли. В конце концов он резко затормозил перед тускло поблёскивающей витриной «Дионисии», вышел и взял дорогущий коньяк в приятно пузатенькой бутылке и большую упаковку «Хёршес». Всё время его отсутствия Орли просидел, глядя перед собой пустым взглядом, но когда он, сунув пакет на заднее сидение, снова занял водительское место, шевельнулся и спросил:
- Что-то купил?
- Выпить и закусить, - лаконично отозвался Леон, но не выдержал – спросил почти жалобно:
- Ты как вообще?
- Жуткое зрелище, правда? – Орли говорил скрипучим голосом, как деревянный щелкунчик, но говорил, и у Леона от сердца отлегло. Орли и нужно было заставить говорить, его напряжение всегда лучше всего выходило вербально, как гной выходит из вскрытого нарыва, принося облегчение и давая возможность ране зажить.
- Это она пыталась тебя задавить? Ты узнал автомобиль? – спросил он, сложив в уме «два и два».
- Да. Номера я не запомнил, но очень похоже. И машина, и… - тут он поперхнулся и зажал рот рукой.
- Тебя тошнит? – Леон остановил автомобиль, прижавшись к обочине.
- Уже нет. Передышал… - Орли жалко улыбнулся. – Просто этот запах… Гари, я имею в виду…
«Горелого мяса, ты имеешь в виду, - подумал Харт. – А рвёт тебя потому, что думаешь, что они пахли так же».
- Всё уже закончилось, - сказал он вслух. – Давай успокаиваться, Джеймс. В конце концов, эта женщина только недавно могла убить тебя, переехать своим автомобилем. Я бы не стал особенно переживать её смерть.
- Как ни цинично это звучит, - ответил Орли, - я переживаю не её смерть.
- Это я понял, - быстро сказал Харт и снова тронул автомобиль с места.
– Но вот, как мы поступим сейчас, - продолжал он, бельше не глядя на Орли, а сосредоточив всё внимание на дороге. - Мы поедем в номер и напьёмся хорошенько. Как тебе мой план?
- Плохо, - снова слабо улыбнулся Орли. – Тебе нельзя пить.
Мгновение подумав, Харт кивнул:
- Поправка принимается. Пить будешь ты. Но поедем вместе.
- Хорошо,- сказал Орли. Самый покладистый в мире ответ.
- Ты помнишь, - вдруг проговорил Леон, - Хаус просил меня прощупать этого типа, которого убили – Надвацента, что ли – как его там?
- А, да, ты говорил, - припомнил без особенного воодушевления Орли. – Вроде ты должен был заказать у него какое-то любовное зелье – афродизиак или что-то такое, что он, по предположению Хауса, похищал у фармацевтической группы от «Истbrук фармасьютикls» ради личной наживы. Мне это не понравилось. Я подумал, что это может быть опасно. И это, наверное, и было опасно.
- Теперь неважно. – отмахнулся Харт. - Он не успел мне его запродать. Говорил, что ждёт улучшенную партию, пытался набить цену. А потом его убил этот врач, которого посадили в тюрьму.
- Ну да. Ну и что? Зачем ты это сейчас говоришь мне?
- Потому что я видел упаковку этого приворотного зелья, когда он мне показывал опытный образец. И я видел логотип на стекле этого «понтиака». Твоя Минна, и даже память о ней, тут не при чём. Похоже, что владелица машины тоже работала на «Истbrук фармасьютикls».
- Ну и что? Даже если она их представитель, что такого? Хаус говорил, эта компания финансирует какую-то исследовательскую программу больницы.
- Просто интересно: один представитель компании умирает, задушенный струной на бельевом складе, другой – взрывается на больничной парковке…
- Я слышал, что эти «понтиаки» взрываются очень легко, - сумрачно сказал Орли, прекрасно понимающий, куда клонит Харт. – Минна…
- Минна попала в аварию, - быстро перебил Леон, снова уводя мысли Орли с опасной территории. – Произошло столкновение, сильный удар, проскочила искра – там всё понятно. Но здесь эта женщина даже газануть не успела, ничего не задевала. Я не специалист, конечно, но мне показалось, это было похоже на взрывное устройство.
- Так всё-таки теракт? Или, думаешь, здесь что-то более конкретное?
- А ты сам думаешь, она спроста гонялась тогда за тобой?
Орли покачал головой. Он не был от природы любителем головоломок, как Хаус или Харт, но сложить два и два вполне мог:
- Я был с тростью в тот вечер – скорее всего, она приняла меня за Хауса. Такое уже было как-то. Если не видела лично, то по описанию спутать очень просто: рост за шесть футов, волосы похожи, глаза голубые. Плюс трость. А потом, ты помнишь, как Хаус настойчиво расспрашивал нас об этой машине?
- Я теперь уверен: он знал, о чём расспрашивает, - согласно кивнул Леон. - И сегодня Уилсон неспроста выскочил на парковку, как встрёпанный. То, что он потом говорил копам о царапине, вздор. Уилсон так не возбудился бы из-за царапины – вообще бы не возбудился, у него всё под контролем. И машина застрахована, я уверен, от всего на свете. Нет, тут другое. У них давние тёрки или с этой мулаткой, или со всей её компанией. Интересно, насколько серьёзные.
- Думаешь, это – наше дело? – с сомнением проговорил Орли.
- Думаю, что ты напрасно сходишь с ума от своих ассоциаций – они тут неуместны. Взрыв был не просто так, и Хаус с Уилсоном это знают. Значит, и машина эта в ночи появилась не просто так. Не было никакого призрака – была просто похожая тачка с мулаткой за рулём, которая спутала тебя с Хаусом. Негры любят красное, оно им идёт, и вообще это дикарская страсть к яркому. Красные пальто, как и красные «понтиаки» выпускаются серийно. Если ты сосчитаешь на стоянке белые «форды» или серые «вольво», их ещё больше будет на единицу площади. Поэтому разбейся Минна на «форде», у тебя было бы для истерики в десять раз больше причин.
- Перестань, - Орли болезненно сморщился. – Не разговаривай со мной, как с идиотом. Я всё и так осознаю. Но это подсознание. Ты сам представь: ночь, свет фар в лицо… Меня просто скрутило. И сейчас то же самое. Умом я прекрасно понимаю, что сегодняшний взрыв не имеет никакого отношения к моей…потере.
- Вот и не надо на этом фиксироваться, я прошу тебя.
- Подожди, - нахмурился Орли, которого попытка отвлечься, похоже, привела к другому мрачному выводу. – Я подумал… Если она, действительно, хотела сбить Хауса, когда гонялась за мной, это вряд ли благодарная пациентка или конкурирующая организация. Было бы чересчур. И…ты видел, что у Хауса кровь? Она дала по газам, Уилсон выскочил за ней следом, а Хаус появился через минуту с разбитой головой. Уилсон рассказывал мне, как подстроил смерть четверых отморозков, лишь бы они не повредили Хаусу. Я подумал…
Харт дёрнул руль и чуть не вылетел на обочину.
- Тише ты! – испуганно схватил его за локоть Орли.
- Что ты этим хочешь сказать?
- Ничего. Просто…если Уилсон уже один раз что-то серьёзное натворил из-за Хауса… А вспомни, как освобождали заложников… Он ведь в самое пекло полез. Из-за Хауса.
- Не из-за Хауса – из-за девчонки, - возразил Леон.
- Не знаю. Не уверен. И тут… Зачем он выбежал за машиной, а? Может, потому, что передумал в последний момент?
- Передумал что? – вытаращил глаза Леон. - Отправлять таинственную незнакомку к праотцам, но часовой механизм, увы, уже был запущен? Ты думаешь, он мог…
Орли упрямо сжал губы.
- Ну, Джим, ты - сценарист, тебе бы фантастику писать… - потрясённо покачал головой Леон.
- Ты чуть машину в кювет не сбросил, когда я это сказал. Значит, это не такой уж чушью тебе показалось.
- Нет, мне это именно чушью показалось. Выдохни, Джим. Придумал тоже: Уилсон –киллер гонорис кауза.
Орли покачал головой:
- Про тех четверых он мне сам сказал. Леон, нужно быть слепым, чтобы не видеть. Он любит Хауса, и это не просто дружеская привязанность, это болезненное чувство, зависимость. Мне кажется, он и не на такое способен, если заподозрит , что Хаусу всерьёз угрожает опасность.
- Хаусу всерьёз угрожала опасность от этой чёрной девки за рулём? – недоверчиво переспросил Леон.
- Думаю, да.
- И Уилсон заложил в её автомобиль взрывное устройство? Джим, да ты спятил!
- А ты попробуй его спросить, - подначил Орли. – Спроси прямо. Если он и не подкладывал взрывное устройство, ты увидишь, могла ли прийти ему в голову такая мысль– увидишь по голосу, по мимике – они у него выразительные… Может получиться интересно. Ты спроси…
- Он мне просто ответит, что по мне психушка плачет. И голос и мимика у него будут адекватные, потому что – и это самое скверное – он так не только ответит, но и, действительно, подумает.
- А ты сейчас думаешь, что это по мне психушка плачет? – по своему интерпретировал Орли.
Леон покачал головой.
- Ты не в себе. Но не до такой степени.
- А может быть, ты и прав, - задумчиво проговорил Орли и, опустив стекло со своей стороны, медленно глубоко вдохнул. – Опять тошнит... Можно, я глотну из бутылки прямо сейчас?
- Нужно, - буркнул Леон. – Хотя это плебейство, так обращаться с благородным напитком. Но пей.
Орли завозился с пробкой, справился и отпил прямо из горлышка. Прикрыл глаза, откинул голову на подголовник. Сквозняк из окна затрепал его волосы и край воротника.
- Легче?- спросил Леон, сворачивая в последний проулок перед гостиницей.
- Я, наверное, действительно, болтаю ерунду, - вздохнул Орли. – Наверное, всё так чудовищно, что хочется довести до абсурда. А может быть, я всё ещё ревную к нему тебя, вот меня и подмывает выставить Уилсона злодеем. Но я не прозакладывал бы голову, что он ни на что такое не способен.
Леон прижал педаль тормоза, мягко останавливая автомобиль у подъезда.
- Никто и никогда сам о себе не знает, на что способен, Джим. Например, ты. Ты не просто любишь доминировать, ты всегда доминируешь, но умело маскируешься. Но мне плевать. Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо и спокойно. И если тебе это почему-то важно, пусть так и будет. Пошли, - он толкнул дверцу и выбрался из машины. С наслаждением выпрямился в полный рост, почти потягиваясь. Погода менялась – становилось прохладно.
Орли на этот раз не заставил себя ждать – наоборот, покинул машину с готовностью, даже слишком поспешно. Бутылку коньяка он всё ещё держал в руке, и в его длинных тонких пальцах она выглядела нелепо, как на карикатуре про пьяницу. Леон подумал вдруг, что в его собственной руке бутылка смотрелась бы органично и уместно, хотя это ему нельзя пить, а Джеймсу как раз можно. А ещё он вспомнил, что Орли старше него на одиннадцать лет и на Кембридж, о котором Леон только читал в книжках Диккенса и Конан-Дойла. Это не могло ничего не значить.
И в этот миг он был, пожалуй, ближе всего к пониманию странностей своего друга, почувствовав тот налёт старомодного чисто английского джентльменства, который, не в полной мере, но ещё задел Орли, весьма попортив ему адаптивные способности, а Харта и его сверстников и соотечественников мог лишь заставить недоуменно пожать плечами.
- Ты вылечись, - серьёзно сказал Орли, отвечая его последней реплике. – Тогда мне и будет хорошо и спокойно.
Леон покачал головой:
- Они… не уверены, что это можно вылечить…
«На самом деле они уверены в обратном», - мрачнея, подумал он, вспомнив, с каким сомнением Хаус вписал ему в журнал назначений отмену диализа. Похоже, он не верил в то, что им всерьёз удастся что-то поделать с его заболеванием, и Леон не верил тоже, памятуя о том, как ему предоставили выбирать, отказаться от почек или от интеллекта, а когда он не смог выбрать, пошли по какому-то сомнительному половинчатому пути. Пока вроде успешному, но… «Это Уилсон надавил на Хауса, - подумал он. – Сам Хаус не стал бы прибегать к полумерам». Осознание фатальности своей болезни и временности улучшения мучило Леона ночью и днём, не давая спокойно спать, не давая строить планы на более-менее значительный промежуток времени, пугая одновременно и неопределённостью, и вероятностью вскоре дожить до мига, когда всё станет более, чем определённым. Он успел узнать историю доктора Реми Хедли, знал историю самого Уилсона, но только теперь к знанию прибавилось понимание. Он словно вступил в особый клуб, куда Орли был путь заказан. И это вносило натянутость в их отношения, не позволяя им приблизиться – а потенциал был – к идеальным. По своей привычке он никак не проявлял подавляемого беспокойства, и даже Орли вряд ли в полной мере догадывался о его сомнениях, хотя не мог не чувствовать его нервозности.
Впрочем, сейчас Орли хватало собственных несчастий, чтобы делиться с ним ещё и своими, и Леон поспешно добавил:
- Но ты же видишь, что мне намного лучше. Хаус сказал, что диализ, может быть, пока больше не понадобится, что ремиссия бывает длительной. Нам нужно успеть на второй сезон, до двенадцатого – максимум пятнадцатого - со мной обещали закончить, а после второго сезона я приеду сюда на профилактику, и тогда они, может быть, смогут предложить что-то ещё, что-то лучшее… Уилсон говорил, что наука не стоит на месте… Джим, ты в порядке?
- Да, конечно, - спохватился тот. – Он совершенно правильно говорит. Всё образуется. Идём. Только пить я тебе не дам, даже не рассчитывай.
- Хорошо, буду нюхать.
Но бокалов в баре он взял всё-таки два, и коньяк налил в оба.
- Ты знаешь такое слово: реквизит? Сцена должна соответствовать сути. Суть: дружеская попойка с последующим развратом и безобразием. А одинокий бокал просто убивает мизансцену.
- Самое главное, чтобы коньяк не убивал тебя.
- Я просто лизну. Даже глотать не буду – ты сможешь проследить по движению кадыка.
И ему, наконец, удалось – Орли засмеялся:
- Какая же ты шельма, Леон Харт!
И, конечно, звонок от Бича раздался в самое неподходящее время.
- Ты не знаешь, какая у нас разница во времени с Лос- Анджелесом? – мрачно спросил Леон, щурясь без очков, чтобы подёргивающаяся фотография Бича на экране телефона не расплывалась.
- Лучше ответь. Он всё равно не отстанет, - посоветовал Орли, перекатываясь на бок и подпирая голову рукой.
- Да, - обречённо произнёс Леон в трубку. – Да, я же уже всё подтвердил - чего тебе ещё... Как «второго»? – вдруг растерялся он. - Ты же говорил, не раньше пятнадцатого… Постой… Но я же не могу всё бросить, это не от меня зависит… Нет, я как раз хочу, я же сказал, но жить я, знаешь ли, ещё больше хочу… Что? Ну да, здесь…- он беспомощно посмотрел на Орли и включил громкую связь.
- …не собираются простаивать, - услышал Орли конец сердитой фразы. – Что я могу поделать? От меня тоже мало, что зависит.
- Дэви, - мягко заговорил он, называя Бича вторым именем – специальная привелегия только для близких людей. – До второго мы никак не успеваем, Леону нужно завершить курс. В лучшем случае двенадцатого. Ты же не хочешь, чтобы его экстренно госпитализировали прямо со съёмок?
- При чём тут Леон? Что ты мне говоришь о Леоне? У Леона от силы десять минут экранного времени, - заклекотал в трубке Бич. – У тебя больше тридцати. Оставь его завершать курс, Бога ради! Мне ты нужен.
- Тебе нужен я, но звонишь ты ему… – с нечитаемой интонацией проговорил Орли.
- Потому что без его согласия ты шагу не сделаешь – я знаю. Это я попросил его включить громкую связь, чтобы мы всё решили здесь и сейчас. Так ты прилетишь второго или нет?
Орли посмотрел на Харта, прислушивающегося к словам Бича с выражением нарастающей тоски в глазах. Сейчас его состояние читалось легко, как книга с крупным шрифтом. Ему явно смертельно не хотелось оставаться в Принстоне одному ещё на две недели, сдавать анализы, глотать таблетки, проводить сутки в пустом казённом гостиничном номере в одиночестве. Вернее сказать, наедине со своим сомнительным прогнозом.
Орли почувствовал, что просто не сможет оставить его здесь и уехать. Если бы Харт был здоров, это легко было бы сделать, но не сейчас, когда каждая следующая биохимическая проба может поставить ему крест не то, что на карьере – на жизни…
С другой стороны, снова сорвать Бичу съёмки он тоже не мог. Хватило того, что он бросил очередную серию первого сезона, не доснявшись и не позволив досняться Харту – так что ряд эпизодов монтировали буквально из обрезков, но на то были уважительные причины – Харт мог умереть. «Но сейчас-то, во время лечения, под надзором Хауса ему не дадут», - подумал Орли.
Он представлял себе, какие деньги и интересы крутятся сейчас в проекте «Карьера Билдинга» и какие могут в результате его опоздания понести убытки участники проекта. И, что немаловажно, он хотел участвовать в нём. Всем сердцем хотел, хотя начинал без энтузиазма, не думая, что креативная идея Бича настолько превзойдёт все ожидания. И дело было даже не в зашкаливающем рейтинге. Впервые за много лет он, комедийный актёр, скетчист, скорее тапёр, чем большой музыкант, широко известный только на своём родном острове, почувствовал, что поймал кураж и делает что-то фундаментальное, по-настоящему сильное, по-настоящему интересное, даже, пожалуй, попахивающее космополитизмом. От таких перспектив не отказываются. И… ну, что такое две недели?
Он ещё ничего не сказал вслух, но каким-то образом оба – и Бич, и Леон уловили, какое решение он принял.
- Я тебе закажу место на борту прямо второго, - зачастил обрадованный Бич. – Ну, опоздаешь на читку – велика важность, ты же уже видел текст. А вечером у нас будет первая натура с Лайзой – и всё пойдёт, как по маслу. Мне главное маякнуть боссам, что мы начали, показать первые кадры... А ты подтянешься, когда закончишь глотать свои пилюли, Леон, слышишь? Пятнадцатого или шестнадцатого – это уже не будет иметь такого значения. С тобой мы всё равно всё успеем в лучшем виде, и уже первого у нас серия пойдёт в прокат. Да ты слышишь?
- Слышу, - хрипло сказал Леон…- Спокойной ночи. Пока. До пятнадцатого…
- Всего две недели… - тихо и виновато проговорил Орли, когда Харт нажал отбой и медленно положил телефон на стол.
- Да, я умею считать…
- Ты обиделся? – спросил Орли тревожно, стараясь заглянуть ему в глаза.
- На что? – удивился он. – На то, что ты собираешься выполнять условия контракта с киностудией? Там график, сроки, деньги. Там много людей, которые зависят от этой работы. В конце концов, наши зрители ждут начала выхода второго сезона, а у хорошего артиста зритель всегда в приоритете. Проект был ими принят просто на «ура», нельзя обманывать их ожидания. Ты должен лететь, Джим.
- Ты… не так думаешь, - сказал Орли.
- Нет, я думаю именно так… - он не хотел продолжать, но не совладал с собой и всё-таки добавил: - Я чувствую по-другому, но именно поэтому Бич и позвонил мне, а не тебе. Он знает, что я не позволяю чувствам брать верх и тебя уговорю не позволять.
- А это что? Не чувства? Вздор! – Орли ударил кулаком по колену. – Зачем ты опять строишь из себя прожжённого циника? Я люблю тебя – ты знаешь. Я сейчас только одного хочу - чтобы ты поправился. И это единственное, что мне сейчас по-настоящему важно. Всё: карьера, роли, даже музыка – они никуда не денутся, я наверстаю всё, что упущу. И если бы моё присутствие было, действительно, необходимо тебе, я бы разорвал контракт. Но ты сейчас в самых надёжных руках штата.
- Джим, - вдруг проговорил Леон, задумчиво глядя мимо него. – Джим, скажи, если бы мне угрожала опасность, ты бы мог убить ради меня? Как Уилсон ради Хауса?
Орли отшатнулся. Его узкое лицо побледнело, а губы сжались в нитку.
- Зачем ты спрашиваешь такое? Знаешь же, я суеверен. Леон, тебе же ничего не угрожает – ты всего лишь закончишь курс лечения, сдашь анализы и тоже приедешь сниматься. Цена вопроса две недели. Я только потому так поступаю, что не хочу никого подводить, не хочу срывать работу команды, а ты…
- Просто ответь, - без давления, мягко, попросил Леон.
- Ну, я не знаю! – в отчаянии воскликнул Орли. – Ты сам говорил: этого никто не может знать заранее. Я никогда никого не убивал и пробовать не хочу. Вот зачем ты? Зачем? Снова и снова препарируешь, расцарапываешь всё до крови. Тебе зачем это нужно? О, господи! – он картинно закрыл лицо руками, как будто его снимали крупным планом.
- Ты – мастер прочувствованных монологов, - сказал Леон. – Это я не язвлю, это – правда... Послушай, я чертовски устал. Давай сейчас просто поспим?
Он бросил рубашку на пол. Зевнул – притворно или по настоящему.
- Устал… Тебе диван или кровать?
- Подожди… - досадливо поморщился Орли. – Ну, хорошо, я никуда не поеду. Я позвоню Бичу или сразу продюсеру, потребую изменений сроков и дождусь, пока ты закончишь курс. Мне пойдут навстречу, у меня главная роль, меня пока некем заменить – всё равно дольше выйдет.
- Не придумывай, - поморщился Леон. – Я тебя не прошу меня нянчить. Поезжай и работай. Я присоединюсь, когда закончу здесь. Не собираюсь терять телепрокатные гонорары – они на полу не валяются.
Он чувствовал себя подлецом, бьющим друга под дых, но ничего не мог с собой поделать – от живого представления о том, как он проведёт в этом номере две недели, один, не зная, поможет ли лечение или всё вернётся на круги своя, в его груди зарождалась паника. Ну, разумеется, он не хотел, чтобы Орли остался и сорвал начало съёмки, разругался с Бичем, подвёл ребят – в том числе, и в материальном смысле. Ему просто нужно было успокоиться и привыкнуть к изменившимся обстоятельствам. У него всегда была трезвая голова, и он уже свыкся с положением хронически и тяжело больного. Но перед его внутренним взглядом весь последний месяц, после разговора с Уилсоном, то и дело маячило бугристое лицо брата с добрыми бессмысленными глазами, и ещё его безжизненное тело в коме, в палате «Ласкового Заката», а теперь некому будет отвлечь его от воспоминаний, сильно напоминающих прогноз.
- Я – в душ, - сказал Орли, спуская ноги на пол. Его голос сделался равнодушным и очень глухим.
- Зачем? Ты же был уже и не мог успеть напачкаться…
- Просто хочу принять душ. Я что, не имею права?
- Постой. Мы ведь не… У нас всё в порядке? – тревожно спросил Леон.
- Я с тобой не ссорился, - всё тем же глухим голосом ответил Орли. – Остальное не от меня зависит. Ты… ты любое моё решение принимаешь в штыки, и я просто не знаю, как и чему соответствовать. Я сюда тебя еле привёз, теперь я здесь не могу тебя оставить. Ни уехать, ни не уехать. Ты то отталкиваешь меня, то требуешь быть при тебе, то спишь с моими женщинами, то заявляешь, что это – не главное. А где главное, Леон? Что главное?
- Работа, например. Нам Бич позвонил, если помнишь. Просто не надо пытаться чему-то соответствовать, Джим. Будь собой и поступай так, как ты сам хочешь.
- Ты серьёзно думаешь, что это я так хочу: уехать без тебя сниматься, когда Хаус ещё ничего не решил, и ничего вообще не понятно?
- Ты хочешь поступать правильно. Но ты не знаешь, как будет правильно, потому что правильность поступка может быть определена только его последствиями, а ты их не можешь знать. Во всех остальных случаях приходится просто угадывать. Но ты не хочешь угадывать и пытаешься вынудить обстоятельства решить за тебя. Я думаю. Бич имел в виду именно это, когда позвонил на мой телефон, а не на твой.
- И что я теперь должен делать?
Леон рассмеялся:
- Вот видишь: ты опять спрашиваешь.
Орли задумался, сжав губы так, что в уголках рта его выступили две маленькие выпуклости.
- Верно, - через пару мгновений кивнул он. – А я ещё подумал, что Уилсон был не совсем справедлив ко мне, когда сказал то же самое. Ну, значит, он прав, если и ты… Я… полечу сниматься. И – нет – я не убью человека, даже если он будет угрожать тебе. Я обращусь к копам или постараюсь увезти тебя, спрятать… Я – в душ.
Он встал, собираясь пойти в ванную комнату, но как будто забыл где она находится, и, уже сделав пару шагов, остановился, словно в нерешительности. Леон заметил, что его пошатывает, как будто он выпил всю бутылку коньяка, а не несколько глотков.
- Ты в порядке? – с беспокойством спросил он, сразу забывая всю напряжённость неприятного разговора. – Джим?
Орли не ответил. Он стоял, чуть наклонившись вперёд и будто прислушивался к чему-то внутри себя. Потом зажмурился и, не донеся рук до груди, стал падать.
- Джим! – ахнул Харт, бросаясь к нему.
Подхватить не успел – Орли повалился ничком, но медленно и мягко. Он оставался в сознании, даже попытался подняться или повернуться, но не смог.
- Что с тобой?!
- Не знаю… - как во сне, плывущим голосом пробормотал Орли. – Как-то…пусто… Не… дышится…
Леон схватился за телефон.
Чем-то его накололи, от чего хотелось спать. Он и спал, но неглубоко, просыпаясь. Леон, сидя возле постели, читал сценарий, одобрительно хмыкал. Разговаривать они не разговаривали, если конечно «Ты как? – Нормально» не считать разговором. Заходил лечащий врач, смотрел на монитор, что-то помечал в листе наблюдения, тоже спрашивал о жалобах. Он не жаловался. После уколов дышать стало легче, и хотя в груди неприятно, но не сильно, ныло, это почти не мешало.
Из дремоты его вырвал резкий удар тростью по тумбочке и не менее резкий злой голос Харта:
- Вам не кажется, что, разбудив таким образом, можно спровоцировать у больного новый сердечный приступ?
- Да ладно, - недоверчиво отмахнулся Хаус. – Ни разу ещё не удалось. Ты, точно, знаешь способ лучше, парень. Поделись, а? Чем ты его доконал?
- Здравствуйте, Хаус, – подал голос Орли.
- Привет, симулянт. Кардиограмма вашу версию не подтвердила, так что можете больше не притворяться.
- Я не притворялся…
Только теперь и он, и Харт заметили, что Хаус не один. Но Уилсон не вошёл - остался в дверях. Кивнул молча, когда на него посмотрели. Он вполне уверенно держался на ногах, и сейчас стоял без напряжения, небрежно привалившись плечом к полуоткрытой створке – то, что он не так давно совсем не мог ходить, выдавала только трость, зацепленная крючком за сгиб локтя.
- А ваша операция, доктор Уилсон, похоже, прошла более, чем успешно, не смотря ни на что, - заметил Орли, очень надеясь, что оттенок досадливой зависти достаточно замаскировал любезностью.
- Да, спасибо, - разлепил губы тот.
Хаус между тем присел на край постели, жезлом асклепия сначала развернул к себе экран монитора, а потом сдёрнул со спинки кровати лист наблюдений. Орли почувствовал его жёсткие пальцы на запястье.
- Пульс частит, несмотря на все наши фармацевтические прибамбасы. Но у вас нормальная электрическая активность сердца. Возможно, был приступ аритмии, который купировался сам собой. Что вы сейчас чувствуете?
- Давящую боль в груди, - подумал и уточнил: – Не сильную. И немного трудно дышать. Как будто воздуха не хватает.
- С завтрашнего дня подключим на сутки дистантное мониторирование – посмотрим. А сейчас на сканирование – нужно лёгкие посмотреть.
- Каталку! – крикнул Уилсон в коридор, чуть отклонившись назад, чтобы быть услышанным, но почти не напрягая голос – значит, тот, кто должен был его услышать, находился рядом. Орли понял, что у него индивидуальный пост, и поскольку тяжестью его состояния это не объяснялось, значит, было другое объяснение. – Леон, вам туда нельзя.
Каталку прикатил здоровенный метис – Орли знал, что он из диагностической команды Хауса – Вуд, что ли? У Хауса часто врачи были на побегушках – от доставки срочного анализа в лабораторию до доставки шефу горячего бутерброда из больничного кафетерия, так что и их роли санитара удивляться не приходилось.
Харт помог ему перебраться на каталку, и Вуд снова налёг на её ручки. Молча. Он вообще был, похоже, из молчунов.
Лёжа на каталке, Орли мог видеть, в основном, только потолок и светильники на нём. Потом его закатили в лифт и, повернув голову, он увидел, что Хауса рядом нет, а Уилсон как раз есть. Вуд оставил каталку и побежал по лестнице, чтобы встретить их у двери на другом этаже, а Хаус и вовсе отстал, и они оказались наедине. Не то, чтобы Орли побаивался Уилсона, и не то, чтобы он, действительно. ревновал к нему Леона, но какое-то неуютное чувство было, а тем более после разговоров о возможности подложенного им взрывного устройства.
- Кто была эта женщина, взорвавшаяся в машине? – попробовал Орли.
- Некто Селина Спилтинг. Полицейские установили личность. Была у нас фармпредставителем от «Истbrук фармасьютикls», - равнодушно сообщил Уилсон.
- А отчего произошёл взрыв?
- Искра попала в бензобак, когда она чиркнула по краю створки, выезжая с парковки.
- Это она пыталась меня сбить – я рассказывал, - сказал Орли.
Уилсон пожал плечами:
- Скорее всего, действительно, была навеселе или просто не умеет водить. Зачем ей вас сбивать – разве вы знакомы?
- А с Хаусом они не знакомы? – вдруг спросил Орли.
Уилсону стоило трудов удержать на лице маску равнодушия:
- Ну, я не знаю всех знакомых Хауса… Он ничего не говорил…
- Правда? – Орли вдруг сел на каталке. Его рука нащупала кнопку экстренной остановки и надавила её. Лифт встал.
- Зачем это? – нахмурился Уилсон. – Что вы творите?
- Просто мне показалось, что эта женщина перепутала меня именно с Хаусом, - сказал Орли, не убирая руки от кнопки. - Мы похожи, и я из-за роли культивировал это сходство. Дело происходило около больничной парковки, где нахождение врача больницы вероятнее, чем моё. И взрыв произошёл тоже на парковке. Так что если ей незачем было меня сбивать, то, может, у неё была причина сбить его, даже если она и не знала его в лицо, а только по приметам?
- Я ничего об этом не знаю, - нервно сказал Уилсон, и его косящий глаз «уехал» к переносице.
«У Леона тоже глаз немного косит – из-за разницы диоптрий, - подумал Орли. – Но в очках незаметно… Впрочем, и у Уилсона обычно незаметно, это сейчас сделалось сильнее – может быть, после операции... Или от вранья».
- Зачем вы выбежали на парковку, зачем кричали ей остановиться? – спросил он с нажимом.
- Вы что, коп? – разозлился Уилсон. - Она мне машину поцарапала. Я хотел…
- Ложь! – перебил Орли, и, как и подбивал Харта, вдруг спросил «в лоб», холодея от собственной дерзости. – Это вы подорвали автомобиль?
Бог его знает, какой он реакции ждал – думал, что, может быть, Уилсон рассмеётся ему в лицо или, наоборот, ещё больше разозлится. Во всяком случае, не ждал, что Уилсон признается, и спросил не для этого – он просто включил свой внутренний прибор эмпатии, встроенный в полной комплектации только в актёров, и с ним наготове ожидал любой реакции, чтобы определить как говорят его коллеги, насколько ответ будет «в характере».
А Уилсон, кажется растерялся. Его лицо на миг сделалось беззащитным и беспомощным, и снова Орли подумал о Леоне – Леон выглядел так же, когда снимал очки – в первые мгновения адаптации к изменившейся рефракции. Но Уилсон не носил очков – похоже рефракцию ему изменил вопрос о взрывчатке. А это было уже интересно. Но ответил он предсказуемо:
- Вы, очевидно, переснимались в гангстерских боевиках и никак не выйдете из роли, Орли. Я – не террорист, чтобы минировать машины на стоянке.
При этом беззащитность и беспомощность он заметным усилием воли стёр с лица, и они сменились угрюмостью старого бульдога.
- Вас правильно в психиатрию хотят перевести, - заметил бульдог. – У вас паранойя, похоже, и вы чушь несёте. Пустите уже лифт.
«А забавная у него реакция, - подумал Орли, нажимая кнопку «ход» и снова, как ни в чём ни бывало, укладываясь на каталку. - Очень интересная»
- Почему меня хотят перевести в психиатрию? – спросил он Уилсона. – Со мной был сердечный приступ, а не психоз.
- Исследования ваш приступ не подтвердили, так что не исключена истерическая реакция от пережитого стресса из-за потери близких. К тому же, вы уже лежали однажды в психиатрии в связи с попыткой суицида – запись об этом есть в вашей медицинской карте.
- Вы тоже лежали в психиатрии, - сказал Орли. – Тем не менее, когда у вас случился инсульт, вас туда не перевели, а лечили здесь от инсульта. Даже прооперировали. Или это корпоративность?
Уилсон ухватил пальцами переносицу и сильно сжал - Орли подумал, что так он пытается сдержаться и не нахамить в ответ. Но он ошибся – вместо этого Уилсон тихо засмеялся.
- Если разобраться, - сказал он, - все мы малость не в себе. И Хаус лежал в психиатрии, и Кадди, а Хаус ещё и в тюрьме отсидел. Хозяин больницы. Так кому рассказать…
Лифт остановился и уже поджидавший Вуд выкатил каталку и повёз в сканерную. Уилсон шёл следом, всё ещё посмеиваясь, но руки не убирая от лица. Другой он опирался на трость. Орли вспомнил, что ещё и хирург-карлик здесь ходит с тростью – смешной детской тросточкой, подогнанной под его рост, и тоже, как Уилсон, чуть было не засмеялся. «Дом, который построил Грег», - вспомнил он слышанное от кого-то из персонала.
Хаус оказался уже в сканерной – видимо, воспользовался другим, пассажирским, лифтом или эскалатором.
Исследование было рутинным и протокольным и вроде бы никаких новостей не обещало, но Хаус вдруг спросил в микрофон:
- У вас не было немотивированной слабости, повышения температуры, кашля в последние дни?
Орли старательно припомнил:
- Я немного простывал, но за делами…
- Ясно. Вылезайте оттуда и идите сюда. Вуд, помоги ему.
В маленькой кабинке управления на экране располагались какие-то серо-чёрный пятна, пересечённые параллельными линиями рёбер.
- Смотрите сюда, - Хаус взял карандаш и кончиком коснулся одного из пятен. – Это – опухоль. Понадобится гистологическое исследование, после которого консилиум решит вопрос об операбельности.
- То есть… у меня рак? – осипшим голосом переспросил Орли.
Хаус посмотрел на Уилсона вопросительным взглядом.
- Перестань, - попросил тот одними губами.
- Не рак, - сказал Хаус, нагловато, вскидывая подбородок. – Просто маленький пакетик взрывчатки… - и видя, что Орли окончательно обалдел, рявкнул на него, как фельдфебель на новобранца:
- У вас очаговая пневмония, идиот! И паранойя, заставляющая задавать людям дурацкие вопросы в лифте. А вот с сердцем как раз всё в порядке – кардиограмма идеальная. Так что идите сейчас на пост, я вас госпитализирую – проведём курс антибактериальной и рассасывающей терапии – через неделю поправитесь.
Орли, всё ещё ошеломлённый и плохо понимающий, что происходит, вывалился из сканерной и попал снова в лапы Вуду.
- На каталке, - рыкнул тот. – Ложитесь – отвезу вас.
Только по дороге Орли сообразил, наконец, что Уилсон, похоже, наябедничал Хаусу на их разговор, и Хаус отыгрался, «наказав» его таким образом. Значит, никакого рака у него нет и не было, а вот пневмония и стационар – это не так уж плохо, пневмония не позволит ему лететь в ЭлЭй по причинам от него независящим – и Бич не сможет ни в чём его упрекнуть, и для Леона это не будет выглядеть, как слив. Ура очаговой пневмонии!
Дом, который построил Грег. Часть 8
© Copyright: Ольга Новикова 2, 2026
Свидетельство о публикации №226010901569
Свидетельство о публикации №226010901569
Рецензии