6. Тихоходка. Стать энтомологом и бить в одну точк

   Стать энтомологом и бить в одну точку


Автор:    Тихоходка



Сейчас было пустынно. А утром у больших ворот детского сада сидел, привязанный к стволу ясеня, каштановый лабрадор. Терпеливо ждал хозяйку. У неё целый табор – кроме мальчика, которого они отводят, ещё коляска с младенцем. У меня тоже своего рода табор. И в результате: надо в магазин, на почту, суп, второе, ещё грамоты прорисовывать – пятнадцать штук, к сестре ехать. Суета ради суеты.

Боже мой, а ведь скоро новый год! Нужно же успеть написать что-нибудь на традиционный литературный конкурс "Снеговик"! Однако...

Снега-то нет, какой там снеговик? Нет и не надо, у нас ещё и экспедиция на носу. Маленькая, но всё же. А вы – снеговик... где ж его взять? Сколько ему лет? Женат ли он? Имеет ли детей? Чем занимается? Нужна ведь фабула, чтобы родился сюжет.

Нужна щепотка магии... Нужен характер, конфликт наконец! Какой вот конфликт у снеговика? Почему, собственно, он такой конфликтный? Хам, задира?

Вообще, чтобы писать, не достаточно уметь удачно складывать слова, надо иметь что сказать. Не придумать, а иметь. Иначе всё без толку. Плюс необходима смелость выкрикнуть это в разъярённую толпу. Ладно, не обязательно в разъярённую. Можно в обычную. Вон, к примеру, доктор Чехов. Сколько всяких историй промелькнуло перед его глазами, которые, конечно, просились на бумагу. Выглядывали из-под стола и тихонько, но настойчиво шептали – напиши меня. У него там, на столе, стетоскоп, аспирин, скальпель, а они выглядывают. К тому же истории-то продавались! Это не могло быть некстати. А потом – слово за слово, и писатель-доктор стал огромным окном в мир для многих поколений. Мир, которого нет уже... ан нет, есть, вот же он! Булгаков тоже был доктор. И Конан Дойл с Моэмом. Может, кроме знания как устроен человек, имеет место особый склад мышления, характерный именно для врачей? Не становиться же, в самом деле, доктором, чтобы стать писателем! В детстве я хотела стать энтомологом. Это так, к слову.

Строго говоря, я и археолог-то не настоящий. У меня нет исторического образования. А есть два художественных. Спрашивается – зачем?

Снеговик, снеговик...

Вдруг из-за угла вышел он. Собственной персоной. Большой, но самый обычный. Три шара снеговых (это учитывая, что сухо, тепло и ни одной снежинки на дворе), морковь, как водится, на месте носа, два уголька-глаза, рот-щепка немного накось, руки-веточки. Пошёл рядом. Молчит. Я украдкой потрогала его бочок. Он был прохладный, но напоминал скорее не снежный ком, а шар из папье-маше.

– Ну что молчишь? Расскажи – что, да как? Какое оно, снеговиковое житьё? Как это – жить снеговику при плюсовой температуре? О чём вообще ты думаешь? Что поделываешь? Что тебе снится, в конце концов? Снег? Снеговик без снега, наверное, что писатель без идей.

Он молчал. Шёл рядом, немного шаркая, довольно энергично помахивая руками-веточками, изредка робко улыбался. Улыбка выходила кривоватая — щепка-то накось. Ладно, решила я, неразговорчивый попался, пусть его. Но сама тихо продолжила.
– Понимаешь, мне нужен хотя бы характер. Какая-то мелочь, чтоб зацепиться. Я не могу писать о том, что меня не цепляет. Впрочем, непонятно вообще – зачем это всё. И то мне надо, и это. Нет бы заниматься чем-то одним, бить в одну точку. Я вообще-то энтомологом в детстве хотела стать. Ты слушаешь меня?

Снеговик поглядел задумчиво своими чёрными глазами и снова улыбнулся.
...

В магазине было полно народу, на почте зависла система. Потом, уже дома, по списку был борщ и тушёная индейка. Пакетик со специями завалился за кастрюлю, его пришлось долго разыскивать. Не до снеговиков. Когда всё было почти готово, заглянула в комнату. Там сидели и играли в Помидорного Джо сын, внучатая племянница и... снеговик. Он выглядел ужасно самодовольным. Его высокомерная кривая ухмылочка начала по-настоящему меня раздражать. Сын виновато пошевелил плечами, типа — мы тут ни при чём, он сам, да и потом, посмотри, он ведь забавный, совсем не плохой. Это уже попахивало предательством в наших рядах. Я решительно дунула на чёлку и громко, командирским голосом сказала:

– Дети, обед!

Котик – внучатая племянница – посмотрела на меня таким взглядом, каким только она умеет, и жалобно пропела:

– Баа-аабушка, ну пожа-алуйста!

– Идите уже! – гаркнула я.

Котик взяла его за руку-веточку и потянула на кухню.
...

Моё существование — какой-то нон стоп. Я куда-то бегу, кому-то нужна. Я не могу всё это отменить. А чтобы вышел толк, надо всё перечеркнуть. И работать. Кажется порой, вот немного подожду, дел будет поменьше. Но тогда ведь не будет уже желания писать.

Вся моя жизнь кажется чередой случайностей. Я всегда плыла по течению. Не я брала жизнь за рога, а она меня за зебры. С другой стороны, грех жаловаться. Ведь я могла бы родиться не в семье московских интеллигентов, а в какой-нибудь Папуа – Новой Гвинее. Вот и пришлось бы охотиться за головами и есть личинок. Вот тогда бы меня не мучили рефлексии про писательство, энтомологов и "бить в одну точку". Копай себе червяков и береги голову.

Интересно было бы представить себе это. Ну, типа я смогла всё перечеркнуть и бить в одну точку. Я жила бы в захламлённой однушке, с печатной машинкой на пыльном столе. За окном темнел бы парк, вдали виднелся бы пруд и набережная с тусклыми фонарями. Время от времени, позванивая, проезжал по улице трамвай. Ночью я писала бы, а днём спала и пила кофе. Ела бы бургеры, мини-мандарины, солёное печенье, слушала бы джаз. Носила бы старый зелёный плащ и фетровую шляпу "федора". Соседи стучали бы ночью по батарее, ведь моя пишущая машинка и джаз не давали бы им покою. Родственники с сожалением и участием смотрели бы на меня в те редкие минуты, что мы оказывались рядом. Они думали бы, что это аномалия, то есть что я, именно я — аномалия, человек требующий особого внимания, но не желающий его. Муж тайком подкладывал бы мне под дверь полезные продукты, сын гуглил бы тему "Что делать, если мама – писатель?"

А может они вообще отрезаны, например, государственной границей? И это очень грустно. Ведь муж не знает, что специи иногда заваливаются за кастрюлю и их сложно найти.

Да. Близкие очень далеко. Только белый парк за окном, весь засыпанный снегом. Снега просто тьма тьмущая. По колено. Прямо под окном – остановка трамвая. Я сажусь в трамвай, на мне плащ и шляпа (пальто у меня нет, что за баловство ещё) и еду в редакцию. По дороге не встречаю ни одного снеговика...

О чём я писала бы? Учитывая, что я не доктор и даже не энтомолог? В таком случае, мне нужно было бы пуститься во все тяжкие. А как же? Испытать так сказать "бремя страстей человеческих". Иначе всё будет плоско и безжизненно.

Не смотря на любовные похождения и бесконечные попойки, наверное, весной я смотрела бы с тоской в окно и думала: "А ведь кто-то сейчас начинает раскоп..."
...

В следующий раз это случилось через день. Я сидела в тёмной кухне и смотрела в окно. Там, в окне, ярко и быстро мигали огоньки фар, желтели фонари, краснели габаритные огни. Во-первых, я с ужасом думала, как мы поедем копать, там же холодно, мерзко, просто отвратительно, во-вторых мне нужно было отдышаться. Ненадолго я осталась в квартире одна и совершенно утратила способность что-либо делать. Я обернулась, почувствовав, что он здесь. Три снеговых шара устроились в дедовом кресле. Вот только попробуй растай мне тут, подумала я.

– Ну что тебе нужно? Не хочу. Я не писатель. Если писатель, надо вон, как Хэм, бросить всё. Морить голодом новорожденного крошку. Поставить на кон родных и близких, благополучие и здоровье. Говорят, даже Леонардо был не художник. Он был инженер. А рисовал постольку-поскольку. Ему интереснее было другое. А мне надо было стать энтомологом. Энтомологом, слышишь?

Он так же неподвижно сидел в кресле. Я уверена, на щепковых губах его играла самодовольная ухмылка.

Зачем, зачем он ходит за мной? Я и так на пределе!

– Уходи-уходи-уходи! – прошипела я, – И больше не возвращайся.

Он сидел сиднем. Игнорировал меня.

Я вскочила и набросилась на него, прямо так, в темноте. Стала колотить, хватать, выдирать куски. Они разлетались на клочки, вроде перьев, пуха, ваты, пенопласта и весёлыми тёмными букашками кружили по кухне. Я представила себе, что это буквы. Буквы из текстов, что успела накарябать за время своего "писательства". Я рычала, как собака, зубы скалила. Буквы разлетались в ужасе, словно моль из старого тюфяка, тихонько шелестя довольно большими для моли стрекозьими крыльями. Я кидала в него всё что попадётся под руку. Чашки, ложки, салфетки...

В руке моей оказался нос-морковь. Пущу её на суп, злорадно подумала я и сразу успокоилась.

С морковью в руке, я зачем-то пошла в комнату, зажгла свет. Там сидел он. Целый и невредимый. Я посмотрела на одну морковь, на другую...

– Ну давай по-хорошему разойдёмся. Ну пожалуйста. Тем более ты не настоящий, я тебя не хочу. У нас ничего не получится. – Говорила я всё громче и громче, почти орала. – Что ты таскаешься за мной? Может ты сумасшедший? Ты задолбал! Ты не нужен мне! Вообще ничего не нужно. Нужно было идти на энтомолога. Я же тебе говорила?! Ты вообще слушаешь меня? В детстве я мечтала быть эн-то-мо-ло-гом! Если бы я стала энтомологом, я била бы в одну точку, я была бы счастлива. Я вышла бы замуж за энтомолога, а не за археолога какого-нибудь, у нас и дети стали бы энтомологами. А тут, что за жизнь... надо делать котлеты, ехать в экспедицию... Энтомологи не едят котлет и не ездят... – похоже, я понемногу успокаивалась, – Нет, некоторые ездят. Я бы не ездила. Не моталась бы по съёмным квартирам, не морозила бы жопу на раскопе в декабре. Даже если энтомологи ездят в экспедиции, то уж не в декабре. Все жуки в спячке, пауки и мухи тоже. Только тихоходки не спят. И археологи копают, как идиоты. Все либо в спячке, либо ёлку наряжают, а археологи копают.
...

Скоро новый год. Это как точечка в жизни, одна фраза закончилась, потом начинается новая. Как много этих точек было уже. Сколько ещё будет? Каждый прожитый год – стежок между двумя точками. Что он такое – зависит от нас. Так, вообще, оглянешься — вроде ничего. Но, учитывая, что жизнь одна и другую никто не предложит, хотелось бы чуточку большего.

Не спалось. Шурф откопали, грамоты нарисовала, к сестре съездила... рассказ не написала... Завтра уже тридцать первое! Пироги, салаты, ёлка. Ох... Я повернулась на другой бок. Между мной и мужем лежал снеговик и улыбался.

Встала я ни свет ни заря. Ладно. Пусть где-то есть энтомологи, которые бьют в одну точку. Знавала я одного энтомолога. У неё была какая-то болезнь связок, и она говорила почти шёпотом. Хотя, может это и не было следствием выбора профессии. В любом случае, мне поздно становиться энтомологом. Лучше пойду напишу про этого грёбаного снеговика. Во-первых, это единственный способ от него избавиться. Во-вторых, ну что поделаешь, ну не энтомолог я. Пусть бьют в одну точку, кто может. А уж я такая, какая есть.

Через пару часов на кухню выполз сонный муж.

– Ты чего тут?

Я быстренько захлопнула ноут.

– Вон дрожжи уже развела. Умывайся. Перекусим и вперёд!