Две Женщины. Две музы. Две судьбы

         «Между гранитом и колокольным звоном: Две вселенные Ахматовой и Цветаевой»
               

  Статья представляет собой сравнительный портрет Анны Ахматовой и Марины Цветаевой, рассматриваемых как два противоположных и взаимодополняющих полюса русской культуры.
   История русской поэзии XX века — это не только корпус гениальных текстов, но и величественный миф о двух противостоящих стихиях. Анна Ахматова и Марина Цветаева — два полюса, «петербургская гордыня» против «московской дикости», лед и пламень, которые так и не смогли слиться в едином потоке.
Петербургский профиль: Диана-Анна
Анна Ахматова была воплощением Петербурга. Ее поэзия и сам ее облик — строгий профиль, прямая спина, «царственность» — рифмовались с классическими линиями Летнего сада и гранитными набережными Невы. Это была поэтика сдержанности, высокой гармонии и того, что современники называли «петербургской гордыней». Даже в самые страшные для России годы она оставалась «памятником самой себе», не допуская избыточности ни в жесте, ни в слове.
Московский излом: Марина-Мятеж
Марина Цветаева — это Москва: кривые переулки, колокольный звон, безудержная страсть и «безмерность в мире мер». В ней не было ахматовской статуарности. Цветаева — это стихия, захлебывающийся ритм, «дикость» в высшем смысле этого слова. Если Ахматова — это тишина перед бурей, то Цветаева — сама буря, не знающая ни границ, ни условностей. Она жила «на разрыв аорты» и требовала такой же предельной самоотдачи от жизни и людей.
                Заочная любовь и единственная встреча
Их отношения начались с восторженного поклонения Цветаевой в адрес Ахматовой. В 1916 году Марина пишет Анне цикл стихов, называя ее «златоустой Анной всея Руси» и «музой плача». Цветаева была готова на коленопреклонение, Ахматова же принимала это подношение с вежливой, почтительной дистанцией.

 
Между гранитом и колокольным звоном: Две вселенные Ахматовой и Цветаевой

Их знаменательная встреча состоялась  спустя четверть века после заочного знакомства— в июне 1941 года в Москве. Это не было встречей двух подруг. За два дня общения они так и не перешли «на ты». К тому моменту за спиной у обеих были десятилетия личных трагедий: расстрелы, тюрьмы, изгнание.
Ахматова позже вспоминала о Цветаевой со смесью уважения и отстраненности, отмечая ее «трудный характер». Цветаева же, разочарованная личной встречей, почувствовала, что за великим образом Анны скрывается человек, слишком непохожий на ее воображаемый идеал.
Почему же они не стали подругами? Они были слишком велики для одного пространства. Две «солнечные системы» не могут вращаться вокруг общего центра, не разрушив друг друга. Выражаясь поэтическим языком:
Ахматова — это статика, сохранение достоинства в хаосе.
Цветаева — это динамика, превращение хаоса в звук.
  Их несовпадение было не личностным, а метафизическим. Петербургская «гордыня» требовала дистанции, московская «дикость» — полного слияния. В этом противоречии и родилась уникальная симметрия русской поэзии Серебряного века, где две женщины, стоя на разных берегах, держали на своих плечах все небо русской культуры.

                Две Женщины. Две музы. Две судьбы.

Стихотворение Владимира Удовыдченко о двух полюсах русской поэзии — Анне Ахматовой и Марине Цветаевой навеяно автору впечатлениями, полученными от поэтических бесед в библиотеке ЦР Спицино. Это поэтическая  история о «петербургской гордыне» и «московской дикости», о двух женщинах, которые, будучи величайшими современницами, так и не смогли (или не захотели) стать подругами.

Две тени на снегу январском, колком,
Два крика, запечатанных в стихи.
Одна — в шелках, в молчании высоком,
Другая — в вихре, в клочьях чешуи.


Слова Ахматовой — как капли крови в штофе,
Как лед застывший в древнем хрустале.
Она — величие. Как горький чёрный кофе,
Как муза в профиле, с печалью на челе.


Смиренный жест и ледяной гранит.
Её строка, как будто неслучайно,
О самом сокровенном промолчит.
Печалью обернув немую тайну.


А там — Москва! Порывисто и дико,
Сметает рифмы пламенная нить.
Марина — в бездну, с яростью и криком,
Ей мало — быть, ей нужно громко жить!


Захлебываясь чувством, как прибоем,
Ломая ритм, вбивая в строки гвоздь,
Она жила надрывным, вечным боем,
Всегда — чужая, и всегда — насквозь.


Они сошлись — не в жизни, так в пространстве,
Две несовпавших, раненых судьбы.
В одной — залог святого постоянства,
В другой — мятеж и возглас ворожбы.


Одна— судила строго и бесстрастно,
Другая — ревновала к немоте.
Им в этом мире было слишком тесно
На горькой, на пророческой молве.


Меж ними — бездна, холод и обиды,
Несказанные вслух слова "прости".
Две музы, две великих Атлантиды,
Ушедшие на разные пути.


Но в январе, когда мороз лютует,
Нам слышится сквозь времени пласты:
Как в горле ком у каждой — негодует,
И как над миром строятся мосты.


Талант как крест. И гордость как преграда.
Две женщины. Два гения. Две тьмы.
Одна — прохлада питерского сада,
Другая — пламень гибельной зимы.