Одна любовь и жизнь на двоих

 - Ну и чего ты шлындяешь туда - сюда. Шлындь, шлындь. Прямь замучил всю. Сказала же: вечером налью. Утром давала? Давала. Теперича жди вечера.
В обед мой ларек на перерыве- баба Дуся хохотнула, по-девичьи прикрывая рот ладошкой.
Ей самой понравился ответ тычок деду Макару. А то ишь, зачастил причащаться: то то у него болит, то это прихватило. Так и спиться легко. А потом что тягаться с ним. Дак здоровья уже нету. У обоих нету.

- Давала она да надавала. Уже класть некуда. Когда это было? Утром стопочку, да и то неполную. Видать, чуть жаба не задушила, пока наливала.
- Ой, не ври, Макар. Стопка полная была. То ты на радостях не заметил, а сразу чмакать начал. - баба Дуся вновь хихикнула.
 
- Вот балаболка! Хи-хи да хи-хи. И как я на тебе женился, сам не пойму. Сколько годков вместе уже не счесть, столько и кровушку мою пьешь без продыху, -  незлобно бухтел дед Макар, краем глаза подглядывая за действиями своей бабки.

- Ну да, прямь выпила всю. Вы погляньте на него. Штаны новые опять придется в лавке покупать. В эти то уже не влазишь, жопа в обтяжку. Хватит, Макар, а то я со смеху помру. Иди курям посыпь, да воду проверь, и обедать будем.

- Бегу, Дуняшка, бегу. Деда Макара дважды просить не надо. Он выскочил торопливо из комнаты, рисуясь перед бабкой, что, мол, смотри, какой я послушный у тебя.
 В сенях он распрямил спину и степенно, по-хозяйски вышел на улицу.
На больших широких ступеньках присел. Достав кисет с махоркой, неспеша скрутил самокрутку.
А ведь и вправду, сколько же лет мы с бабкой вместе. Когда женились, мне, молодцу такому, было двадцать, а ей семнадцать.
Значится, сейчас мне восемьдесят шесть. И это что же получается  шестьдесят шесть годков вместе.
 А кто их видел, эти шестьдесят шесть Как корова языком слизала. Раз - и нету. Еще говорят, что время идет, да не идет оно, а летит, не догонишь и не вернешь.

Дед Макар с расстройства сильно затянулся и закашлялся. Махорка то не так себе, а то, что надо. Потом, спохватившись и поглядывая на дверь еще бабка услышит, хлопот не оберешься, пошел в курятник.
 
Там сыпнул немного зерна в кормушки. еще то не доели. А баловать курей не стоит, так не напасешься на них корма.
Воду из поилок вылил под куст георгин, росших у калитки, налил чистой. Любила его Дуняшка эти цветы: везде понатыкала, куда ни глянь и они. А он и не против, красиво ведь.
Поделав свои дела, снова присел на чурбак, на котором рубал дрова для печки в летней кухне. В дом идти почему-то не хотелось. Не так уж и сильно жаждала его душа стопочки. Это он так бузил лишь для прикола с бабкой. Хорошая она у него, да на другой он бы и не женился.
 
Поехали тогда на велосипедах с другом в соседнее село в клуб на танцы. И как только он ее увидел, так и прикипел к своей Дуняшке в первый же вечер.
Сколько он верст намотал туда - сюда ездить можно, наверное, не раз землю обогнуть, прежде чем разрешила сватов засылать.
 Ох, и остра была на язычок хохотушка сероглазая. Дружок уже двоих девчат охмурил, а эта только щечку подставляла для поцелуев, и то не всегда.
Ему же другие не нужны были, он свою дожидался и. дождался. Дед Макар хитро улыбнулся, вспоминая свои похождения в молодости.

 По молодости он ого-го был. Не одну девчонку с ума свел. А как встретил свою, так других вообще в упор перестал видеть.
За всю жизнь ни разу не изменил Дуняшке. Хотя намеки со стороны все-таки были. Это сейчас он немного ослаб, да в груди жжет сильно. Но бабке своей не жалуется и не пожалуется.
 Зачем тревожить ее сердечко. Авось поболит, да и отпустит. Двоих сыновей ему родила, да каких еще.
Живут в больших городах, занимают высокие должности.
 
Все ладком у них, и это только в радость. Не зря они свою жизнь прожили. Только быстро что-то все пролетело, как песню хорошую прослушали.
Поднявшись на свежевымытое крылечко и когда она успела его вымыть вот непоседа, еще же чистое было, зашел в избу.

- Дед. ты не кур там топтал самолично? Пошел ведь когда, А нету и нету. Я выглядывала, хотела уже сама идти, не случилось ли чего.
 - Ой, да что со мной, здоровяком, может случится. Тебе абы из мухи слона раздувать. Успокойся, не гони печаль раньше времени. Ну, посидел на чурбаке немного, сыновей повспоминал, чет на ум пришли. На улице так хорошо. Да еще георгины твои полил, пусть и они попьют водички.

- Все хорохоришься, как петух перед курами. А стонешь чегой-то и не первую ночь.? Я же не глухая, еще слышу. Может, врачу показаться надо? А как ты думаешь?
 - Глупенькая ты баба. Врачу-то уже нечего показывать, отпоказывался. А стону чего, так молодость снится и снится, как не стонать.
Дед Макар, подойдя к бабе Дуне, приобнял ее со словами: - Дай хоть приобниму да в щечку чмокну. Помнишь, как тогда, у плетня? Ох, и поизводила ты меня: и то нельзя, а так тем более.

- Хорош балабонить, Садись уже, остынет все. Налью уж и в обед. Ты не ты будешь, если не выпросишь. Баба Дуня в шутку легонько щелкнула деда по лбу.
 Дед Макар, крякнув, осушил стопку и начал хлебать из миски со щами.
- Да ты с хлебушком, Макар. На тебе краюшку, как ты любишь. И чесночком потерла. Видишь, стараюсь, чтобы угодить. Баба Дуня привстала и приобняла его.

- Ну что ты мне своими титьками прямо во щи, распустила их, как у Макарихи. Дед Макар немного опьянел. Наливочка-то своя, не покупная, которая черт знает, из чего она сделана.
- А ну постой. Тебе  то откуда знать, какие титьки у Макарихи. А ну давай рассказывай и все в подробностях. Ох, и зря я тебе наливочки налила, -  пошутила баба Дуня и как-то странно посмотрела на деда. Какой-то он не такой, как всегда. И уже третий день не такой.

- Ты, Макарушка, давай дохлебывай свои щи, да приляг хоть на часок. А я выйду, надобно мне.
 Выйдя на улицу, достав из кармана передника телефон, присела на ступеньки. Но, оглянувшись на дверь, приподнялась и прошла к чурбаку, на котором недавно сидел ее дед.
Баба Дуня решила позвонить сыновьям, поделиться своими подозрениями. Она явно видела, что что-то с ее Макаром не так. Кого-кого, а его она знала как облупленного. Скрывает он что-то от нее и уже давненько.

 Сообщив им о наболевшем, она подуспокоилась. Сыновья уже сегодня же выедут. Хорошие сыновья у них с Макаром получились. Добрые и отзывчивые.
Да и как по  другому могло быть.
Росли они в любви и понимании. И только это и видели в своей жизни. Она тяжело присела на чурбак, чувствуя какое-то волнение, нарастающее изнутри.
 Такого мужа и отца, как ее Макар, днем с огнем ищи и не найдешь. Нету больше таких.
Как же она любила дразнить его в молодости, видя его реакцию запрета на поцелуи и не дай Бог, еще чего.
 
Он такой потешный был: большой и красивый, с характером и отнюдь не ангельским, а слушался только ее. Прокупалась она всю свою жизнь в его любви, как в теплой весенней водичке. Да и досель купается. этого не утаить.
А сама как любила его. Кому рассказать, так не поверят, скажут, что так не может быть. А оно может, да еще как может.
Осмотрев подворье придирчивым взглядом. Да нет, все в порядке. Полюбовавшись своими георгинами, она пошла в дом.

Дед Макар лежал на диване, подперев кулаком щеку. Из чуть приоткрытого рта доносился негромкий свист. Раньше он просто сопел во сне, а это какой-то незнакомый свист.
"Вот рассвистелся соловей мой ненаглядный. Ну, посвисти, лишь бы к добру."
С теплом подумала баба Дуня и прилегла на кровать.

Вроде она и не долго спала, но уснула, видать, крепко, что даже не помнила приснившегося сна. Проснулась она от тяжело висящей тишины. Дед все еще спал, но теперь без свиста. Тихо спал, как бы давая выспаться ей.

 - Макарушка, ты так и дождя наспишь. Хотя, чего это я раскудахталась, сама только встала с постели. Лишь бы права свои покачать лишний раз. Давай подъем на раз-два.
Баба Дуня потормошила за плечо своего деда. Ее рука, протянутая к нему, вдруг резко зависла в воздухе. Дед Макар и хотел бы встать, но не смог бы.
 Он был мертв.

 Приехавшие сыновья организацию похорон взяли на себя, и к вечеру все было готово. Красивый дорогой гроб, оббитый бордовым бархатом, а внутренность из белого атласа с рюшечками.
Сам дед Макар в черном костюме с белой рубашкой. Нарядный весь такой. Все, как и надо. Все, как и заслужил. Только вот улыбка его выглядела чуть виноватой, мол, не хотел, но так получилось.
 
Баба Дуня не кричала, не тужила, ломая руки над телом усопшего. Она находилась в таком ступоре, будто не понимала, а что собственно тут происходит.
 И как это: она завтра проснется, пойдет на кухню готовить нехитрую еду. А кому и зачем?
На этот вопрос, прокрученный у нее в голове уже сотню раз, ответа она не находила. У нее раньше возникали такие мысли: а что если и кто первым уйдет и что будет дальше.
Но она их сразу отгоняла и не разрешала себе даже думать на эту тему, не то. что говорить и с кем-то обсуждать.

На ночь сыновья хотели увести мать в другую комнату, дать ей немного отдохнуть. Но по одному только взгляду они поняли, что никуда она от отца не уйдет.
Будет с ним до последнего.
И как это я уйду, как я могу его хоть на секунду оставить. Я же не все ему сказала, не договорила то, о чем сдерживалась при жизни. Все думала: да ладно, он же видит мою любовь, и чего почем зря о ней талдонить.
 А оно видишь, как все обернулось. И хотя он не слепой был и все видел и понимал, но сейчас баба Дуня сильно жалела о несказанном ему и недосказанном.

 Пришедшие утром сыновья увидели мать еще спящей на стоявшем рядом диване. Улыбка у матери была тоже как-будто виноватой.
Тоже, мол, не хотела, но оно само так получилось. Виноватой для них, сыновей, и счастливой для своего Макара.
 Мол, и куда это ты собрался без меня. Ишь какой, не получится у тебя.

О любви надо говорить, чтобы потом не сожалеть. То не сказала, а то не успела. Любовь жива, пока слышит о себе. Пока слышит.