Богатырские забавы. Молодильные яблоки

                Молодильные яблоки

          Уставший от беготни повседневной, от города грязного да вонючего и от быта дремучего не к модному иноземному тянусь, но в старине седой дедовской обращаюсь. Мила моему сердцу Русь забытая, языческая и скоморошья. Леса-то всё темные с неверными тропками лешачьими. Реки быстрые, холодные да перевозчики спящие. Поля чистые, раздолья да воли полные. Сниму я одежу заграничную, одену рубаху вышитую да пояс с оберегами. Русы волосы тесьмой перехвачу. Гусли возьму и сказ начну.

          Было это не в восточном Туркестане и в африканском бантустане, а было в Руси Великой. Аккурат во времена правления князя Ярослава, что Мудрым прозван.

          Старость самое скучное и бесполезное время: выпадают зубы, редеют волосы, перед непогодой ноют суставы. Одно дело, ежели ты простой человек. Хуже, если ты могучий богатырь, защитник родной земли. Силы уже не те, в бороде седина. Свободного времени девать некуда, а делать-то ничего не хочется, кроме как сидеть за столиком в кабаке и тянуть хмельное.
          Вот такая судьба и постигла Илью Муромца. Богатырь поседел, потолстел. Кроме того, дернула его нелегкая второй раз жениться.
          Молодая жена Ильи оказалась прямой противоположностью его покойной Алены. На уме и Василисы были только наряды и украшения, песни и пляски. Еще она дралась, била Муромца смертным боем…
          От всего этого Илья стал все чаще посещать кабак. Уходил туда утром и сидел до темноты. Столетние меды не веселили его, а только нагоняли дремучую тоску. Муромец плакал как ребенок, вспоминая молодые годы, службу у князя Владимира.
          В тот вечер он выпил больше обычного, а посему открыл дверь лбом, стоя на четвереньках. За дверью стояла Василиса с кочергой в руках.
Несмотря на боярский сан, жена дубасила Илью от души. Кочерга гнулась о спину престарелого богатыря, однако ко всему происходящему Муромец был безучастен. Лишь иногда он охал и тряс косматой головой.
          Примерно через полчаса Василиса успокоилась и ушла в опочивальню.
Тут Илья совершенно трезво осознал, что так жить нельзя. С этой мыслью он дополз до постели и отрубился.

                *  *  *  *  *

          В положенный срок Алеша Попович ушел на пенсию. Несколько его челобитных на имя князя Ярослава Владимировича с просьбой продолжить службу были отклонены. За последнее прошение князь пригрозил лишить Поповича генеральской пенсии и послать туда, куда Макар телят не гонял.
          Князю Алеша больше не писал, зато начал писать мемуары. Ночи напролет в его доме горел свет, а писало выводило на бересте все новые подробности богатырской жизни.
          Над столом Алеши висела большая сосновая доска, на которой мастер Вася Совин намалевал всех троих богатырей: Илью на вороном коне, Добрыню – на белом, Алешу – на гнедом.
          За долгие годы службы на дальнем порубежье Алеша так и не женился. Девки и бабы его любили, но связать с ним свою судьбу не решилась ни одна.
Попович особо не печалился, так как почти в каждом селении у него была милая, а в некоторых даже две. Кроме того, по всей Руси у Поповича было дюжины две разновозрастных детей. Злые языки поговаривали, что Алешкины отпрыски живут и в Ромейской земле, и по всей Великой Степи, чуть ли не до Каменного Пояса.
          Златой казны Поповичу хватало и на сорокалетние меды, и на печатные пряники, и на подарки милым бабам. В свободное от княжеской службы время Алеша любил соколиную охоту, а на пенсии стал маяться рыбалкой. Днем сидел с удочкой или стоял с острогой, а по ночам писал свои мемуары.
          В тот необычный вечер у Поповича ничего не выходило. Береста поминутно рвалась, писало тупилось, а голова не могла родить ни одной стоящей мысли. Напрасно Алеша глядел в потолок, напрасно шарил глазами по стенам и просил поддержки у сосновой доски.

          Добрыне Никитичу повезло, пожалуй, больше остальных. На пенсии он вел тихую семейную жизнь, в окружении многочисленных детей и внуков. Дни проходили одинаково серо. Вставал Добрыня по привычке рано, до завтрака слонялся по двору или колол дрова.
          Когда просыпалась вся семья, помолясь, садился завтракать, где выпивал чарку медовухи и ел все с большим аппетитом.
          Время до обеда проходило в скитаниях по торговым рядам. Товар покупали жена, дочери и невестки, Добрыня тащился следом и недовольно ворчал. Брали заморскую жратву и восточные дешевые тряпки. Надо сказать, что тряпки особенно злили Никитича. Не мог старик спокойно смотреть на девиц, похожих друг на друга как фальшивые дирхемы. Все из-за них тряпок дешевых. Вырядятся как продажные девки ромейские!
          За обедом Добрыня кушал плотно, а потом спал до самого вечера. Вечером выходил на крылечко, где до темноты горевал об ушедшей молодости.
          Спал Никитич плохо. Снились ему то Калин-царь, то Змей Горыныч. Первый звал к себе мурзой, другой ругал на чем свет стоит. Иногда снилась княжеская дочь, из-за которой и пришлось убить друга Горыныча. Правда, друг из Змея был хреновый и, когда надо было выбирать, Добрыня с радостью променял плохую дружбу на хорошую драку. Потом жалел сильно. Девка и знать Никитича не хотела, даже полапать не дала, куда уж там до любви.
          Просыпался Добрыня в холодном поту. Часто на полу, под лавкой или под столом. В это время солнышко только выказывало из-за леса свой красный бок.
          В тот чудесный день Добрыня как обычно отправился с бабами на базар. Потолкался в рядах, поглазел на заморские диковины, послушал крики и споры торгующих.
          В самом центре рынка, у бочек с квашеной капустой и соленой рыбой сидели странники, калики перехожие. И не просто сидели, а культурно, с песнями.   Запевал древний седой старик-слепец, другие подпевали по мере возможности:
                У Кощея во дворце,
                Словно камень в ларце,
                Яблоко зреет дивное,
                Не простое, блин, а молодильное.

Припев:                Я за яблоком пойду,
                Ох, пойду. Ах, пойду.
                И как пить дать оборву,
                Оборву, да.

                У Кощея в саду груши-яблоки рву,
                А Кощей не спит, все на нас глядит
                Сундук опрокинется
                Кощей за нами кинется.

Припев:                Я за яблоком пойду,
                Ох, пойду. Ах, пойду.
                И как пить дать оборву,
                Оборву, да.

          Добрыня остановился, прислушался. Песня была необычная, мотив новый. Он даже кашлянул от раздумья.
          Калики не допели третий куплет, пошептались между собой и начали выводить песня в обычном древнерусском стиле. Старик-слепец ударил по струнам гуслей, другие взяли за ложки, гудки и жалейки. Песня рассыпалась серебром на головы киевлян.

                Ой ты, гой еси, старость скучная
                Старость скучная, злополучная.
                Удавил бы кто, да жить хочется,
                Жить так хочется, аж не можется
                Ноет всё, болит и трясет всего,
                Так трясет всего, словно в бурю лист.
                В голове седой мысли чудные,
                Мысли чудные, окаянные:
                «Как бы мне, старику, в раз помолодеть
                В раз помолодеть, обналичиться».
                Знаю я тайны древние,
                Тайны древние, изначальные.
                Царь Кощей от нас спрятал яблоки,
                Спрятал яблоки молодильные,
                От того Кощей жив до сей поры,
                Жив до сей поры – фрукты кушает,
                Не подавится, гад, не отравится,
                Хороши те яблоки,
                Без нитратов ведь… 


          Добрыне вдруг пришла в голову непутевая, окаянная мысль. Помолодеть. Причем, чем скорей, тем лучше. После этого оставить недоевшее семейное гнездо и ускакать куда-нибудь в Дикое Поле. Там служить и не тужить.
          С этой мыслью Никитич пришел домой. Ужинать не стал, лег пораньше спать.
          Проснулся Добрыня Никитич еще до первых петухов. Тихонько оделся и осторожно, крадучись, ушел со двора. На улице старик подумал, что ему одному царство Кощея Бессмертного не найти и яблок не добыть.
          «Позову-ка я в подмогу Алешу Поповича, – решил он. – Вдвоем нам сподручней будет…»
          Дом Алеши Поповича престарелый богатырь знал очень хорошо. Помнится, был там в гостях в позапрошлом году, на масляной неделе. С тех пор не бывал.
          «Жив ли Алеша? – подумал Добрыня. – Может, какая хворь лютая скрутила ему рученьки-ноженьки? Может, склероз проклятый замутил буйную голову? Может, радикулит прострелил спину его согбенную? Хотя горбатого могила справит, наверно, ходит по бабам и хмельное пьянствует!»
          Жилище Алеши Поповича стояло недалеко от казарм, где проживали опытные воины, дружинники помоложе и совсем юные отроки.
          – Стой! Кто идет?! – окликнул Добрыню молодой голос.
          На посту стоял салага-первогодок. Облачен отрок был по всем правилам несения караульной службы: в кольчугу и шлем-шишак. В одной руке держал щит, в другой – саженое копье.
          – Добрыня Никитич, – ответил богатырь и гаркнул. – А ну смирно! Живот подбери! Шелом поправь! Ты у тебя будешь нужники драить!
          Отрок мигом вытянулся по струнке. Стукнул каблуками, обдал честь.
          – Ты что, дурак? – снова выразил недовольство Добрыня. – При оружии честь не отдают.
          Добрыня Никитич не стал больше грузить отрока воинской премудростью, а прошел на зады казарм, где стояло несколько изб, в которых жили старики ветераны.
          Уже светало, а в оконце Алешиного дома горел свет.
          Сразу ломиться в закрытую дверь Никитич не стал, а посмотрел в окно. В доме горела лучина, и все было видно. Алеша Попович спал за столом. Голова его лежала на куске бересты. В руке было зажато писало. Богатырский храп оглашал дом.
          Добрыня постучал в дверь.
          Алеша храпнул пару раз, но не проснулся.
          Старик поступал сильней и крикнул:
          – Ахтунг! Рушен золдатен унд официрен! Немецкое командование предлагает вам прекратить бесполезное сопротивление! Рус, сдавайся!
          Попович немного приподнял голову над столом.
          – Русские не сдаются! – проворчал он и снова отрубился.
          Пришлось Добрыне брать избу штурмом. Старик немного поднапрягся, и тяжелая дверь из натуральной сосны, обитая настоящим дубовым шпоном, сорвалась с петель.
          Алеша рванулся с места. Еще с закрытыми глазами несколько раз махнул кулачищами.
          Добрыня Никитич едва увернулся и закричал:
          – Да проснись ты, старый хрен!
          – Добрыня! – наконец очухался Алеша Попович. – Ты как здесь оказался?
          – А меня шнурок развязался, – схохмил Добрыня и сказал. – Ответь, друже, какой овощ до Второго Спаса есть нельзя?
          – Яблоки, что ли?
          – Яблоки. Только не простые. Не ранетки, не антоновка, не «белый налив».
          – Это еще какие?
          – Волшебные.
          Алеша ошалело поглядел на товарища. Добрыня производил впечатление абсолютно здорового человека. Правда, вялотекущую шизофрению одним взглядом определить было нельзя.
          Попович выставил перед Добрыней два пальца, сложенные в виде «V».
          – Это какая цифра? – осторожно спросил он.
          – Пять римская, – ответил Добрыня, – а пальцев два.
          – Правильно, – согласился Алеша и спросил. – Что тяжелее пуд свинца или пуд шерсти?
          – Я залезу на дерево, а ты встань внизу, тогда и проверим, – сказал Добрыня Никитич и стал очень серьезным. – Ты кончай меня испытывать! Я с ума не сошел. Ты сядь и послушай, что я тебе расскажу.
          Добрыня очень коротко поведал товарищу про калик перехожих, про их песню, про молодильные яблоки.
          – Брехня, – отрезал Алеша. – Ведь это все проверять надо.
          Оба задумались, как проверить истинность сказанного в песне. Потом Алеша хлопнул себя по лбу и сказал:
          – Сейчас отрока кликну. Пусть слетает в избу-читальню.
          Алеша дернул пару раз за какой-то шнурок. Раздался звук колокольчика, и через минуту в избу влетел заспанный отрок.
          – Отрок Ваньша по вашему приказанию прибыл, – отчеканил он.
          – Вот что, Ваньша, – сказал Алеша Попович. – Сгоняй-ка в избу-читальню принеси книгу «Полное описание Земли Русской и окрестных стран», автора не помню… Короче, найдешь.
          Отрок вернулся через десять минут и положил на стол перед богатырями довольно увесистый кусок бересты, свернутый в трубочку.
          – Какие еще будут приказания? – спросил он.
          – Свободен, – махнул рукой Алеша Попович, и отрок исчез за дверью,наверно, побежал в казарму, досыпать.
          Богатыри склонились над берестяной грамотой. Имя автора и впрямь отсутствовало. Вместо него стояли в правом верхнем углу лишь две буквы «н» и «л».
          Алеша долго шарил глазами по свитку и наконец нашел описание Кощеева царства.
          – У Кощея Бессмертного во дворце водится зело много всяких чудес и диковин, – прочел он. – Молодильные яблоки, живая и мертвая вода, меч-кладенец. Однако, путь к царству Кощееву нам неведом.
          – Прочти дальше, – попросил Добрыня. – Может сказано, как его убить?
          – Смерть же Кощея, – продолжал Алеша. – На конце иглы, игла – в яйце, яйцо – в утке, утка – в зайце, заяц – в сундуке. Сундук же на дубе.
          – Это что за матрешка получается? – почесал в затылке Добрыня. – Игла – а яйце, яйцо – в утке… Правда, я знаю неплохой иноземный рецепт. Значит так. Сначала жарится бык, в быке – баран, в баране – гусь, а в гусе – яблоки и чернослив. Пальчики отлижешь.
          – Ты проголодался? – спросил Алеша. – Может отрока позвать?
          – Позови.
          Алеша снова дернул за шнурок.
          Явился тот же отрок. Уже недовольный тем, что его позвали.
          – Отрок Ваньша по вашему приказанию прибыл, – проворчал он.
          – Сгоняй-ка, малый, на кухню. Принеси чего-нибудь поесть.
          – Что именно? – спросил Ваньша. – С вечера макароны по-флотски остались. Нести?
          – Неси, – сказал Алеша. – Еще прихвати у кухаря кринку бражки. Видишь, старого товарища встретил? Служили вместе…
          Отрок сгонял на кухню. Притащил длинную и тонкую лапшу с мясом, называемую «макароны по-флотски», краюху черного хлеба и кринку браги.
          – Еще куда погоните, товарищ дед? – спросил он.
          – Хватит с вас и этого, товарищ дух, – ответил Алеша Попович.
          – Разрешите идти? – гаркнул отрок и, получив утвердительный ответ, исчез за дверью.
          – Суров ты, Алешинька, – сказал Добрыня. – Семь потов с молодых сгоняешь.
          – Да как их не гонять, Добрынюшка, – ответил Попович. – Ведь борзеть начнут. На шею сядут. Ты разве не помнишь, как нас Святогор гонял?
          Старики накатили по одной. Взялись за макароны. Потом накатили в другой раз. Потом в третий.

          Алеша запел:

                Служили два товарища.
                Ага? Ага.
                Служили два товарища
                В одном и тем полке…

          Добрыня стал подпевать:

                Вот стрелка пролетела
                И ага.
                Вот стрелка пролетела
                И товарищ мой упал…


          Старики допили брагу. Стали сентиментальными.
          Алеша пустил слезу и сказал:
          – Да, были люди в наше время… богатыри. Плохая им досталась доля. Виной всему Дикое Поле. Помнишь ли ты, Добрынюшка, Ваську Буслая, Сухмана, Никиту, Фому и всех других?
          – Как не помнить. Всех жизнь разбросала. Сухман голову сложил. Ваську в Новгороде посадником выбрали. Ходит теперь в боярской шапке и бобровой шубе. Фома к грекам подался. А Никита до сих пор кожи мнет. Я его третьего дня видел…
          – Эх, был бы я помоложе, - сказал Алеша. – Точно бы воевать пошел.
          Помолчали. Потом Алеша сказал:
          – Ладно. Поехали за яблоками. Может, развеемся маленько, а то в княжескую богадельню отправят. Придется потом в кресле-качалке сидеть, семейки лузгать. А то еще носки вязать заставят.
          Остаток ночи старики провели в разговорах. Алеша Попович рассказывал о своей жизни, Добрыня – о своей. К утру оба пришли к выводу, что жизнь полный бардак, а посему надо скорей помолодеть и постараться ее немного изменить.

                *  *  *

          Похмелье было страшное. Голова болела, и не было сил, чтобы поднять ее с подушки. Язык дохлой рыбой прилипал к нёбу. Во рту, словно козлята ночевали.
          Илья попытался встать, но не смог. Хотел попросить водички, но вспомнил про Василисину кочергу. Решил умереть, но жене не подчиниться.
          Бодун крепчал. Вдруг отворились дверь, и вошли старые друзья Добрыня Никитич и Алеша Попович.
          Илья замотал головой и тихонько произнес: «Сгинь, морок! Уйти, глюк!».  Однако, видение не исчезло, и новоявленные друзья-товарищи ухватили старика, стали обнимать и целовать.
          Алеша Попович кричал:
          – Живехонек, старый пердун! Стоит и не гнется, не гнется и не ломается!
          Добрыня Никитич соглашался:
          – Старый конь борозды не испортит! Стреляный воробей!

          Это продолжалось довольно долго, и Илье надоело. Муромец начал вырываться и кричать:
          – Отпустите! Хватит! Караул! Помогите! Хулиганы зрения лишают!
          Наконец его отпустили. Старики расселись по лавочкам и поглядели друг на друга. Заулыбались тихо и мирно.
          – Вы откуда, други верные? – спросил Илья. – Аль какая беда приключилася? Али вороги лютые снова зарятся на Землю Русскую? Короче, чо вы приперлись?
          Добрыня с Поповичем переглянулись. Потом Алеша хлопнул себя ладонью по колену и запел:   

                Где-то в розовой дали,
                Прямо на краю Земли,
                Есть огромный, дивный сад,
                И растут там, говорят,
                Яблоки ядреные
                Силой наделенные!

Припев.                Сила это – не простая,
                Чудодейная.
                Сила это – молодая,
                Молодильная.

                В расчудесном том саду
                Все растет, ей-ей-не вру:
                И деревья, и цветы,
                И лазаревы кусты,
                И яблочки ядреные,
                Силой наделенные.

Припев.                Сила это – не простая,
                Чудодейная.
                Сила это – молодая,
                Молодильная.

                Птицы песни там поют,
                Родники хрустальны бьют.
                Тот, кто этот сад найдет,
                Снова молодость вернет,
                Съев яблочко ядреное
                Силой наделенное.

Припев.                Сила это - не простая,
                Чудодейная.
                Сила это – молодая,
                Молодильная.

                Но хозяин там – Кощей,
                В печень сто ему чертей!
                Стережет он этот сад.
                Вот что люди говорят!
                И яблочки ядреные,
                Силой наделенные!

Припев.                Сила это – не простая,
                Чудодейная.
                Сила это – молодая,
                Молодильная.

                Кто себя не пожалеет,
                И Кощея одолеет,
                Тот получит главный приз,
                Важный жизненный сюрприз –
                Яблочки ядреные,
                Силой наделенные.

Припев.                Сила это – не простая,
                Чудодейная.
                Сила это – молодая,
                Молодильная.

          Илья жиденько хлопнул в ладоши.
          – Спасибо за выступление! На бис повторять не надо, а то все куры сдохнут. Оценивать тоже нечего. Что это за пение? Картавят, шепелявят, слова пропускают?
          Алеша сдержанно поклонился и сказал:
          – Всё для тебя, Илюшенька. Лишь бы ты радовался.
          – Радости полные штаны, – проворчал Илья. – Я просто не догоняю, чего вам надо? Видите, мужик похмельем мается. Трубы горят, башка трещит.
          Добрыня моментально извлек откуда-то кринку медовухи. Протянул Муромцу.
          Илья сделал маленький глоточек (как раз полкринки), выдохнул и блаженно заулыбался.
          – Вот это по-нашему. Теперь можно и по делу поговорить.
          Старики кратко объяснили Муромцу план своего омоложения. Тот почесал в затылки и сказал:
          – Вон оно что. Я думал, что вас Василиса подослала, чтобы меня на путь истинный наставить. А помолодеть я хоть сейчас. Завтра же в путь.
          – Куда это вы собрались? – вдруг услышали старики, и мурашки побежали по спине.
          Перед ними волшебным образом возникла Василиса с кочергой в руках.
          – Берегись, Алеша, – тихо сказал Добрыня. – Сейчас начнется…
          Самого удара он не почувствовал, просто голова вдруг распухла до размера горницы. Из глаз брызнули искры. Потом стало темно. Последнее, что услышал Добрыня Никитич, прежде чем вырубился, был дикий крик Алеши Поповича: «Лежачего не бьют!».
          Очнулись старики на сеновале. В это время красное солнышко уже заходило за синие горы, за темные леса и дремучую крапиву.
          – Ой, голова моя, головушка, – простонал Добрыня, поднимаясь на четвереньки.
          – Ой, ребра мои, ребрышки, – ответил ему Попович, валяясь в сене.
          – Ой, яички мои… – ответил третий голос и замолчал.
          Старики повернул головы.
          – Илья! – закричал Алеша Попович. – Ты тута! И я тута!
          – Живы? – спросил Муромец. – Руки-ноги целы?
          Друзья-товарищи ощупали себя и ответили, что все вроде на месте.
          – Вам крупно повезло, – сказал Илья. – Василиса бьет обычно всего два раза: один раз по лбу, другой раз – по крышке гроба.
          – Убежим, Илюша?
          – Убежим, друзья-товарищи.
          На сем разговор и закончился. В ту же ночь Илья Муромец оседлал коня верного Бурку Пятого (трое первых Бурок погибли в неравном бою, еще один – от обжорства) и поехал в путь-дорогу.

          Добрыня Никитич тихонько прокрался в конюшню. Выбрал себе самого смирного коня по кличке Пушок и уже облачил его в ратную сбрую, как вдруг раздался шум и гам. В конюшню влетела многочисленная орда Добрыниных родственников.
          – Ой, на кого ты меня покидаешь? – заплакала-запричитала жена. – Ой, на кого ты меня оставляешь?
          Жене стали подвывать дочери и невестки. Потом вступились внуки. Скоро все ревели, выли, кусали локти у себя и у других.
          – Да я это… – робко начал Добрыня. – Тут недалеко… завтра… может в четверг…
          – Мало тебе, паразит! – закричала жена. – Что ты молодость мою погубил! Сейчас вовсе вдовой сделать хочешь!
          Однако Добрыня сел на коня и неспешно выехал за ворота

          Что касается Алеши Поповича, то его никто не держал, не хватал за полы кафтана. Никто не выл на вечернюю зорю, провожая богатыря в чужую сторону незнакомую.
          Алеша пошел в княжеские конюшни. Выпил с дружинниками, погонял отроков. Выбрал серого в яблоках коня по кличке Миг №29 (в конюшне было всего тридцать княжеских коней по кличке Миг, Попович выбрал двадцать девятого по счету), забрался в седло и исчез с глаз долой.

          На окраине города старики встретились. Поздоровались, почесали в затылках, обдумывая, куда ехать.
          – Где ж это царство Кощеево? – спросил Алеша Попович. – Я хоть в разных местах бывал, но туда попадать не приходилось.
          – Как водится, – сказал Добрыня Никитич, – за тридевять земель. У черта на куличках.
          – У черта на куличках одни сосновые шишки, – покачал головой Попович, – да и те пустые.
          – Я думаю, что нам надо Бабу Ягу искать, – сказал Илья Муромец. – Она- то знает к нему дорогу.
          Про Бабу Ягу с детства слышали все. Живет эта древняя старушка в чаще темного леса, в избушке на курьих ножках и питается только царевичами-королевичами, потому как людоед. Во всем остальном бабушка воспитанная и интеллигентная. Кормит зимой снегирей и синичек, отмечает 8 марта и 1 мая. Держит в доме черного как смоль кота-баюна. Иногда к ней наведываются этнографические экспедиции, чтобы записать фольклор. Говорят, что кому-то из ученых удалось уцелеть.
          Еще говорят, когда-то очень давно Баба Яга была молодой. Но это было так давно, что никто из ныне живущих не помнит. Про Бабу Ягу сказывают очень много всякого забавного. Когда старушка была молодой, то фраза «напои, накорми, спать уложи» имела продолжение «а сама рядом ложись».

          Избушка Бабы-Яги стояла на том же месте, так как никто не позарился на древние гнилушки. Избушка была, но жилым от нее не пахло. До самых окон поднимался седой бурьян и серебристая крапива.
          На крылечке сидел пушистый кот, но не черный, а серый, вроде как седой.
          – Пацаны, – тихо сказал Добрыня. – Да ведь это кот-баюн.
          Кот осторожно приблизился, кашлянул и начал долгий и жалостливый рассказ про свое житье-бытье.
          На четырехсотом году жизни, после долгой и тяжелой болезни, Баба-Яга, скрипя костяной ногой, отошла в мир иной. Не помогли Кощеевы заверения, что будет она жить долго и счастливо. Не спасли травки-корешки. Ничего не помогло.
          Остался кот-баюн век доживать и горе горевать. Песни и сказки веселые все позабыл, начал ругаться матерно и петь песни жалостливые, слезогонные. От всего это, а больше от дум тягостных стал кот-баюн из черного седым.
          Выслушали старики кошачий сказ и только головами покачали. Жаль было котика, оставлять одного нельзя, а тащить с собой не хотелось.
          – А Кощей-обманщик поди жив еще? – всхлипнул кот. – Не придет на него никакая погибель. Вот был бы я могучим богатырем, стал бы я с ним биться, не на жизнь, а на смерть и до последней капли крови…
          – Ладно, киса, – сказал Илья. – За бабку твою мы с Кощеем посчитаемся. Ты только скажи, куда отсюда ехать?
          Кот махнул лапкой в сторону леса. Никаких других ориентиров баюн просто не знал.
          Попрощавшись с котом, и, пообещав забрать его на обратном пути в Киев, старики попылили в сторону леса. Некоторое время ехали молча, потом на Алешу Поповича напали философские мысли о смысле бытия, о предназначении человека и его месте во Вселенной.
          Да, никого не пощадило время. Чудеса лесные, что на неведомых дорожках обитали, все выцвели, бесплотными тенями стали. Леший уж не бродил по чаще, не скрипел, не хохотал, а все больше сидел на пне да ковырял гнутым шилом дырявый лапоть.
          Русалки, что сидела на ветвях, не было. Тихое лесное озеро затянуло ряска. Не было и тех самых ветвей. Прежний лес сгнил и рассыпался в труху. На его месте поднималась молодая поросль.
          – Вот лягушки в пруду, – размышлял Алеша Попович, – не только квакают, но и едят комаров. Самих лягушек съест цапля. Цаплю еще кто-то так ест… Короче говорят, каждая зверюшка в лесу для своей надобности и через нее лесу великая польза выходит. А вот я для чего? Я – богатырь, Алеша Попович. Нет, можно, конечно, вспомнить, нашу молодость, службу на огненном порубежье, когда мы кровь проливали, защищая Землю Русскую от всяких печенегов. Помню еще Тугарина Змеевича, много всего помню… Но это все в минувшем. Кто я теперь? Пенсионер. Слово-то какое! Слово иноземное, по-нашему иждивенец, нахлебник. Какая теперь от меня польза? Вот умру, положат в дубовую колоду и закопают где-нибудь под елкой…
          Через час богатыри стали сомневаться, что едут в верном направлении. Еще через полчаса случилось событие неприятное для простого человека и обидное для богатыря – они заблудились. Никаких знакомых предметов, курганов, валунов и огромных дубов не было. Зеленое море качалось и шелестело. Старики спешились.
          – Что за пропасть! – закричал Илья Муромец. – Нет дороги.
          – Пройдем вперед, посмотрим, – сказал Добрыня Никитич. – Может, найдем.
          Алеша Попович попытался нащупать дорогу, но руки его попадали только в лисьи норы.
          Старики прошли немного вперед и вышли на поляну, где громоздились огромные камни. 
          Откуда-то сверху высунулась огнедышащая многозубая харя и рявкнула:
          – Ты не узнал меня, Добрыня? Я – сын Горыныча!
          Улепетывали знатно. Впереди бежал Алеша Попович и, поминутно оборачиваясь, сокрушался:
          – Да как же это так? Да что за напасть такая? Что за невезение, ядреный лапоть!
          Илья же донимал Добрыню расспросами: «Откуда он взялся? Кто его мать?»
          Никитич долго не отпирался и хоть в ноги к сотоварищам не пал, но сознался во всем.

          После боя с Горынычем лезть в катакомбы было хлопотно, да и лень великая. Добрыня походил немного по подземельям, кое-где выпуская пленников и посылая их в разные отдаленные места. Но скоро ему это надоело. Тем более, что княжеская дочь все-таки нашлась в целости и сохранности. Таким образом, благодаря преступной халатности, в отдаленной пещере вылупилось шестиглавое многопудовое чудо-юдо.

          Старики добежали до лошадей и похватали притороченные к седлам мечи и палицы. Приготовились к бою.
          Но чудо-юдо не испугалось и испустило крик:
          – Конь – на обед, молодец – на ужин! - Что было традиционным боевым кличем рода Горынычей.
          – Вперед, старичье! – крикнул Алеша Попович.
          Долго не хотела уступать харя многозубая и многотонная. Копья сгорели, палицы раскалились и мечи притупились.
          Но тут нервы Илья Муромца не выдержали:
          – Пасть порву! Зубы выбью! – заорал он страшным голосом и ринулся на змея.
          Все закончилось более чем благополучно. Где-то через полчаса старики отдыхали под березками, а змеевы головы были связаны между собой шеями в причудливый узел. Головы шевелились и сквозь зубы сцедили ругательства.

                *  *  *  *  *

          Князь Ярослав был рассержен. Мало того, что в Диком Поле бузят печенеги и покушаются на Киев, тут еще старые отцовы воины ринулись на новые подвиги.
          – Эй! Позвать мне воеводу! – крикнул князь.
          Явился воевода.
          – Говори, старый черт, куда богатыри поехали.
          Воевода непонимающе моргал сонными глазками, кроме того, от него пахло брагой. Ничего не добившись от старого пьяницы, Ярослав велел позвать богатырей.
          Богатыри Яшка Книгочей и Васька Новгородец были молодыми и очень горячими. На их памяти русичи только и делали, что воевали с хазарами, с печенегами, друг с другом. Богатыри выросли в этих войнах и жизни своей без войны не могли даже помыслить. Были шустрыми, не гнушались лежачего добивать. Бывало, что и ногам волюшку давали. Пили же и гуляли, сколь душе угодно.
          Объявились молодцы перед Ярославом не как лист перед травой, но и ждать себя не заставили. Сдержанно поклонились и сразу взялись за дело. Сказывай, мол, княже, что за беда-кручина нагрянула.
          Ярослав объяснил все в двух приличных словах, однако, все остальные были сплошь нелетописными. Под конец этой многообещающей речи, молодцы пали князю в ноги и клялись исполнить все в точности.
          – Что нужно для похода? – спросил растроганный князь.
          Богатыри почесали в затылках и потребовали всяких припасов, заморского вина и «что-нибудь для души». Во мгновение ока все появилось: сухари крупы, соль, вино. Для души – волшебные гусли-самогуды, по желанию играющие любую песню.
          Молодые богатыри наскоро простились с князем и спешно погнали коней. Еще засветло выехали из Киева и доскакали до придорожного распутного камня. Распутным камень назывался, потому как стоял на распутье – на развилке трех дорог. В соответствии с местом нахождения камня все окрестности отдавали порочным. Ворон, сидящий на камне, хитро щурился. Кузнечик на травинке выводил что-то кабацкое, залихватское. Сельские девки, что брели из леса с корзинками, лукаво кивали на стог сена.
          Богатыри потупились, мало того, что девки были очень даже ничего, так дорог было ни две, а три.
          Тут у молодцев вышел спор куда ехать. Они долго кричали и даже подрались. В итоге Васька поехал налево – к девкам. Яшка подумал и поехал направо – тоже к девкам. 

                *  *  *  *  *

          Трактир у дороги был место посещаемым. Три богатыря подъехали к нему уже на закате, так сказать, к шапочному разбору. Весь двор был уставлен возами. Лежали мешки с мукой, сушеной рыбой, стояли пузатые бочонки.
          Богатыри остановили коней. Тут же откуда-то выскочил юркий малый и закричал:
          – Милости просим, гости дорогие! Хуш килдегез! Калос орисэс! Бари галуст! Велкам!
          – Медовуха есть?
          – Есть, дорогие гости. Медовуха, брага, зелено вино. Все есть. Проходите, пожалуйста! Лошадок в стойло. Почистим, покормим, напоим.
          Богатыри прошли в трактир. Внутри шум и гам. За большим столом сидели пять пахарей (в город ходили, ночь застигла), четыре торговца (в Новый Город ездили), четверо слуг, два отрока, монах, бродяга, колдун и вор. Все пили и ели.
          Питье и закуску подавал трактирщик-еврей.
          – Здгаствуйте, витязи! – сказал он в традиционной манере. – Меня зовут Абрам Моисеевич. Сегодня ви мои гости. Садитесь за стол. Изволите ли что випить и закусить?
          – Изволим! – хором грянули старики.
          – Скажите, любезнейший, – начал Добрыня Никитич. – До какого часа открыто ваше заведение?
          – От заката до рассвета, – уклончиво ответил трактирщик и удалился.
          – Странный он какой-то, – сказал Добрыня. – Не украл бы чего.
          – Пусть попробует, – пригрозил Илья Муромец. – Потом извиняться будет.
          Трактирщик вернулся очень быстро. Приволок медовухи, хлеба, сала, лука, чеснока, петрушки, редиски.
          – Сегодня будит веселье, – удаляясь, сказал хозяин заведения.
          Вдруг откуда ни возьмись появилась целая шара цыганок. Черноглазые и чернобровые девицы запели:

                Тамо лесом шел,
                Тамо бором шел.
                Тамо устал,
                Тамо замерз…

          – Гулять, так гулять! – заорал один из торговцев и кинул им под ноги горсть серебра.

          – Я пойду коней проверю, – сказал Алеша Попович. – Как там мой Миг.
          Попович вышел на задний двор и услышал громкое причмокивание. Он подошел ближе и замер от удивления. Юркий малый припал к шее его коня и жадно пил кровь.
          «Извращенец, – подумал Алеша. – Или чего в организме не хватает…»
          – Эй ты, чмо холщовое! – крикнул богатырь. – Пошто животину калечишь?
          Малый повернулся к нему. Улыбнулся окровавленным ртом. Зубов во рту было с полсотни.
          «Что-то мне нехорошо, – снова подумал Алеша Попович. – Убить что-ль его? Может, полегчает…»

          Где-то в лесу филин прокричал двенадцать раз. Сами собой захлопнулись двери.
          Прямо на глазах черноглазые и чернобровые девицы превратились в чудовищ. Да и не только они. Пахари вдруг нарастили двухвершковые клыки и когти. Заблестели красными глазами.
          – Мамаша милая! – заорал Илья. – Клянусь чем угодно, что пить брошу! А то глюки замучили!
          – Илья, – тихо сказал Добрыня. – Сдается мне, что это не глюки. Это же упыри!
          Увидев упырей, торговцы вмиг протрезвели. Один из них с визгом исчез под столом. Другие, к счастью, оказались более смелыми. Похватали из-за пояса ножи.
          – Трое с боку! Наших нет! – закричали отроки, выпрыгивая изо стола. – Мочи их, пацаны!
          В руках их появились заточки.
          Бродяга начал ломиться в закрытую дверь и кричать:
          – Отпустите! Мы не местные!
          Упырихи быстро догнали его. Впились в шею, забрызгали пол кровью.
          Началась страшная драка.
          Во время побоища богатыри продолжали есть и пить. Иногда мимо них пролетал кто-нибудь из дерущихся. Они сидели бы и дальше, но один из торговцев опустился прямо в центр их стола.
          – Алеша, – попросил Илья, вытирая лицо от медовухи и сметая хлебные крошки с бороды, – ты помоложе. Разберись, пожалуйста!
          Не прошло и четверти часа, как стало тихо. Упыри осыпались серым пеплом. Гости тоже понесли некоторые потери: два торговца и два их слуги сгинули в страшной драке.
          Кроме того, Алеша приволок к столу самого хозяина. Тот клялся Моисеем и Торой, что к упырям не имеет никакого отношения.
          – Давайте его на кол посадим, – предложил Добрыня Никитич.
          – На осину или на березу? – оживился Алеша Попович.
          – Да хоть на бамбук. Тоже, говорят, неплохо растет.
          – Пощадите! – заорал Абрам Моисеевич и начал вырываться. – Пожалейте старого еврея! Пустите буйную голову на покаяние! Во век вашей милости не забуду! Стану детям сказывать и внукам накажу!
          Тут же из-за печки появились жена и дети трактирщика. Все начали слезно просить, чтобы «отважные витязи не обижали бедного еврея».
          – Вот что, Абрам, – сказал Илья Муромец. – Нужен нам проводник.
          – Проведу! – еще громче закричал Абрам Моисеевич. – Гадом буду, но проведу!
          – Отпусти его, Алеша. А ты садись, милый. В ногах правды нет.
          – А есть у тебя лягушачьи лапки? – не в тему встрял в разговор Добрыня Никитич.
          Трактирщик молча кивнул.
          – Спрыгай в погреб, принеси пару кринок медовухи. Я думаю, братья-товарищи, что это заведение должно нам компенсировать некоторые неудобства.
          Абрам Моисеевич вернулся очень быстро. Поставил перед богатырями две кринки с медовухой и его одну с брагой. Его семейство бросилось прибираться в трактире, устранять следы недавнего погрома.
          Алеша Попович выпил медовухи и потянулся к браге.
          – Не мешай, Алеша, козленочком станешь, – напутственно произнес Добрыня Никитич.
          – Итак, вернемся к нашим баранам, – сказал Илья Муромец. – Мы по старости лет немного заплутали, поэтому нужен нам проводник, чтобы в царство Кощея Бессмертного попасть.
          – Проведу, – снова пообещал трактирщик.
          – Не перебивай!
          – Не буду…
          – Так вот. Если проведешь, насыплем тебе полную шапку серебра. Если не проведешь… – Муромец задумался.
          – То мой томагавк – твоя голова гавк, – подсказал Алеша Попович.
          – Точно, – согласился Илья. – На сборы – три часа. Возьми, что нужно: носки шерстяные, бритвенный прибор…
          Из трактира богатыри выехали на заре. Впереди ехал Алеша Попович на княжеском Миге №29. Следом за Алешей топтался Бурка Пятый с Ильей Муромцем в седле. За Буркой плелся Пушок с Добрыней Никитичем и Абрамом Моисеевичем.
          Старики проехали версты две. Остановились среди поля, засеянного рожью. Золотое море колыхалось и блестело на солнце спелым колосом.
          Вдалеке маячили три ветряных мельницы.
          – Глянь, Добрыня, – сказал Илья Муромец. – Не великан ли машет там руками?
          – Нет, – сказал Добрыня Никитич. – Это мельницы.
          – Ладное дело, – сказал Илья. – Я думал, снова глюки.
          – Если видишь в поле люки – не пугайся это глюки, – сморозил рифму Алеша Попович.
          – Это что еще за «люки»? – не понял Илья.
          – Не знаю, – признался Алеша Попович. – Это так, в тему. Чтобы, стало быть, складно было.
          – Это называется «рифма», – подал голос Абрам Моисеевич. – Возьмет, к примеру, такой пример: Глаза – коза. Рты – порты. Сок – песок.
          – Хрень – плетень, – подсказал Алеша Попович.
          – Лучше, – поправил Абрам Моисеевич, - Тень – плетень. Хотя хрень тоже ничего.
          – Инь – янь – дрянь, – сказал Добрыня Никитич.
          – Мороз – навоз, – сказал Илья Муромец.
          – О, да ви схвативаете налету! – притворно восхитился трактирщик. – Теперь можно переходить к стихосложению. Начнем с легкого. – Нужно отметить, что иной раз трактирщик коверкал слова, а иной раз говорил четко и правильно.
          – С правого или с левого? – спросил Алеша Попович.
          – Нет, ви не поняли. В смысле, с простого.

                На кусте висела роза,
                Да погибла от мороза.

          – Почему висела роза? – не понял Илья Муромец. – Роза обычно на кусте цветет.
          – Погодите, братья-товарищи, – сказал Добрыня Никитич. – У меня родился стих.

                Раньше Фома огороды копал,
                Нынче Фома в воеводы попал…

          – Я тоже придумал, – сообщил Алеша Попович и изрек:

                Я свою корявую
                Круглый год карябаю,
                Хочу утром, хочу днем,
                Хочу вечером с огнем.

          – Это ты о чем? – спросили хором старики и трактирщик.
          – О любви, – ответил Алеша.
          – А ты помнишь, Попович, – сказал Добрыня, – когда мы у князя служили, нам бром давали, чтобы по девкам не бегали?
          – Помню.
          – Кажись, подействовало.
          Старики захохотали.
          Илья долго крепился и, наконец сказал:

                Как-то ехал я домой
                И проплыли надо мной
                Две оранжевых гадюки.
                Это были, братцы, глюки.

          – Да ты сам – глюк! – захохотал Добрыня. – Так долго не живут.
          – Это еще почему? – обиделся Илья.
          – Сам посчитай. Тридцать лет и три года ты сидел на печи. Двадцать лет служил у князя. Значит, тебе сейчас, – Добрыня подумал и сказал. – Пятьдесят три года. А у нас средняя продолжительность жизни двадцать пять лет!
          Илья Муромец только руками развел.
          – Есть еще одна интересная забава, – сказал Добрыня Никитич. – Игра зовется «Города». Я говорю, хотя бы, «Ростов». А ты, значит на последнюю букву. Владимир. А ты на «р». Рязань.
          – На мягкий знак городов нет, – улыбнулся Алеша Попович. – Или не придумали еще.
          – Тогда на «н».
          – Новгород.
          – Тогда ты, Илья, на «д».
          – Сам бы, старый хрен, на «д» и на «б»!
          – Дрезден, – сказал Абрам Моисеевич.
          – Это где? – изумились старики.
          – Где-то на западе. У меня там брат живет.

          Таким образом, с шутками и прибаутками одолели ржаное поле. Остановились у мельницы. Решили отдохнуть. 
          Прибежал мельник. Стал завывать за стол. Время было обеденное, и старики не стали упрямиться.
          О, милый и дорогой моему сердцу крестьянский обед! Сколько славных поэтов, писателей и художников обращалось к теме как теме для творчества! Правда, можно еще предположить, что в крестьянским сословии существовали и такие вещи, как завтрак, полдник и ужин. Хотя о них у нас сведений намного меньше, пожалуй, кроме сказки «Добрый поп».
          Милый крестьянский обед, состоящий из домашних и экологически чистых продуктов питания. Огромный каравай ржаного хлеба, кринка молока или кваса (если на покосе). Ешьте, хлеборобы, запасайтесь силами.
          Мельник поставил на стол все, что в доме нашлось: хлеб, квас, брагу, лук, чеснок и т.д. и т.п. Сам отошел в сторонку.
          – Позвольте, – сказал Абрам Моисеевич, – за чей счет этот банкет?
          – Все бесплатно, – сказал мельник, – вы же гости.
          – Халява! – обрадовался трактирщик и кивнул богатырям. – Ешьте, всё оплачено.
          Старики чинно отрезали по куску хлеба, круто посолили. Неспеша налили в глиняные кружки квас.
          – Садись и ты, хозяин, – сказал Илья Муромец мельнику. – Что мы печенеги какие? Сами нажремся, а хозяин голодный останется.
          Мельник даже прослезился от такого отношения. Мигом уселся на лавку. Пододвинул к себе горшок со щами, отломил полкаравая…
          – Ты полегче… – начал было Илья.
          Но было уже поздно… Через несколько минут все горшки и кринки на столе были пустыми. Из съестного не осталось ничего. Лишь Абрам Моисеевич в глубокой задумчивости грыз редиску.
          – Вот это аппетит! – ахнул Алеша Попович.
          – Вот и пообедали! – начал ругаться Илья, выбираясь изо стола. – По кусочку хлеба едва успели съесть.
          – Давайте убьем мельника, – предложил Абрам Моисеевич. – Сразу очень много продуктов сэкономим…
          Мельник икнул и ничего в свою защиту не сказал.
          – Не, мельника убивать нельзя, – сказал Добрыня Никитич. – Кто же муку молоть станет?
          – Может быть, порча на нем какая? – предположил Алеша Попович. – Слышал я, что ведьмы такую порчу могут навести, что ест человек круглые сутки и не остановится.
          – Слышал? – спросил Илья Муромец. – Есть на тебе порча или нет? Отвечай, собака!
          Мельник пополз под стол.
          – Здесь он, здесь! – закричал Абрам Моисеевич, откинув скатерть. – Таки есть на вас порча, милейший. Кстати, как вас по имени-отчеству?
          – Пуд Пудович, – донеслось из-под стола.
          – Интересно, – сказал Добрыня Никитич. – Почему именно пуд? Почему не золотник, не фунт, не центнер?
          – Мял золотник до дырок, – сказал Алеша Попович и постучал по столешнице. – Есть кто дома?
          – Нет, – ответил мельник. – Никого нет.
          – А ты кто?
          – Я – эхо, – донеслось из-под стола.
          – Больной вообгажает, что он – эхо, – сказал Абрам Моисеевич. – Все очень запущено. Думаю, его спасает лишь сгочное обгезание.
          – Ага, – согласился Илья Муромец, – языка.
          – Нет, язык резать не надо, – замотал головой трактирщик. – Надо обгезать ему…
          Абрам Моисеевич коротко объяснил, что такое обрезание и какая от него великая польза.
          – Глупость все это, – сказал рассудительный Добрыня Никитич. – У нас зимой холодно, отморозит себе что-нибудь… Да и по нашей вере обрезание давным-давно крещением заменили.
          – А может мельник не православный? – предположил Абрам Моисеевич и, наклонившись к столешнице, спросил. – Какой ви веры, милейший?
          – Я – буддист, – ответил мельник.
          Все задумались. Про такую веру богатыри еще не слышали. Торговцы-греки были православными, псы-рыцари – католиками, хазары – иудеями, печенеги и прочая чудь – язычниками. Что это за вера такая?
          – Выйди, свет Пуд Пудович, к нам, – попросил Алеша Попович. – Расскажи о вере своей. 
          Мельник выбрался из-под стола. Сел на лавку, принял боевой вид и стал вещать:
          – Мир полон страданий. Я все страдания из-за наших желаний. Хочу то, хочу это. А чтобы страдания кончились, надо от желаний отказаться и в нирвану уйти.
          – Куда уйти? – не понял Илья.
          – В нирвану. Сиё суть блаженство вечное.
          – А есть в нирване медовуха? – спросил Алеша Попович. – Есть ли там яблоки, груши, молочные реки и кисельные берега? Девки там есть?
          – Ничего там нет, – сказал мельник. – Темнота и покой.
          – Понятно, – сказал Илья Муромец. – Не понятно одно, пошто ты жрешь так много?
          – Глисты наверно, – ответил мельник и покраснел.
          В общем в доме мельника богатыри не загостились. Алеша Попович спешно оседлал Мига, Илья Муромец – Бурку Пятого, Добрыня Никитич – Пушка.
          В это время к дому мельника подъехали крестьяне.
          – Милости просим, гости дорогие! – закричал мельник. – Отдохните с дороги, поешьте.
          – Сейчас снова в нирвану уйдет, – сказал Алеша Попович.
          – Ага, – согласился Илья Муромец, – а потом снова под эхо косить начнет.

          Вечер застал наших героев в рощице, у тихого озерца. Богатыри быстро разбили лагерь. Алеша Попович сходил по воду. Абрама послали за дровами.
          Трактирщик вернулся через два часа, притащив два полена.
          – Это всё, что удалось добыть, – сказал он.
          – Ты в рощу ходил? – поинтересовался Алеша Попович.
          – Зачем в рощу? – ответил Абрам Моисеевич. – Я до ближайшего хутора сгонял и взял из поленницы.
          – Далеко до хутора? – спросил Добрыня Никитич.
          – Почти рядом, версты четыре… А как дела с ужином?
          – Все прекрасно, – ответил Добрыня. – Не сготовили ничего.
          – Это почему? – начал возмущаться трактирщик.
          – А ты попробуй, приготовь что-нибудь без огня.
          – И это мне говорят богатыри? Есть грибы, ягоды, съедобные коренья!
          – Давайте Абрама съедим, – предложил Илья Муромец.
          – Что ж ты такой кровожадный стал, Илюша? – спросил Добрыня. – Только и слышу от тебя: «давайте убьем…» Мы его убивать не станет, просто в речку кинем, а там русалки его до смерти защекочут. Алеша, есть в речке русалки?
          – Есть. Я когда воду набирал одну видел, толстая такая. Из воды вылезла и все про Абрама спрашивала.
          Что тут сделалось с трактирщиком! Во мгновение ока он побелел, потом покраснел, потом покрылся синими пятнами. Еще через несколько минут развел костер. И уже через полчасика богатыри ели вкусные зеленые щи из трав и кореньев.
          - Молодец Абрам, так держать! – похвалил Илья Муромец. – Глядишь, к концу похода ты человеком станешь.
          Опустилась над миром ночь. Накинула на деревья черную бархатную ткань и прикрепила к этой ткани огромные серебряные звезды и тонкий серпик месяца.
          Прекрасна ночь в дремучем лесу, когда деревья задевают за небо верхушками, а звезды лежат прямо на ветках. Горит между деревьев костер, а тьма прячется за стволами.
          Хороша ночь на реке, когда над водой золотой рыбкой ходит месяц. Бывает, полная луна плещется в глубине полуночных озер. И бежит по волнам лунная дорожка, отсвечивая серебром.
          Красива ночь среди просторных полей, когда месяц гуляет по ним жеребенком. Туман стелется по высокой траве.
          Поужинав, старики улеглись у костерка.
          – Надо бы Абрама связать, чтоб не сбежал, – сказал Добрыня Никитич.
          К ноге трактирщика привязали веревку, другой конец её Илья Муромец обмотал круг руки.
          Утром богатыри обнаружили, что Абрама возле них нет, а трактирщик забрался на самый верх березы.
          – Ты как туда попал? – закричали старики.
          – Снимите меня, я обдам колбасу! – в ответ закричал трактирщик.
          – Какую колбасу?
          – Не важно! Просто снимите…
          Старики подумали и сняли трактирщика очень простым способом – срубили дерево.
          – И какая нелегкая тебя туда затащила? – спросил Алеша Попович.
          – Русалки.
          – Русалки затащили?
          – Да нет, я сам… от русалок.
          – Значит, проведешь в царство Кощеево? – поинтересовался Илья Муромец, погладив любимую палицу.
          Абрам Моисеевич поглядел на оружие, сглотнул слюну и сказал:
          – Конечно. Не извольте сумневаться.

                *  *  *  *  *

          Дорога медленно пылила на юг. Дремучие леса закончилась, пошли вдоль дороги веселые березовые рощи. Затем рощи исчезли, уступив место полями просторным с редкими березовыми и осиновыми колками. И коль скоро сказка сказывается, заехали богатыри в степь.
          Не было у степи ни конца и ни края. Где-то далеко-далеко небо сходилось с землей. Травы росли на облаках, а облака плыли по траве. Черный ворон прядал на крыло, может быть, над убитым витязем. Кое-где в степи громоздились курганы, оставленные в незапамятные времена какими-то древними народами. С курганов глядели на стариков каменные бабы.
          – Слышал я, – сказал Добрыня Никитич, когда богатыри проезжали мимо очередного кургана, – что здесь спрятаны несметные сокровища. Лежат витязи, а вместе с ними положены жены, слуги, кони, быки и овцы.
          – Копать не пробовали? – спросил Алеша Попович.
          – Было дело, – ответил Добрыня. – Только те, кто копал от неведомой болезни сгинули.
          Кони неспешно шли по степи. Богатыри вдыхали запахи трав и цветов. Слушали стрекотание кузнечиков. Глядели, как кружит черный ворон.
          Вдруг из-за ближнего кургана показалась маленькая усатая головка в высокой шапке-колпаке. Потом мелькнул халат и кривая сабелька. Еще через мгновение степняк вскочил на гривастого конька-горбунка и умчался в даль.
          – Э… – начал Илья. – Ты куда? А ну стой!
          – Полно, Илья Иванович, – успокоил товарища Добрыня Никитич. – Его разве догонишь! У него конек-горбунок волшебный, заговоренный. Зимой согреет, летом - холодом обвеет. В голод хлебом угостит, в жажду – брагой напоит.
          – Я мыслю, что не зря он здесь, – сказал Илья Муромец. – Видать, опять на Русь собирается сила темная.
          – Думаю, что надо к бою готовиться, – сказал Алеша Попович.

          К полудню богатыри встретили войско степняков. Во главе степняков ехал сильный да красивый витязь.
          – Эй, русичи! – закричал он. – Салам. Я – Абдула-хан. Ищу свой гарем. Не видали ли вы моих жен? Их зовут Фатима, Зухра, Зульфия, Лэла, Гульчатай. А увел их урус-шайтан Сухов-батыр.
          – Сухман-батыр? – переспросил Алеша Попович.
          – То бы Сухман, – покачал головой Абдула-хан, – а то ведь именно Сухов.
          – Салам, великий хан, – сказал Добрыня Никитич. – Не видели мы твой гарем.
          – Жаль, – сказал Абдула-хан. – Может хоть, подеремся?
          – А вам это надо? – подал голос Абрам Моисеевич. – Нет, конечно, ви можете драться. Но я сторона нейтральная.
          – Это кто с вами? – спросил Абдула-хан. – Что-то рожа больно знакомая? Не Абрам ли Моисеевич, обманщик и вор?
          – Нет, ви обознались, – испугался трактирщик. – Мое имя Изя Рабинович.
          Богатыри переглянулись. Илья хмыкнул. Алеша заулыбался.
          – Ну что? – спросил Абдула-хан. – Драться будем?
          – Нет, ви, конечно, можете всего не знать, – не унимался Абрам Моисеевич. – Но сейчас весь мир занимается реслингом.
          – Объясни по-русски, – попросил Илья Муромец.
          – Реслинг – это поединок, – сказал трактирщик. – Выходит с одной стороны печенег, с другой, допустим, варяг. Оба без оружия. Ну и бьются, пока один не ляжет.
          – Ладно, – закричал Абдула-хан. – Я согласен.
          – Ну, кто пойдет? – спросил Илья. – По всему выходит, что тебе Добрынюшка, идти.
          Добрыня слез с коня.
          – Поле ровное, – сказал он былинную присказку, – дашь – не дашь мне поединщика?
          Из рядов степняков выехал великан на вороном коне. Он легко поигрывал двухсаженным копьем и скалил зубы, которыми запросто можно было перекусить ногу быка.
          – Добрынюшка, – попросил Илья, – ты не буянь, потерпи маленько. Получишь по морде пару раз и всё закончится. Разойдемся с этими нехристями.
          Добрыня Никитич вздохнул, по локоть закатал рукава рубахи и сказал, обращаясь к великану:
          – Ты бы слез с коня, добрый молодец. Не честь, не хвала тебе будет бить старика, старика стоячего.
          Великан захохотал, спрыгнул на землю.
          – Ну, старик, – сказал он, – молись, пока время есть. Я тебе оторву руки-ноги, отверну буйну голову.
          – Еще эта голова над тобой потешиться, – сказал Добрыня Никитич. – Держись, охальник!
          – Наш репортаж идет из Дикого Поля, – громко начал комментировать Абрам Моисеевич. – В северной части поля гроза змеев-горынычей и чудо-юд, безжалостный Добрыня Никитич. Вау! В южной части поля страх и ужас Великой Степи, батыр…
          – …Бекбулат, – подсказал великан.
          – Бой ведется до нокаута, – продолжал трактирщик, – то есть до введения в бессознательное состояние. Господа! Делайте ваши ставки!
          – Чем отличается «нокаут» от «нокдауна»? – спросил Илья Муромец у трактирщика.
          – Нокдаун – это когда боец ищет, где поспасть…
          – А нокаут?
          – А нокаут – уже не ищет…
          Абдула-хан махнул рукой.
          Начался бой. Бекбулат начал прыгать, кружить круг Добрыни. Несколько раз съездил старику по лицу.
          Добрыня все терпел. Видя такое дело, великан совсем обнаглел и начал наносить удары, куда попало.
          – Ну всё, Илюшенька, – сказал Добрыня, сплюнув после удара кровавую юшку. – Не могу больше терпеть! Я сейчас вдарю. Ей богу, вдарю!
          И он вдарил…
          Было все как обычно. Та же степь, тот же воздух, то же небо, те же любимые лица товарищей. Просто для великана все это в миг исчезло.
          – Раз, – принялся вслух считать Абрам Моисеевич. – Два. Три. Четыре.
          Он просчитал до десяти и развел руками.
          Абдула-хан с грустью поглядел на богатырей и сказал:
          – Ладно, езжайте. Встретите Сухова, не убивайте – он мой.
          – Здрав будь, великий хан, – сказал Илья Муромец. – И ты, если Кощея встретишь, не убивай – он наш.
          Абдула-хан махнул рукой. Из кучи степняков выскочил неприметный человек в рваном халате и принялся считать:
          – Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать.

                *  *  *  *  *

          Степь закончилась. На том месте, где небо сходится с землей, оказался обрыв. Внизу об острые камни билась зеленая волна.
          – Что за хрен со сметаной?! – закричал Илья. – Братцы, да ведь это море синее!
          – Илья Иванович, – вежливо поправил Абрам Моисеевич, – не смешите мои тапочки, как раз-таки море не синее, а Черное. А на его берегу славный город Тмутаракань, куда мне очень хотелось попасть по делам коммерции.
          – Так это не Кощеево царство???!!! – Илья заорал так, что огромный кусок утеса рухнул в пучину, а чайки жалобно закричали.
          – Конечно, нет. Но здесь ви можете сесть на корабль, который доставит вас, куда пожелаете.
          – Давайте отрубим Моисеичу ногу, – предложил Алеша.
          – Не надо, ребята, я вспомнил дорогу, – в рифму закричал трактирщик.
          – Погодь, следопыт, соколиный глаз, верная рука – друг индейца, – сказал Добрыня, – и вы, братва, погодите. Где, говоришь, тут славный город Тмутаракань?
          – Да вон за той скалой, – Абрам задрожал как осиновый лист.
          – Теперь можно и убить, – грозно сказал Илья и сдвинул брови. Над морем появилась черная туча, сверкнула молния…
          Убивать горе-проводника, конечно, не стали. Просто сняли с Абрама портки и зарядили по голой заднице несколько раз богатырским кожаным поясом. После этого Абрам что-то закричал на родном языке, хватил порты и исчез из виду.

                *  *  *  *  *

          Название города Тмутаракань всегда очень интересовало русичей. На последнем симпозиуме в Киеве под названием «Откуда есть пошла Русская Земля» маститые ученые хватали друг друга за бороды и спорили до хрипоты о природе топонима «Тмутаракань».
          Один из мудрецов с высокой долей вероятности перевел слово как «десять тысяч тараканов» (от тюркского «тма» – десять тысяч, «таракан» – это понятно). Другой ученый, обращаясь к древнейшим текстам, говорил, что название города изначально читалось как «Кому тарань». Третий старец утверждал, что город ведет свое название от исчезнувшего племени древних тмутараканцев, которые выкопали Черное море. Правда, подтверждения этому пока не найдено ни археологически, ни этнографически, ни лингвистически. Что подумали и сказали другие гости и участники Киевского симпозиума никто не знал. Но это никого из русичей не интересовало.
          Возле города богатыри спешились возле знаменитой достопримечательности Тмутараканского идола. Идол был поставлен здесь в незапамятном времени, и уже никто из горожан не мог точно сказать, кого из богов он изображает.
          У идола бились смертным боем два старика. По седым бородам и лысинам богатыри опознали в них ученых мужей.
          Старики не только дрались, но и продолжали спорить и ругаться.
          – Пропп! Истинно Пропп! – кричал один.
          – А я говорю тебе, что Фрейзер! – не уступал другой.
          Илья Муромец устало поглядел на дерущихся стариков и попросил:
          – Алеша, разними.
          Попович дал одному старику подзатыльник, другому – зуботычину. Ученые успокоились. Расползлись по разным сторонам, надулись.
          – Скажите, пожалуйста, мудрые старцы, – сказал Добрыня Никитич, – что у вас произошло?
          Ученые поглядели друг на друга и ответили:
          – Об идоле спорим.
          – И долго спорите? – поинтересовался Алеша Попович.
          – Тридцать лет и три года без малого, – ответили старики.
          – А спор-то о чем? – спросил Илья Муромец, на всякий случай, положив руку на верную палицу.
          – Спорим кого из древних богов сей идол изображает: Проппа или Фрейзера.
          Богатыри поглядели на идола. Алеша Попович почесал в затылке и сказал:
          – Я думаю, что это не Пропп и не Фрейзер, а вроде как Тайлор.
          – А может это Фрейд? – спросил Добрыня Никитич.
          – Не, – сказал Алеша Попович. – У идола Фрейда голова полукруглая.
          – Какая разница, – не выдержал Илья Муромец. – Тайлор или Фрейд? Боги все равно языческие, кроме того, нерусские. Я понимаю, Перун или Даждьбог. Но здесь? Короче, братва, поехали отсюда.
          Старики сели на коней и попылили в город, оставив позади стариков-ученых и загадочного идола, изображавшего маленького лысого человека в коротком кафтанчике с вытянутой рукой.
          Время было к вечеру. В городе была суета, кто-то бежал, кто-то просто летел, не чувствуя мостовой.
          Алеша Попович прямо с лошади поймал за ухо какого-то горожанина, смуглого и черноголового, и спросил:
          – Это что за беготня? Что произошло?
          – Э, дорогой, базар закрыт. Понимаешь, да? Сэгодня базар нэт, завтра заходы!
          Алеша отпустил горожанина. Тут же поймал другого.
          – Куда бежишь?
          – Моя айда домой! Ахметка якши! Ахметка не вор! Моя домой бежать. У меня жена больной. У меня дитё малый! Пусти, батыр!
          – Я думаю, – сказал Добрыня Никитич. – Базарный день закончился. Тмутаракань город торговый.
          Попович отпустил торговца, и тот мгновенно исчез в толпе.
          Вечерний город продолжал бурлить. Торговцы тащили с базара огромные тюки, сумки, свертки. Товар был самый разнообразный – русский, немецкий (в смысле, европейский), восточный (кожаные куртки), греческий (шубы) и китайский (всякое барахло «made in china»).
          В воздухе стоял гул множества голосов. Слышалась азербайджанская, армянская, грузинская, татарская, греческая, немецкая и английская речь. Кто-то с наслаждением обсуждал новости на русском матерном.
          – Слушай, Добрыня, – сказал Илья Муромец. – Они еще чем-нибудь занимаются, кроме как покупают подешевле, а продают подороже?
          – Нет, – покачал головой Добрыня Никитич. – Ничего более делать не желают. Мы, говорят, частные предприниматели и все тут.
          Кое-как проехав через город, богатыри остановились у кабака под названием «Суши баб».
          – Что, – хмыкнул Алеша Попович, – сейчас будет «От заката до рассвета», часть вторая? Или без драки обойдемся?
          – Там видно будет, – сказал Илья Муромец, слезая с Бурки Пятого.
          В кабаке было еще шумней, чем на улице. Посетители обсуждали свежие сплетни, лаяли местное начальство.
          – Продам дирхемы! – слышалось в гуле голосов обычное для торгового города.
          – По какому курсу?
          – Не сменяете ли на гривны? Или на рубли?
          – Кому нужны греческие драхмы?
          – Не надо. Курс больно не устойчив.
          – Я сейчас сойду с ума, – тихо сказал Добрыня Никитич.
          – Я уже сошел, – отозвался Алеша Попович.
          На богатырей никто не обратил ни малейшего внимания. Они подошли к стойке.
          – Что заказывать будете? – спросил кабачник.
          – Драку на тридцать человек можно заказать? – поинтересовался Илья Муромец. – Мы заплатим.
          – Легко, – ответил кабачник. – Чем платить будете? Рублями, гривнами, дирхемами, драхмами?
          – Достали! – заорал Илья и дал кабачнику в глаз.
          Тот отлетел назад, прямо на полки с разными винами. Сверху попадали кринки и банки.
          – Ура! – закричал Алеша Попович. – Бей валютчиков!
          Как не зарекались богатыри не устраивать побоище, ничего из их клятвы не вышло. Мало кто вышел из этой драки целым и невредимым.
          С победным счетом 27:0 старики присели на лавочку и попросили выпить и закусить.
          Явился кабачник с подбитым глазом. Поставил еду и выпивку.
          – Всё за счет заведения, – сказал он, кланяясь.
          – Вот это сервис! – похвалил Добрыня Никитич.
          Богатыри спокойно и чинно поужинали.
          – Скажите, милейший, – начал Добрыня Никитич, – почему ваше заведение так странно называется?
          – До недавнего времени оно называлось «Суши-бар», – ответил кабачник, – но какой-то шутник переправил одну букву.

          Кабачник куда-то сбегал, а, вернувшись, доложил, что договорился с самой лучшей гостиницей города.
          – «Спящий ирокез» самая хорошая гостиница, – сказал он.
          – Интересные у вас в Тмутаракани названия, – сказал Илья Муромец. – Это-то откуда взялось?
          – Не знаю, – ответил кабачник. – Варяги откуда-то притащили.
          Попрощавшись с кабачником, старики поехали по указанному направлению. Скоро они остановили коней у высокой огромной, странного вида, юрты с яркой вывеской. На вывеске был нарисован носатый человек с торчащей копной рыжих волос.
          – «Спящий ирокез», – прочитал Алеша Попович и, повернувшись к друзьям, спросил. – Что такое «ирокез»?
          – Ни «что», а «кто», – поправил товарища Добрыня Никитич. – Думаю, что богатырь заморский.
          – На то он и спящий, – сказал Илья Муромец, – кто его разбудит, тому худо будет.
          – Тогда понятно, – согласился Алеша Попович. – Это по-нашему, по-русски.
          Внутри юрты висели клубы синего дыма. У самого входа на медвежьей шкуре сидел краснокожий малый со странной дудкой в зубах. С одного конца дудки шел дым.
          – Свят-свят! – тихо сказал Илья Муромец. – Видать, бес в него вселился!
          – Не трогайте меня, – проворчал краснокожий малый. – Меня только торкать начало!
          Алеша поглядел в стеклянные глаза малого и сказал:
          – Во балдеет!
          – Дурман-трава или белена, – принюхавшись к дыму, сказал Добрыня Никитич.
          – Табак, – уточнил малый. – Самый настоящий, ирокезский.
          – У вас можно остановиться? – спросил Алеша Попович.
          – В каком смысле? – не понял малый.
          – В смысле переночевать?
          – Какой номер будет брать? Люкс, полулюкс или простой восьмиместный?
          – Давай самый лучший, – сказал Илья Муромец.
          – Вам с умывальником и уборной? Или на двор сходите?
          Старики подумали и сказали:
          – А есть, чтобы с умывальником, но без уборной? Не охота дерьмо нюхать.
          – Есть. Постели с пуховой периной или сеном?
          – Не привыкли мы к перинам пуховым, – сказал Илья. – Нам и сена хватит.
          – Завтрак в номер? Или сами пожрать сходите?
          – В номер.
          – И последнее, – сказал краснокожий. – Девочек будем заказывать?
          – Огласите весь список, пожалуйста, – попросил Алеша Попович.
          – Христина Немелькайте, Наташка Тарзанова, сестры Наколкины, Лолита Менялкина, Лариса Горкина, Лера Шрекова, – прочитал кабачник. – Это основной состав.
          – А что есть еще запасной? – поинтересовался Алеша Попович.
          – Есть. Верка Сердитая, Жанка Гарбузянова.
          – А есть что-нибудь необычное? – не унимался Алеша Попович.
          – Для любителей экзотики есть Боря и Шура.
          Старики сказали, что подумают.
          – Ваш номер прямо и налево, – сказал малый, пыхнув своей дудкой.
          – А кони как же? – поинтересовался Добрыня Никитич.
          – Накормим, напоим.
          Богатыри прихватили свои пожитки и направились в свой номер.
          Номер и в самом деле был хорош. Стояли четыре лавки, укрытые разноцветными коврами, круглый стол без скатерти. В углу большая лохань, над ней горшок с носиком – умывальник.
          – Прикиньте, старичье, – сказал Алеша Попович. – Тараканов нет.
          – Люкс, – подвел итог Илья Муромец.

          Ночь опустилась на город. Старикам не спалось.
          – Пойдем, пройдемся, – предложил Алеша Попович.
          Несмотря на темную, прохладную ночь, на улицах было много людей. Горели факела, светильники, лучины.
          Не далеко от гостиницы старики приметили домик с вывеской «Казино».
          – Это что такое? – спросил Алеша.
          – Игральный дом, – сказал Добрыня Никитич. - Зайдем?
          Внутри стояли длинные столы, накрытые зелеными скатертями. У столов топтались, судя по одежде, самые богатые и именитые горожане, кроме того туристы и гости.
          Посетителей развлекал булгарский певец Филимон Кикиморов и его губастая подруга Сашка Порочная. Песня лилась рекой:

                Я не вижу тебя,
                Я не вижу тебя.
                Поднимите мне веки,
                И я увижу тебя.

          – Во что играть будем? – спросил Алеша Попович, когда они оказались внутри. – В карты, кости, наперстки или «козла забьем»?
          – Есть еще «Одноногий разбойник», – сказал Илья, – «Сильвер» называется.    Дернешь его за ногу и ждешь. Если сматерится три раза подряд, то ты выиграл.
          – За какую ногу дергать? – поинтересовался Алеша Попович.
          Вдруг откуда-то появился маленький лысый человечек.
          – Я хозяин этого заведения. Меня зовут Дени Давитян, – сказал он. – По национальности я – арамеец.
          – Это как?
          – Отец – армянин, мать – ромейка, – пояснил Дени Давитян. – Во что сыграем?
          – Во что лучше? – спросил Добрыня Никитич. – Говорят, новичкам везет.
          – Я бы посоветовал в кости или в карты.
          – Трусы в карты не играют! – изрек Илья Муромец. – Давай начнем с покера.
          Начали с покера. Карта Илье так и шла. Очень скоро возле богатыря лежала куча медных кружочков, называемых фишками. Причем несколько фишек Муромец успел уронить со стола, и их тут же утащили.
          – О, да вам везет! – сказал Дени Давитян, видя удачу Ильи. У самого выражение лица было до того кислое, что и лимона не нужно было.
          Через некоторое время Муромец выиграл около ста рублей (по древнерусским меркам деньги очень большие). Давитян принялся рвать на голове остатки растительности.
          Добрыня Никитич тем временем занимался с «одноногим разбойником». Разбойник не только матерился, но и выл на все голоса.
          – Сильвера с бочки! – приговаривал богатырь.
          Алеша Попович занимался с наперстками. При этом он зазывно выводил:
          – Кружу-верчу, запутать хочу! За хорошее зрение – сто рублей премия!
          Рядом с ним лежала куча монет разнообразной чеканки, пара рубах (льняные), шапка (песцовая), пояс с ножом, песочные часы, шуба женская (норковая), золотое кольцо, серебряная шейная гривна, а сверху чьи-то портки (сатиновые в горошек).
          В стороне стоял голый боярин, прикрывший срам бородой.
          – Дай отыграться, Америка, – скулил он.
          – У него отыграешься, – отзывалась боярская жена в неглиже. – Фармазон.
          Еще через полчаса все деньги, ценности и часть приличной одежи лежали возле богатырей. Старики довольно улыбались.
          – Алеша, – попросил Илья Муромец, – расскажи, где ты так в наперстки намастырился?
          – Еще когда в отроках служил у князя Владимира, – начал Попович. – На порубежье столкнулись мы с отрядом степняков, сабель в полсотни. А у нас с товарищем ни стрелы, ни копья. Из оружья было три шлема и зеленое яблоком. Я решил задержать степняков, а товарища за подмогой отправил…
          – Ага, – отозвался Добрыня Никитич. – Когда мы через полчаса прискакали, степняки сидели кружком около Алеша, а он гонял яблоко из шлема в шлем и приговаривал: «Угадай, басурман, под каким шлемом плод?»
          – А ты, Илья, где так в покер поднаторел? – спросил Алеша Попович.
          – Там же, где и вы, на службе княжеской.
          Давитян стоял белый как мел.
          – Из нашего казино еще никто просто так не уходил! – грозно сказал он.
          – Из вашего? – изумились старики. – Было ваше – станет наше!
          – Вам не выиграть главный приз «Потного Яшку», – зловеще добавил Давитян.
          Однако старики не на шутку распалились.
          – Давай сюда своего Яшку! – крикнул Илья Муромец.
          Побежали слуги. Отодвинули зеленое полотно, закрывающее одну из стен. На стене обнаружилось большое колесо с цифрами.
          – Вам никогда не выиграть, – проскрипел Давитян.
          – Ставлю всё, что выиграл, – сказал Илья Муромец.
          – И мы тоже, – отозвались старики-товарищи.
          – На какое число поставите? – спросил с издевкой Давитян.
          – На тринадцать, – сказал Илья, – чем черт не шутит.
          Колесо завертелось. В казино мгновенно установилась мертвая тишина. Даже певцы замолчали.
          Колесо крутанулось. Раз, другой, третий… И замерло.
          – Тринадцать! – ахнули все.
          Певцы завизжали.
          – Знай наших, – сказал Илья Муромец и сделал пальцами «козу».
          Дени Давитян схватился за сердце. Покачавшись немного на ослабевших ногах, он рухнул. Слуги ухватили его и утащили куда-то.
          – Пошли в гостиницу, – попросил Алеша Попович.
          Но едва старики вышли на воздух. Их тут же догнал один из слуг и начал спрашивать, как распоряжаться доходами их казино.
          – Играйте, – сказал Илья Муромец, – туристов развлекайте, а на выручку содержите вдов, стариков да сирот. Я вернусь через год с проверкой.
          Вернувшись в гостиницу, старики завалились спать. Рано утром краснокожий малый их разбудил.
          – Выписываться будете? Или за вторые сутки платить станете? – спросил он.
          – Мы в двенадцать дня съезжаем, –- сказал Добрыня Никитич.
          – Ладно, – сказал малый. – Не забудьте за собой прибрать.

          В положенный час старики выехали из гостиницы и направились в порт.
          В Тмутараканском порту на волнах качалось дюжины две кораблей самого разнообразного вида: русских, греческих, варяжских.
          Старики принялись спрашивать о пути следования мореходов. Однако, мимо острова Кощея Бессмертного не шел ни один корабль, за исключением одной старой посудины под названием «Нескорый». Хозяин его оказался человеком угрюмым и нелюдимым. Со стариками поговорил очень сухо. Провести до острова Кощея согласился, но без удобств.
          – Единственную каюту занимаю я и купец, который нас нанял, – сказал он.
          – И на этот спасибо, – согласились старики. – Коней-то можно провести?
          – Везите. Только навоз за ними сами убирать будете.
Отчаянное путешествие по морю началось в тот же день. Хотя за проезд до острова Кощея старики заплатили очень дорого, удобства в путешествии не предусматривались. Разместились вместе с лошадьми среди тюков с товарами. Толстый купец, нанявший корабль «Нескорый» ругался, но старики с ним не связывались.

          Корабль шел по морю. Море было неспокойным. Резкий северо-восточный ветер трепал парус. Мелкий противный дождь барабанил по палубе.
          Кроме кормщика на палубе никого не было. Мореманы сидели на баке и пили вино. Иногда раздавался хриплый голос боцмана: «Пятнадцать человек на сундук мертвеца…». Дюжина луженых матросских глоток подпевала: «И-ё-хо-хо!»
          Илья Муромец страдал от морской болезни. Уже третий день желудок противился, отказываясь задержать в себе хотя бы немного съеденного.
          – Опять разорались, черти морские, – ворчал он. – Вам не надоело их слушать?
          Алеша Попович, лежащий на тюках с товарами, подпевал матросам. Услышав Илью, он замолчал, вскинулся:
          – А? Что?
          – Достали, говорю. Когда это кончится?
          – Я спрашивал у капитана, – ответил Добрыня Никитич. – Еще дня три, может пять, и мы будет на месте.
          – Пять дней? – простонал Илья. – Й-ё-хо-хо! 

          Утро следующего дня было прекрасным. Небо просветлело. Дождь прекратился.
          Свист боцманской дудки призвал всех наверх. Вышел из каюты сам капитан. Следом за капитаном толстый купец, хозяин груза.
          Выбрались и старики. От вида синего моря Илью снова затошнило.
          Капитан прошелся мимо вытянувшейся по струнке разношерстной команды. Каждому заглянул в глаза.
          – Здорово, молодцы! – гаркнул капитан.
          Молодцы ответили дружным ором.
          – Как настроение?
          На этот раз крик был еще громче.
          – Корабль! – закричал вдруг матрос на мачте.
          Все увидели ладью с полосатым красно-белым парусом.
          – Пираты! – закричал капитан. – Приготовиться к бою!
          – Пираты? – переспросили богатыри. – Это кто ж такие? Морские разбойники что ли?

          Разбойники спешили за добычей. На носу ладьи стоял рыжебородый одноглазый викинг, указывающий рукой на торговое судно. За ним толпились пираты, вооруженные мечами, короткими копьями и топорами.
          – Хлопцы, глядите внимательно, – спрашивал рыжебородый викинг. – Нет ли среди торговых двух галлов? Одного зовут Астерикс, другого – Обеликс.
          – Нет, отвечали пираты. – Галлов нет. Есть русские.
          – На абордаж!!! – заревел рыжебородый.
          Тут же за его спиной появился маленький старичок с кузовком.
          – Мухоморчиков перед боем не желаете? – сказал он. – Очень, знаете ли, вставляет.
          Разбойничья ладья скоро догнала торговое судно.
          – Сарынь на кичку! – заорал рыжебородый викинг.
          – Это он кому сказал? – не понял Илья Муромец и попросил. – Алеша, подай-ка сюда мою палицу.

          Корабли начали сближаться. С той и другой стороны начали раздаваться крики:
          – Здорово, Колян! Как жена? Как дети?
          – Все ништяк!
          – Эй, родственник! Гони рубль! Мне Афоня рубль должен!»
          Со страшным треском корабли потерлись бортами. С пиратской стороны полетели абордажные крючья, со стороны торговых – отборный мат.
          На Руси, как известно, матерным словом можно не только человека обидеть, но и остановить летящие стрелы. Бывало, встанет целое войско и ну по матушке врага лаять. Русского мата даже нечистая сила боится.
          Лаялись от души. Несколько абордажных крючьев, словно натолкнувшись на невидимую преграду, упали в море. На других загорелись веревки. У рыжебородого разбойника запылала борода. Пламя объяло и его рогатый шлем.
          – Ага! – закричали торговые. – На воре шапка горит!
          – Дети мои! – рыжебородый пристально поглядел на своих матросов. – Все, кто любит меня, вперед!
          – Ура! – закричали пираты и начали перепрыгивать с ладьи на торговое судно.
          Начался абордажный бой, кровавый и беспощадный. Торговые оказали упорное сопротивление.
          Когда победа пиратов было близка. Алеша Попович подал Илье Муромцу его заветную палицу…
          То, что было дальше, пираты не могли даже представить. Грузный старик вдруг с легкостью перебрался на их ладью и одним ударом проломил сначала палубу, затем левый борт. После чего, довольный, вернулся на торговое судно.
          – Полундра! – закричали пираты.
          Видя такое дело, торговые быстро с ними справились. Головы, конечно, не рубили, просто повыкидывали всех за борт.
          Пираты принялись отчаянно барахтаться. Из воды то показывалась, то снова погружалась в пучину голова с рогатым шлемом.
          – Как самочувствие, Барбаросса хренов? – спросил Илья Муромец рыжебородого викинга. – Может тебе помочь? Я могу. Палицей по темечку…
          Викинг молчал.
          – Помогите! Тонем! – между тем неслось среди волн. 
          – Пижоны! – усмехнулся Алеша Попович. – Что же вы не бьете своего гроссмейстера?
          - Алеша, ты о чем? - спросил Добрыня.
          - Да так, - отмахнулся Попович. - Ляпнул что-то...
          «Небыстрый» сделал прощальный заплыв круг потерпевших кораблекрушение и ушел в море.
          Морские разбойники ухватились за деревяшки, останки своей ладьи и теперь качались на волнах.
          – Хлопцы, – сказал рыжебородый викинг. – Никогда не связывайтесь с москалями.

          Утро было мерзопакостное, похмельное и серое. Корабль бросил якорь у дикого неприветливого берега. Везде высились скалы, дикие камни и валуны. Не травинки не росло меж ними, только кое-где лепились ракушки, мох и лишайники.
Над всем островом высился огромный дворец из черного камня.
          – Это царство Кощея Бессмертного, – сказали корабельщики. – Прощевайте, стало быть.
          – Подождите, – закричал Илья. – А как мы отсюда выберемся?
          – Есть посуху дорога, – ответил с корабля. – Но она вам не понадобится, - отсюда никто не возвращался.
          Как только богатыри спустились на берег, корабль отчалил, и на раздутых парусах умчался в даль.
          Чайки в небе кричали жалостливо. Пахло смертью. Недаром среди камней белели кости и скалились черепа.
          – Витязи, – сообщил Алеша Попович, – кольчуги на них надеты.
          – А ты, что хотел найти здесь архиепископа, – усмехнулся Илья. – Хотя погоди, почему кости так странно лежат.
          Костяки лежали вокруг пустой стеклянной посудины ромейской работы. Илья поднял бутылку, понюхал.
          – Похоже, здесь когда-то держали вино, – сообщил он. – Видать, они с похмелья померли.
          – Или отравились суррогатом, – добавил Добрыня. – Все же царство Кощеево…
          В следующий миг произошло что-то совсем невероятное. Костяки зашевелились. Стали подниматься. При этом они угрожающе помахивали ржавыми мечами и секирами.
          Илья размахнулся и кинул склянку в море. Мертвецы попрыгали следом, и морская пучина поглотила их в мгновение ока. 



          Накануне своего тысячелетнего юбилея Кощей Бессмертный окончательно сдал. Он потерял все зубы и волосы. Появились провалы в памяти и куча всевозможных причуд.
          Главная причуда Кощея состояла в том, что день за днем он испытывал свое бессмертие. Резал себе вены острейшей бритвой, выпивал смертоносный яд, колол себя мечом. Но смерть не приходила. Через пару минут тело, даже разрезанное на части, оживало. С досады Кощей напивался пьян и, печалясь, у открытого огня, придумывал новый способ уйти из жизни. Бессмертие угнетало его, а бесконечная жизнь была хуже самой страшной адской муки.
          Весть о приезде богатырей Кощей воспринял с несказанной радостью. Изумляя слуг и охрану, весь день носился по палатам. Стоял на голове, кувыркался и высовывал язык. Все его чудачества выражали надежду на скорый и окончательный конец.
          Утомившись, Кощей велел принести ему огромное зеркало в раме из черного камня. Слуги, кряхтя и ругаясь, исполнили его приказание.
          – Свет мой зеркальце, скажи, – начал Кощей притворно ласково, – я ль на свете всех милее?
          В глубине стекла появилось сонное лицо немолодой женщины. Женщина зевнула, тряхнула космами волос и произнесла:
          – Ты прекрасна, спору нет… Ой! Это кто?
          Кощей захихикал в кулачок.
          – Что не признала, матушка? Это же я – Коша, бессмертный злодей и подонок.
          Женщина в зеркале вздохнула.
          – Признала. Как же не признать? Однако, ты постарел, Кощей. Сколько тебе? Тыща лет, поди.
          – Поди, – согласился Кощей.
          – Все людей мучаешь, города сжигаешь, невест крадешь? – поинтересовалось зеркало.
          – Видать, карма у тебя такая, – сказал Кощей. – Людей мучаю, города сжигаю, а вот с невестами я завязал. Возраст. Никакая «Виагра» не помогает…
          – Ладно, – подумав, сказала женщина. – Чего тебе надобно, старче?
          – Да ничего не надо, – отмахнулся царь. – У меня все есть. Я просто на себя хотел поглядеть…
          – И только? – изумилось зеркало. – Что ж гляди.
          Кощей поглядел на себя. Повернулся влево, вправо. Поводил головой. Руками потряс. Попрыгал. Хорош. Краше в гроб кладут. Черные доспехи сидят как влитые. Правда, проржавели все. Зато шлем прекрасно сохранился, и меч ржавчина не съела.
          – Эй, слуги! – крикнул Кощей. – Унесите зеркало. И принесите жареного барана и бочонок вина.
          А в ответ тишина… Слуги из дворца сбежали.

                *  *  *

          У Кощеева дворца богатыри разделились. Добрыня поехал договориться добром, Алеша отправился искать пресловутое кощеево яйцо, а Илья залег в засаде с остатками медовухи и мечтой о светлом будущем.
          Во дворце Добрыня не встретил никакого сопротивления, даже охраны не было.
          «Совсем обнаглел Кощей, – рассердился богатырь, – даже охрану не выставил».
          Добрыня пошел по большим залам, кое-где освещенных факелами. Факела коптили. Под самыми сводами гроздями висели летучие мыши. В углах стояли пустые рыцарские доспехи. Из забрал выглядывали серые мыши.
          И тут откуда-то из-за угла выскочило костлявое, дурно пахнущее, чудовище с мечом в лапах, в котором Добрыня с большим трудом опознал самого Кощея Бессмертного.
          – Убью! Зарежу! Пасть порву! Моргала выколю! – заорал Кощей и замахнулся на богатыря мечом. Но меч, видимо, оказался слишком тяжелым для трясущихся рук, и царя повело куда-то в сторону…
          Сообразив, что драки не будет, Кощей бросил злополучный меч, прислонился к стене и заплакал. Добрыня только молча глядел на него.
          – Послушай мою горькую историю, – попросил плачущий Кощей.
          – Давай, беспризорник, рассказывай, – согласился Добрыня, – да побыстрей, а то руки чешутся тебя угробить.
          – Я родился в хорошей немецкой семье, – начал Кощей. – Мой папа Ганс держал мясную лавку. Мать Эльза воспитывала детей. Нас в семье было шестеро. Я был самым младшим и самым послушным. Однако, начал играть в «орлянку», связался с дурной компанией и покатился. Первый свой срок я мотал на «малолетке». Освободился, потом загремел снова, по плевому делу. В третий раз меня замели и отправили в замок Фи на острове. Я мотал срок в камере с одним стариком, магом и чернокнижником. Он рассказал мне, как вызвать самого Князя Тьмы. Еще сказал, что знает, где лежат несметные сокровища. Я бежал с острова в покойницком мешке. В таких мешках в море выбрасывали тех, кто зажмурился в казематах. Мне очень повезло, что рыбы не схавали, и подобрала какая-то посудина. Я нашел клад и вызвал Князя Тьмы. В обмен на свою душу, я попросил у него вечной молодости. Но Темного Властелина трудно обмануть. Он не дал мне вечной молодости и не дал вечной жизни. Глумясь, он заключил мою судьбу на конце иглы. Иглу спрятал в яйце, яйцо – в утку, утку – в зайца. Зайца отдал мне в руки и исчез. Я посадил зверя в клетку и навсегда покинул родину. Новую жизнь я решил начать на острове среди теплого зеленого моря. Построил красивый замок из белого камня. Шли годы. Камень почернел, а я постарел. Иногда бессмертие хуже смерти…
          – Воистину, трудна была твоя жизнь, – сказал Добрыня. – Однако, ты забыл упомянуть о своих «подвигах». Сколько ты народу извел? Помнишь или нет?
          – Помню, – ответил Кощей, – как не помнить. Одних Иванов штук шесть приходило.
          – Девок насильничал? – продолжал богатырь.
          – На фига? – проворчал Кощей. – Я меня молодого свой гарем был, душ на полтораста. Всё по взаимному согласию.
          – А как же так девица, которая в лягушку оборачивалась?
          – Я даже такого извращения не знаю, чтобы лягушек насиловать! – возмутился Кощей. – Их только через соломинку надувать можно.
          – Знаешь, Кощей, – сказал Добрыня. – Тебя можно простить.
          – Правда? – тихо спросил Кощей и снова зарыдал.

                *  *  *

          Алеша прошел версты две и увидел наконец заветный дуб. Подойдя поближе он едва не лишился чувств от увиденного. Сундуков на ветвях висело не меньше дюжины…
          «Расплодилось, блин, кощеев», – с грустью подумал Попович.
          Алеша бодро засучил рукава. Работа предстояла ответственная. Нет, ему приходилось сражаться с нечистью лесной, с Тугариным Змеевичем. Но здесь были сундуки, сундучки, сундучишки. Эх, сюда бы Абрама Моисеевича…
          В тот же миг под деревом раздалось знакомое вежливое покашливание и откуда ни возьмись появился Абрам Моисеевич.
          – Ви очень удивитесь, но это опять таки я. Нет, ви не думайте, что старый больной еврей пришел помочь русскому богатырю, но эти сундучки они антикварной работы.
          Вспомнив о том, что в сундуках могут быть зайцы, утки, щуки и прочая живность с яйцами, Алеша рассудительно произнес:
          – Вершки твои, а корешки – мои.
               

          Пока друзья творили подвиги, Илья размышлял о своей дальнейшей жизни. В молодильные яблоки он не верил и поехал за три девять земель лишь за компанию. Раз нет яблок, то и молодость не вернется. Придется возвращаться домой, где останется тихо спиваться и получать тумаки от благоверной. От дум горестных и переживаний Илья решил уйти в монастырь.
          Пока Илья решал в какой монастырь лучше уйти, появился Алеша Попович с головы до ног покрытый птичьим пухом, звериной шерстью и рыбьей чешуей.
          – Ты откель такой чистый? – спросил Илья Муромец.
          – Нет, ты не поверишь, – Алеша махнул рукой. – Полдня зайцев били, уток били, яйца били.
          – Я чешуя откуда?
          – Абрам селедкой угощал…
          Илья только усмехнулся.
          – Каков результат? – спросил он.
          – Вон иголок целая дюжина. Даже не знаю, какая из них от нашего Кощея.
          – Это просто, – сказал Илья. – Берем иголку – и раз. Ждем. Не та. Берем другую – и раз. Ждем. Все равно какая-нибудь из них настоящая.
          Начали ломать иголки.
          В Трансильвании сильно поплохело Дракуле. Во Франции дал дуба злодей с синей бородой. Где-то нас востоке схватился за сердце черный колдун из Магриба, дядюшка некого Алладина.

          Кощей рыдал уже целый час, поминутно сморкаясь в большой шелковый платок. На платке усердием неизвестных мастериц был вышит улыбающийся череп в короне и две скрещенные кости.
          Кошей рыдал достаточно долго, и Добрыне это надоело. Богатырь начал всерьез подумывать, не вытащить ли из ножен меч и не тюкнуть ли старика по темечку с редким серым пушком. Но тут великая сила доброты и всепрощения взяла верх. Добрыня приподнял Кощея с полу, приставил к стене и стал уговаривать:
          – Ну, Кощеюшка, милый мой. Ну, хватит, рыдать-убиваться. Прекрати, свет мой, печалиться. Гад ты этакий, подлец и подонок. Пожалей меня сердобольного, а не то, как хвачу по лысине, полетят клочки по улочкам, по закоулочкам.
          Кощей перестал рыдать. Всхлипнул пару раз и поднял вверх костлявые руки. Все, дескать, сдаюсь. Твоя, богатырь, взяла. Бери, что хочешь, только не губи сироту бесприютную.
          Тут по закону надо было потребовать от злодея всех материальных и нематериальных благ. Подождать, когда он все выполнит, а затем с криком: «Не торговаться я пришел с тобой, а драться!», убить на месте.
          Добрыня так и сделал. Потребовал молодильных яблок на золотом блюде, тройку коней со всякими бубенцами и причиндалами, телегу добра и бочку медовухи.
          Кощей все исполнил, причем телегу притащил сам. Присел к стене, отпыхиваясь. При этом царь подобострастно улыбался.
          Добрыня взял с подноса три яблока, окинул взглядом добро и спросил:
          – Тебя сразу убить или желаешь помучаться?
          Кощей подумал и сказал:
          – Помучаться, конечно, лучше.
          Он хотел что-то добавить, но словно молния где-то сверкнула, повеяло грозой. Вы, конечно, поняли, что в этот момент Алеша Попович нашел нужную иглу.
          Кощей схватился за сердце и стал медленно оседать на пол.
          – Эй! – спохватившись, крикнул Добрыня. – А бочка медовухи?
          – Фигушки, – глухо отозвался Кощей. – Я уже умер.
          Добрыня пару раз пнул злодея и убедившись, что тот мертвее мертвого, покачал головой и отправился гулять по дворцу.
          В ближайшей комнате он обнаружил Василису Прекрасную, Елену Премудрую, Марью Маревну и Сару Моисеевну.
          – Ну девки нам без надобности, – разочарованно произнес богатырь и запер красавиц обратно.
          В следующей комнате были сокровища несметные: злато-серебро, каменья самоцветные, жемчуга и кораллы. Присутствовала и нефть в огромной бочке, сталь тончайшего проката и куча угля с редкоземельными элементами.
          Добрыня быстро прикинул, сколько труда потребуется, чтобы доставить сокровища домой и в великой печали запер и эту комнату.
          В третьей комнате были разного рода чудеса и диковины: шапка-невидимка, чернильница-непроливайка, бутылка-опохмелка. Кроме того, ковер-самолет, сапоги скороходы, копье-самокол и нож-самотык.
          Здесь пришлось задержаться. Разочарованию богатыря не было предела. Ковер-самолет и шапку-невидимку от долгого хранения поела моль, сапоги-скороходы прогрызли мыши. Бутылка-опохмелка оказалась с отбитым горлышком. Копье-самокол и нож-самотык съела ржавчина. Короче говоря, из всего добра Добрыня взял только чернильницу-непроливайку.
          Прочие комнаты богатырь обошел очень спешно. В одних были диковинные звери, огненные змеи, чуды-юды, трехголовые псы. В других лежали волшебные книги.
          – Пора бы к пацанам возвращаться, – сказал сам себе Добрыня.
          Выйдя из дворца Кощея, он нос к носу столкнулся с молодым человеком, по виду настоящим царевичем.
          – Ты кто будешь, добрый молодец? – спросил богатырь.
          – Я – Иван-царевич на сером волке, – ответил молодой человек.
          – На волке? – хмыкнул Добрыня. – Вот это да! Ты, малый, круче всех. Ездили раньше на печках, в ступах, на метлах, коврах-самолетах… Но чтоб на волке! Это круто!
          – Я за молодильными яблоками, – провозгласил царевич. – Кощей дома?
          – Дома, – ответил Добрыня Никитич. – Только сегодня он не принимает - расстройство желудка, весь день на горшке.
          – Обидно, – царевич вмиг потерял свою гордость и стать. – Я такой путь проделал… Что делать?
          – Решай сам, – сказал Добрыня. – Можешь здесь подождать.
          У коновязи и был привязан самый настоящий волк. Огромный, светло-серый.
          – Знатный зверюга, – похвалил богатырь. – Шерсть, мясо.
          – Да пошел ты к лешему! – заругался волк и шепотом добавил. – Ты только, пожалуйста, никому из наших не говори. Засмеют…
          – Не скажу, – пообещал Добрыня.
 
          Илья Муромец и Алеша Попович в это время сидели и слушали Абрама Моисеевича. Абрам рассказывал всякие забавные истории.
          – А вот и Добрыня, – обрадовался Алеша Попович, увидев приятеля. – Что у нас плохого?
          – Алеша, не позорьте мои седины, – в тон с Абрамом произнес Добрыня Никитич. – Кощей мертв, яблоки у меня.
          – Давай сюда, – сказал Илья и протянул руку.
          – Подожди, родимый, – остановил его Добрыня. – Их лучше в Киеве съесть, чтобы все поверили, что это мы вернулись. А то представь, приедут незнакомые отроки и начнут утверждать, что они есть знаменитые богатыри. Поверит им кто-нибудь?
          – Я бы не поверил, – сказал Илья. – Грамотку бы потребовал.
          – Дай хоть поглядеть на них, – попросил Алеша Попович.
          Добрыня достал яблоки из кармана и показал друзьям.
          – Странно. Яблоки как яблоки. У моего батюшки в саду такие же росли.
          Богатыри разделили яблоки между собой. При этом они не заметили, как глаза Абрама Моисеевича хищно блеснули.

         
                *  *  *  *  *

         
          Примерно через две недели пьянки-гулянки Васька и Яшка вспомнили о своей миссии. В великом стыде и смущении собрались они у камня на распутье.
          – Здорово, Васька! – радостно закричал Яшка. – Какой у тебя бланш под правым глазом!
          – Здорово, Яшка. Их было семеро. Они напали внезапно. Однако, у тебя бланш не меньше. Под левым глазом.
          – Их было человек десять.
          – Полно врать! Скажи честно, откуда фонарь?
          – В темноте на дверной косяк налетел, – признался Яшка. – Но их было десять.
          – Кого «их»? Косяков или дверей?
          – Скажу по-нашему, – начал Яшка. – Мы выпили немного…
          – А блондинки были? – перебил Васька.
          – Были, – ответил Яшка. – Были блондинки, брюнетки, рыжие, а одна вообще лысая.
          – Болела?
          – Да нет. Забавная девка. Ее Мерлин зовут.
          – А как это по-нашему?
          – Даша.
          Помолчали, вспоминая подвиги на любовном фронте. Начали даже считать в уме, припоминая, когда, где и сколько. Васька сбился со счета на пятнадцатой минуте, Яшка – на семнадцатой.
          – Однако, – сказал он, – черт с ними. Девки и девки. Большие и румяные. Больше ничего не помню.
          – И я тоже, – подтвердил Васька, ощупывая голову. – Здесь помню, а здесь не помню. С полатей я упал, башкой вниз.
          – Однако будет нам от князя. Пора бы и в путь-дорогу.
          Дорога с бодуна было трудна и долга. Мутило страшно.
          Яшкин конь плелся еле-еле, но при этом богатырь кричал:
          – Ты кончай скакать! Не топчи ногами! Голова болит.
          Васькин конь «мчался» также.
          Примерно через час утомительной гонки богатыри решили отдохнуть. Коней остановили. Потом вовсе распрягли и пустили на траву. Сами улеглись в чаще ромашки и клевера.
          Васька и Яшка попытались даже глядеть на облака. Но облака вдруг начали принимать соблазнительные женские формы, и богатыри просто закрыли глаза…
          Проснулись они за полдень. Спросонья не узнали друг друга. Покричали, пошумели. Потом решили, что надо ехать дальше.
          – Васька! – заорал Яшка. – Коней-то нет!
          Коней не было, остались только седла. К одному из них был приложен кусок бересты.
          – "Здесь был Мара", – прочитал Васька.
          – Кто такой этот Мара? – не понял Яшка. – Какого роду-племени? 
          – Роду он цыганского, – ответил Васька, – а племени разбойничьего. Главный специалист по лошадям. Проще говоря, конокрад.
          – Карманы проверь, – посоветовал Яшка.
          Карманы были безнадежно пусты. В одном из них Васька нашел записку со словами «Гадом буду! Не я, начальник. Кирпич».
          – Кошелек, кошелек, – задумчиво проговорил богатырь. – Какой кошелек…
          – Хоть мечи на месте, – с облегчением промолвил Яшка.
          Дело было вечером, делать было нечего. Поразмыслив, что негоже в Киев возвращаться без денег и пешком, богатыри побрели, куда глаза глядят. При этом Васька затянул жалостливую песню: «У Софийского собора сижу я молодой. Подайте мне, ребята, червонец золотой…»

          Сейчас обратимся снова к нашим старикам.
          Кое-как выбравшись с острова Кощея, старики ехали берегом моря. Впереди ехал Алеша Попович, за ним – Илья Муромец, а следом – Добрыня Никитич. Завершал караван Абрам Моисеевич на ослике. Ослик был маленький и серенький, но тащил он огромный воз, заваленный антикварными сундуками и всяким прочим добром.
          – Я маленькая лошадка, – мурлыкал себе под нос трактирщик. – И мне живется несладко…

          В степи было привольно. Пахло полынью. В воздухе вились тишина и покой.
Но вдруг впереди показалось войско степняков. Впереди ехал знакомый витязь.
          – Шалом, великий хан! – закричал осмелевший Абрам Моисеевич.
          – Салам, могущие старцы! – закричал витязь. – Я – Абдула-хан. Я ищу свой гарем. Не видали ли вы моих жен? Их зовут Фатима, Зухра, Зульфия, Лэла, Гульчатай.
          – Здравствуй, дорогой, – сказал Илья Муромец, когда степняки приблизились на двадцать пять сажен. – Что не нашел?
          – Урус-шайтан! – заругался Абдула-хан. – Какой день ищу!
          – А ты к морю съезжай, – посоветовал Алеша Попович.
          – А, твоя правда! – согласился Абдула-хан. – Солнце, море, пляж, девушки, бикини… Новый гарем соберу!
          – Кстати, – напомнил Добрыня Никитич. – Как там твой боец Бекбулат?
          – А, шайтан его не знает! Две недели лежит. Саит уже до трех тыщ досчитал! Кома называется… 
          Попрощались с ханом Абдулой, поехали дальше.

          Обратная дорога показалась старикам не такой долгой. Они одолели и степи, и леса дремучие. Добрались до избушки Бабы Яги, правда, кота в ней не было. В дверях торчал кусок бересты со словами «Ушел налево».
          – Идет направо – песнь заводит, – сказал Алеша Попович. – Идет налево и… уходит.
          Абрам быстро соскочил с ослика и юркнул в избушку. Вернулся он очень скоро, притащив огромную ступу.
          – Антиквариат, – пояснил он. – Русская этнография в чистом виде.
          – И охота тебе ее отсюда тащить, – показал головой Добрыня Никитич. – Этого добра в каждом селище полно.
          – Нет, ви не поняли. Это ступа Бабы Яги. В ней, говорят, можно летать.
          – Надо метлу, – сказал Илья Муромец. – Без нее не полетишь.
          Абрам слетал в избушку, но метлы не нашел. В глубокой грусти трактирщик вернул ступу на место.
          – Жаль, – сказал он, – очень жаль.

          В десяти верстах от Киева старики приметил двух молодцов в исподнем с мечами.
          – Разбойники, – тихо сказал Абрам Моисеевич.
          – Где?! – заорали богатыри в три горла.
          Им страшно захотелось немного позабавиться, например, загнать разбойников на елку или посадить голым задом в муравейник.
          – Вот они! – закричал Абрам.
          – Лови! Хватай! – заорали старики и погнали коней прямо на молодцов.
          Те не побежали, а обнажили мечи и приняли бойцовский вид.
          – Ты скажи, вражина, свое имя, – начал Илья Муромец любимую присказку. – Чтоб мне было кому за упокой свечку ставить.
          – Стой, Илья! – вдруг закричал Алеша Попович. – Это же наши ребята, киевские! Зовут их Васька и Яшка.
          – Васька и Яшка? – спросил Илья.
          – Ага, – отозвались молодцы.
          – Что ж вы в таком затрапезном виде? – поинтересовался Добрыня Никитич. – Рубахи не стираны, сапоги не чищены!
          Васька и Яшка поглядели друг на друга и начали красочно врать, как ходили они по приказу князя в дремучий лес, как напала на них сила темная. Во главе той силушки великой стояли цыган Мара и вор Кирпич. 
          – А и побили мы ту силушку великую, – увлеченно врали молодые богатыри. – Только кони наши в битве сгинули и одежа наша пообтерлася, пооборвалася.
          – Что ж, – сказал Добрыня Никитич, – подвиг достойный. Только пошто от вас, соколы, так перегаром прет?
          – Подвиг отмывали, – признался Яшка.
          – И долго обмывали? – спросил Алеша Попович.
          – Неделю без малого, – ответил Васька.
          – Вот это по-нашему обычаю, по русскому, – согласился Илья. – Теперь вижу, что вы не варяги, не печенеги.
          – Приказ княжеский вы исполнили, – рассудительно проговорил Добрыня Никитич. – Пора вам с Киев возвернуться. Нас вы знаете, а это наш спутник и проводник Абрам Моисеевич.
          – Шалом, – поздоровался трактирщик. – Я думаю, что наше путешествие в Киев будет очень интересно и увлекательно.
          Путешествие проходило очень удачно, а главное спокойно: ни разбойники, ни лютый зверь, ни лесная нечисть не встречались на пути. Старики ехали тихо. Абрам Моисеевич во всю травил еврейские анекдоты. Молодые богатыри топтались следом, задумчивые и молчаливые.
          Вечером сделали привал на берегу тихой луговой речки. Запалили костерок. Алеша Попович быстро сладил удочку и натаскал пескарей.
          Рыбу испекли в золе. Поужинали и завалились спать.
          Ночью Васька разбудил Яшку.
          – Тихо, – шепотом сказал он. – Старики спят крепко, трактирщик сопит. Пора нам, Яшка, узнать, что они везут.
          Яшка быстро смекнул о чем разговор. Друзья обследовали седельные сумки стариков, потом очередь дошла до карманов.
          – А что, если утром хватятся? – спросил Яшка.
          – Да ладно тебе, – отмахнулся Васька. – Мы все на вора Кирпича свалим.
          Из карманов Алеша Поповича и Добрыни Никитича были извлечены румяные наливные яблоки. В карман Ильи Муромца молодцы лезть не отважились.
          Тут вдруг проснулся трактирщик и сел, протирая сонные глаза. Он тряхнул головой и увидел гнусное преступление.
          – Вы чего, ребята? – начал было он.
          Через мгновение острая сталь меча оказалась около его горла.
          – Молчи, – прошипел Яшка. – Убьем…
          – Молчу, – отозвался Абрам Моисеевич.
          – Говори, басурман, – сказал Васька, – это за яблоки такие? Что они делают?
          Трактирщик немного подумал и начал красочно врать, что эти яблоки дают силу, власть, богатство, а также наделяют способностями понимать язык зверей и птиц, знать будущее.
          – Ага, – обрадовались богатыри. – Это нам и нужно.
          Меч от горла Абрама Моисеевича был убран, а Васька и Яшка с наслаждением захрустели яблоком.
          – Яшка, ты уже чувствуешь силу? – спросил Васька.
          В ответ ему донеслось непонятное всхлипывание. Яшка прямо на глаза превратился сначала с мальчишку лет восьми, потом в пятилетнего ребенка, а под конец в грудного младенца.
          – Ты что это наделал, гад? – заругался Васька, но начал превращаться сам.
          – Вечная молодость, – лукаво прищурил один глаз Абрам Моисеевич, – что может быть лучше?

          Разбудил стариков громкий плач. В миг все оказались на ногах. Молодых богатырей не было. Вместо них на траве орали два младенца.
          – Это чего? – не понял Илья. – Где пацаны наши?
          – Да вот же они, – сказал Добрыня Никитич. – Не зря мне ночью снилось, что кто-то у меня по карманам шарит.
          – Что с ними делать-то теперь? – не унимался Илья.
          – Не переживай, Илья Иванович, – отмахнулся Алеша Попович. – Яблок, конечно, жаль, что сделанного не вернешь. Поедем мимо деревень, куда-нибудь младенцев и пристроим.
          Сказано – сделано. Поехали мимо одного селища и отдали младенцев одной дородной женщине. Хотя у ней своих оглоедов было человек семь, она с радостью (и за хорошие деньги) решила и этих принять.   

                *  *  *  *  *

          Над лугом порхали бабочки и стрекозы. Под ласковым ветерком качали головами ромашки, колокольчики, клевер, кашка, лютики, львиный зев, мышиный горошек.
          На траве сидели старики и старухи. Старики сплетничали, вспоминали молодость, осуждали молодежь. В сторонке несколько дедов (по виду бывшие бояре) рассуждали на тему государственной политики князя Ярослава Владимировича.
          – Мне не понятна геополитическая ориентация нашего государства, - возмущался лысый старик с родимым пятном на темечке. – Почему князь не налаживает отношения с востоком, а налаживает с западом?
          – Ну, понимаш, любезный Михаил свет Сергеевич, – отвечал ему седой дед большого роста. – Ни всегда, понимаш, хочется того чего, понимаш, хочется…
          – Понимаю. Но как же боярская дума. Почему она не наложит вето…
          – Я думаю, – отвечал третий старик, – что боярская дума не тот орган, где можно работать языком!
          – Абсолютно с вами согласны, Виктор Степанович!
          Старики немного пошумели и задремали. Солнышко припекало очень ласково.
          – Что это? – спросил Алеша Попович, когда они подъехали к старикам.
          – Это княжеская богадельня на природе, – отвечал Илья Муромец. – Все бояре именитые, старые девы и вдовы богатые…
          Илью скоро приметили.
          – Это же Илья Муромец! – закричали старики. – А с ним Добрыня Никитич и Алеша Попович! И еще какой-то хрен с бугра. Откель вы, заступники?
          – За молодильными яблоками ездили, – осклабился Илья.
          – Добыли?
          – А как же, – подал голос Абрам Моисеевич. – Еще одно осталось.
          Старики и старухи заволновались.
          – Продайте яблоко! – закричала одна старуха. – Я дам вам сто рублей!
          – Замолчи, Ильинична! – закричала вторая. – Я дам двести!
          – Я, понимашь, – заволновался седой дед. – Дам триста!
          – Тогда, – отвечал старик с пятном на лысине, – я дам четыреста!
          Старики распалились не на шутку. Стали предлагать за яблоко баснословные деньги. Потом дело дошло до взаимных оскорблений, и скоро старичье вцепилось так, что клочки полетели. Седой дед дубасил лысого. Старухи возили друг друга за волосы. Кто-то орал, кто-то визжал.
          Вдруг Абрам Моисеевич извлек из-за пазухи яблоко и крикнул:
          – Десять тысяч!
          Стало очень тихо. Старик с пятном схватился за сердце. Другие оказались покрепче.
          Сумма оказалась очень крупной. Таких денег ни у кого не было. Однако, малозаметный косноязыкий старик по имени Виктор Степанович сказал, что рассчитается.
          – Задаток дам две тысячи. Давай яблоко.
          Мгновенно появился огромный мешок денег. Абрам отдал яблоко и пояснил:
          – Кушать его только при молодом месяце, иначе не помолодеешь. - сказал трактирщик, а потом кивнул богатырям. – Поехали.
          Караван отправился дальше. Илья ехал, насупившись, и едва богадельня осталось позади, он повернулся и сурово спросил:
          – У кого яблоко спер, гад?
          – Что ви, Илья Иванович, – сказал Абрам. – Это было самое простое яблоко и потрясающий гешефт!
          И в самом деле, это была великолепная сделка. Продать простое яблоко за две тысячи древнерусских рублей… Так еще никто не мог сделать.
          – Абрам, – покачал головой Добрыня Никитич, – ты своей смертью не помрешь.

          Киев встретил стариков обычной суетой. Шли девки с кузовками, бабы с коромыслами, ребятишки с удочками. Проезжали телеги с сеном, возы с товарами.
У самых ворот на столбе была прибита сосновая доска со словами: «Спешите видеть! Спешите слышать! Проездом из Тмутаракани! Последняя гастроль! Филимон Кикиморов и Сашка Порочная!»
          – И сюда добрались! – заругался Илья Муромец. – Где их только нет, этих… звезд!
          У ворот богатырей остановили и после недолгого выяснения личностей оправили к князю Ярославу.
          Ярослав Владимирович принял стариков сдержанно. Спросил о погоде, поинтересовался здоровьем.
          Наконец ему надоело рассыпаться серебром, князь сдвинул брови и закричал:
          – Где это вас носило?! Что ж вам дома не сидится?! На подвиги потянуло?
          – Да мы, – начал врать Алеша Попович, – просто молодость решили вспомнить.
          – А за одно и яблок у Кощея натырить, – добавил князь. – И нечего делать такие большие глаза, мне уже все донесли.
          Старики нечего не сказали. Только в затылках почесали и подумали: «Мудрый неплохой мужик, но дурак…»
          Князь еще немного покричал. Потом смягчился и попросил показать ему хотя бы одно яблоко.
          Старики похлопали себя по карманам и ответили, что к несчастью яблоки съели молодые богатыри Васька и Яшка.
          – Где они сами? – спросил князь. – Почему не явились, не доложили?
          – Они не могут доложить, – сказал Добрыня Никитич, – потому как сейчас пребывают в младенческом облике.
          – Да вы издеваетесь надо мной! – рассердился князь. – Вон с глаз моих! И чтобы без особой надобности ко двору не показывались!
          Старики вышли из княжеского терема довольные собой. Князю ничего не сказали, а главное довели его до белого каления.
          – Хорошо, что у нас осталось еще одно яблоко, – сказал Алеша Попович. – Мы его сейчас на троих поделим. Илья Иванович, доставай яблоко.
          Илья полез в карман… В следующий миг лицо его приняло выражение великого удивления.
          – Нету, – тихо сказал Илья Муромец.
          – Абрам!!! – заорали богатыри.

          На этом в сказке можно было бы поставить точку. Однако, Илья не вернулся к благоверной, а ушел в монастырь. Добрыня Никитич объявился дома с раскаяньем. Что же касается Алеша Поповича, то, немного отдохнув в Киеве, он вновь отправился на подвиги. Но это совсем другая история.

          P.S. В десяти верстах от Киева по лесной дороге топал маленький серенький ослик. Верхом на нем ехал трактирщик Абрам Моисеевич, успевший продать все антикварные сундучки и заработать большие капиталы на сделке.
          В руке Абрам держал румяное красное яблоко, видимо, молодильное.
          – Я, я яблоки ела, – мурлыкал себе под нос трактирщик. – Я, я просто сгорела….
          Над головой Абрама лес одевался в осеннюю золотую листву. Жизнь была прекрасна.

                2007 г.


                Примечание
                Молодильные яблоки

* Над столом Алеши висела большая сосновая доска, на которой мастер Вася Совин намалевал всех троих богатырей. Илью на вороном коне, Добрыню – на белом, Алешу – на гнедом. – узнали картину Васнецова?
 * - Ахтунг! Рушен золдатен унд официрен! Немецкое командование предлагает вам прекратить бесполезное сопротивление!  - Не знаю как вам, а мне эта фраза запомнилась из детства по фильмам о Великой Отечественной войне.
* - Русские не сдаются! – проворчал он и снова отрубился. – Хотел было вспомнить фильм «Брат 2».
* Вместо него стояли в правом верхнем углу лишь две буквы «н» и «л». – Может быть, Нестор Летописец, точно не знаю.
* - Еще куда погоните, товарищ дембель? – спросил он.
- Хватит с вас и этого, товарищ дух, - ответил Алеша Попович. – Хорошая комедия «ДМБ». Или вы со мной не согласны?
* Что это за пение? Картавят, шепелявят, слова пропускают? – Из анекдота про евреев. – Что за группа «Биттлз»?! Картавят, шепелявят, слова пропускают! – Ты их слушал? – Да нет, мне Рабинович по телефону напел…
* - Илья! – закричал Алеша Попович. – Ты тута! И я тута! – Попытался схохмить по фильму «Служили два товарища».
* - Мало тебе, паразит! – закричала жена. – Что ты молодость мою погубил! Сейчас вдовой сделать хочешь! – Ну как не вспомнить жену Верещагина из фильма «Белое солнце пустыни»?
* Алеша Попович попытался нащупать дорогу, но руки его попадали только в лисьи норы. – Содрал с «Вия». Да простит меня Николай Васильевич!
* - Ты не узнал меня, Добрыня? Я – сын Горыныча! – Это из анекдота. – Ты не узнал меня, Герасим? Я – сын Му-Му!
 * - Странный он какой-то, - сказал Добрыня. – Не украл бы чего. – Помните мультфильм про капитана Врунгеля? – Странные они какие-то? Не украли бы чего…
* - А есть у тебя лягушачьи лапки? – не в тему встрял в разговор Добрыня Никитич. - Спрыгай в погреб, принеси пару кринок медовухи. – Из анекдота про нового русского. – Официант, а есть у тебя лягушачьи лапки? – Есть. – Спрыгай на кухню, принеси пару бутылок водки.
* - Интересно, - сказал Добрыня Никитич. – Почему именно пуд? Почему не золотник, не фунт, не центнер? – Почти по «Фунтику». - Почему именно фунт? Почему не центнер, не тонна?
* - Снимите меня, я обдам колбасу! – в ответ закричал трактирщик. – Помните отца Федора из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова? 
* - Эй, русичи! – закричал он. – Салам. Я - Абдула-хан. Ищу свой гарем. Не видали ли вы моих жен? Их зовут Фатима, Зухра, Зульфия, Лэла, Гульчатай. А увел их урус-шайтан Сухов-батыр. – Комментировать нужно?
* - Давайте отрубим Моисеичу ногу, - предложил Алеша.
- Не надо, ребята, я вспомнил дорогу, - в рифму закричал Абрам Моисеевич. – Из дворового фольклора, переделанное стихотворение про Ивана Сусанина. – Давайте отрубим Сусанину ногу! – Пошли-ка вы на …, я вспомнил дорогу!
* - «Спящий ирокез» самая хорошая гостиница, - сказал он.
- Интересные у вас в Тмутаракани названия, - сказал Илья Муромец. – Это-то откуда взялось?
- Не знаю, - ответил кабачник. – Варяги откуда-то притащили. – Почему бы нет, если поверить, что Америку открыл не Христофор Колумб, а викинги.
* - Не трогайте меня, - сказал краснокожий малый. – Меня только торкать начало! – Сцапал фразу из фильма «Очень страшное кино 2».
* - Христина Немелькайте, Наташа Тарзанова, сестры Наколкины, Лолита Менялкина, Лариса Горкина, Лера Шрекова, - прочитал кабачник. – Это основной состав. – Уж очень хотелось над попсой поиздеваться…
* - Дай отыграться, Америка, - скулил он.
- У него отыграешься, - отзывалась боярская жена в неглиже. – Фармазон.  – Помните фильм «Трактир на Пятницкой»?
* Но едва старики вышли на воздух. Их тут же догнали слуги, начали спрашивать, как распоряжаться доходами их казино. – А это слизано с фильма «На Дерибасовской хорошая погода, Или на Брайтон-Бич опять идут дожди».
* - Хлопцы, глядите внимательно, - спрашивал рыжебородый викинг. – Нет ли среди торговых двух галлов? Одного зовут Астерикс, другого – Обеликс. – Без комментариев.
* - Помогите! Тонем! – между тем неслось среди волн. 
- Пижоны! – усмехнулся Алеша Попович. – Что же вы не бьете своего гроссмейстера? – Опять «Двенадцать стульев».
* - А ты, что хотел найти здесь архиепископа, - усмехнулся Илья. – Хотя погоди, почему кости так странно лежат. – Навеяно «Островом сокровищ» Стивенсона.
* - Да нет. Забавная девка. Ее Мерлин зовут.
- А как это по-нашему?
- Даша. – И снова «Брат 2».
* - Кошелек, кошелек, - задумчиво проговорил богатырь. – Какой кошелек…- Вы все, конечно, это помните. Карманник Кирпич в исполнении актера Садальского не забывается.