Вечный кот, или Дневник мизантропа

ВЕЧНЫЙ КОТ,
               
или
               

ДНЕВНИК МИЗАНТРОПА


                ВВЕДЕНИЕ

Лапки мои не приспособлены к клавиатуре компьютера, из-за чего эти тексты я вынужден сперва намяукивать на диктофон, после чего мой литературный помощник переводит их в более или менее удобочитаемую форму. Авторство текста мой помогайло, конечно, присвоит себе, но это меня, если честно, не сильно волнует. Меня куда как больше пугает, чтобы эту – обречённую на бессмертие – повесть он бы переврал так безбожно, что потом мне придётся веками краснеть за его отсебятину.

Но с другой стороны, мой двуногий читатель, что делать? Сам я почти не владею вашим наречием (могу поддержать лишь простейшую бытовую беседу) и попросту вынужден прибегать к услугам переводчика.

А это, как говорится, чревато. Ибо почти все великие: и Шекспир, и Конан Дойл, и Евтушенко – были безжалостно перевраны толмачами. Что ж… остаётся утешиться тем, что я оказался в хорошей компании.

Но к делу, читатели, к делу!

Родился в так называемом «городе Ленина» морозным январском утром далёкого 1947 года. Детство моё было детством безоблачным. Ведь Ленинград в те годы только-только начинал восстанавливать после блокады своё мяукающее и царапающееся поголовье, и наш брат котофей ценился почти на вес золота. Так что на полуторамесячного меня претендовали целых четыре семейства: два пролетарских, одно профессорское и одно работников торговли. Победила, как это ни странно, интеллигенция и моим номинальным владельцем стал доктор наук Марк Давидович Фрадкин.

Хотя, конечно, моей настоящей хозяйкой стала его дочка Беллочка. Любовь этой весьма экзальтированной барышни к моей скромной усатой особе была любовью, увы, безответной. Ведь я и так от природы не слишком пылок, а после сделанной по приказу профессора операции и вовсе превратился в законченного мизантропа. А эта весьма и весьма – несмотря на войну – избалованная профессорская дочка умудрялась не замечать моей холодности и безудержно тратила на меня весь жар своего маленького сердца.

О, сколько с трудом заживавших царапин оставили мои когти на её восхитительном вздёрнутом носике!

О, сколько глубоких и тоже потом месяцами саднивших укусов нанёс ваш покорный слуга на её тоненькие фортепьянные пальчики!

Но всё это было напрасно и бедная Беллочка продолжала просто души во мне не чаять. Минимум дважды в неделю она совершала неблизкое путешествие на Сенной рынок и покупала там для меня по спекулятивным ценам молоко и печёнку. А когда её строгий отец отворачивался, Белла тут же делилась со мной дефицитнейшими продуктами из спецраспределителя, куда Марк Давидович был прикреплён особым решением Горисполкома.

Вот вам – чтоб сразу всё стало понятней – обычный воскресный день нашего привилегированного семейства.


                ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


                ГЛАВА ПЕРВАЯ


                I

Самым первым – как везде и всегда в те далёкие годы – просыпалось радио. Прорычав государственный гимн и наскоро отплевавшись последними известиями, оно начинало вполголоса бормотать передачу для тружеников села, на середине которой, как правило, просыпалась Белла.

В то воскресное утро, попив кофейку и выкурив самую сладкую утреннюю сигарету, наша студентка первого курса мехмата где-то с четверть часа повертелась перед зеркалом и, надев, наконец, свой беретик, плащик и ботики, отправилась на Сенной рынок, откуда уже часа через два привезла для меня целый литр молока и полтора фунта куриных желудков. Желудки я с негодованием проигнорировал, а вот молочко полакал от души, после чего минут пять покопался в коробке с газетами, а потом свернулся клубочком у батареи.

И вот именно в это мгновение из уютной профессорской спальной выпорхнула ещё одна относительно ранняя пташка – двадцатидвухлетняя лаборантка Инна, четвёртая (если я ничего не напутал) жена любвеобильного Марка Давидовича. А ещё через минут через сорок наконец-то проснулся и САМ. По заспанному лицу профессора можно было почти безошибочно определить – прошу простить мой французский – дала ему в эту ночь молодая супруга или же нет – не дала. В то давно миновавшее осеннее утро 1949 года ответ на этот вопрос звучал положительно, и необъятная ряшка Марка Давидовича светилась настолько безудержным счастьем, что даже отчасти утратила сходство с уродливыми физиономиями обезьяноподобных и начала напоминать лик существа куда как более высокого порядка – т. е. морду кота, обожравшегося сметаной.

– Здравствуй-здравствуй, Инуся, бонжур, дочур, – пророкотал профессор и – отчего его сходство с огромным котом возросло многократно – задрал руки кверху и сладко потянулся.

Инна в ответ негодующе передёрнула бёдрами, а не уловившая всех этих фрейдистских подтекстов Белла радостно защебетала о своих первокурсных делах: о двух отменённых контрольных, о переданном ей только на ночь машинописном сборнике стихов Гумилёва и о предстоящем во вторник зубодробительном семинаре по эпохальной работе товарища Сталина «Марксизм и вопросы языкознания».

– И ещё знаешь, папуль, – вскользь заметила дочка – я сегодня вернусь домой поздно, но ты не волнуйся. Ложись без меня.

– А куда ты идёшь-то? – невнимательно поинтересовался профессор.

– На творческий вечер Павла Антокольского.

– С Тамаркой?

– Да, пап, с Тамаркой. И ещё с одним человеком.

– С Борюсиком?

– Ага, пап, с Борюсиком, – после маленькой паузы ответила дочка и чуть-чуть покраснела.

Умная Инна тут же бросила на почти что ровесницу-падчерицу настороженный взгляд, но вслух ничего не сказала.

– Ну, вот и отлично, – блеснул золотыми коронками ничего не заметивший Марк. – Встречаться с Борюсиком я тебе разрешаю. Борька – парень хороший, но, смотри, к половине двенадцатого будь дома, как штык. Не расстраивай старика-отца.

– Хорошо, пап, хорошо, – ответила дочка, изо всех сил стараясь не пересекаться взглядом с почти что ровесницей-мачехой. 


                НЕОБХОДИМЫЕ ПОЯСНЕНИЯ ОТ КОТА-ЛЕТОПИСЦА

Под «Борюсиком» фамильярный профессор имел в виду старосту Беллиной группы и будущего знаменитого писателя Бориса Стругацкого, с которым у Беллы примерно месяц назад возникла горячая комсомольская дружба с намёком на большое. А вот чему улыбалась ровесница-мачеха, я вам объясню чуть попозже.


                II

Мой литературный помощник настоятельно советует мне как можно чаще перескакивать с темы на тему, уверяя, что двуногим читателям это де нравится. И сейчас я доверюсь своему помогайле и с превеликим своим удовольствием перемою все косточки Марку Давидовичу Фрадкину.

Итак, Марк Давидович был почти великаном («на два сантиметра выше Петра Великого» – как часто в подпитии говорил он) и обожал цитировать вот такие стишки неприятного мне двуногого рифмоплёта Маяковского:

                Был я в сажень ростом, а  на что мне сажень?
                Для работ таких годна и тля.
                Пёрышком скрипел я, в комнатёнку всажен,
                Плющился очками в комнатный футляр.

Кстати, мой номинальный владелец не имел – как вы уже, вероятно, подумали – ни малейшего отношения к атомной физике. А так вкусно ел, мягко спал и разнообразно спаривался, потому что был личным любимцем товарища Сталина. Стал он им в далёком 1943 году, когда главная газета двуногих «Правда» напечатала большую статью Марка Давидовича под названием «Гёте против фашизма». Большая статья очень-очень понравилась вождю народов и фотокопия экземпляра газеты с карандашной пометкой:

                «Браво, т. Фрадкин! Это статья НАСТОЯЩЕГО русского патриота.
                И. С.»

– висела в кабинете профессора на самом видном месте.

Впрочем, будучи человеком неглупым «т. Фрадкин» августейшей милостью не злоупотреблял и где попало фотокопией экземпляра статьи не размахивал. Но блага сами отыскивали его и завистливые соратники шептали за спиной у профессора примерно следующее: «Да, конечно, жиду повезло, но везёт ведь тому, кто везёт, и хоть жид далеко не Спиноза, но пашет, как сотня китайцев, и лет через пять академиком будет не маргариновым».

Клянусь вам, читатель:  добейтесь похвального отзыва от главы государства, срубите охапку Сталинских премий, получите  пятикомнатную на Маклина, женитесь на юной красотке, и – ежели вдруг шелестящее у вас за спиною злословие не превысит такого – достаточно скромного – градуса, я сниму перед вами шляпу!

                НЕОБХОДИМОЕ ПРИМЕЧАНИЕ ОТ КОТА-ЛЕТОПИСЦА

Чего-то мой литературный негр совсем исхалтурился. Откуда у Felis silvestris шляпы?


                III

Ну, а чуть ближе к воскресному вечеру у профессора с Инной был выход в общество. Они посетили закрытый просмотр последнего фильма великого Чаплина «Огни рампы». За полчаса до просмотра профессор успел подмигнуть закадычному другу Кольке Черкасову, так что сразу же после завершения фильма их бедным жёнам стоило адских трудов отодрать обоих любимцев товарища Сталина от барной стойки, а потом – рассадить по машинам.

В таксомоторе профессор заснул и поднимать на четвёртый этаж его без малого стотридцатикилограммовую тушу пришлось хрупкой красотке-жене и водителю. Сей каторжный труд жена и шофёр завершили примерно в полпервого ночи, но Беллы дома до сих пор не было.

Почуявшая неладное Инна ещё минут сорок нервно расхаживала по просторному Фрадкинскому кабинету, напряжённо поглядывая то на фотокопию пресловутой статьи в палисандровой рамке, то на висевшую неподалёку в рамке поплоше копию знаменитой «Бретонской рукописи», которую упрямый профессор тщетно пытался расшифровать ещё со студенческих лет, то на разбросанные по письменному столу листки кандидатской диссертации любимого Фрадкинского ученика Серёги Иванова под таким вот – достаточно странным для современного глаза – заглавием: «Французские стихи лицеиста Пушкина как вершина франкоязычной любовной лирики первой четверти XIX века».

Вконец расхулиганившаяся Инна даже прочла пару-тройку страниц этой по-своему интересной работы и решительно вывела карандашом на полях: «Чушь собачья!!!».

И вот это мгновение (когда тупой карандаш лаборантки выводил на широких полях эту фразу) во входных дверях звякнул ключ, потом в прихожей чуть-чуть потоптались и полминуты спустя на пороге отцовского кабинетика появилась запыхавшаяся Белла.



                ГЛАВА ВТОРАЯ


                I

От Беллы чуть-чуть пахло водкой, но волосы были уложены и все – даже самые мелкие – пуговки были застёгнуты, как надо.

«Слава Тебе, Господи! – мысленно перекрестилась Инна. – В руке пятак и сарафан не так – это пока не про нашу Беллу».

Но вслух ровесница-мачеха возопила:

– Где ты шлялась, шалава, до двух часов ночи? Я вся извелась. Я чуть снова не закурила! Но… – здесь Инна запнулась и еле слышно спросила, – но ведь ЭТОГО не было?

– Успокойся, мы просто гуляли, – со злостью ответила падчерица.

– К себе зазывал?

– Да, и очень настойчиво.

– А ты?

– А  я не согласилась.

– А он?

– А он с этим смирился и ограничился страстными лобзаниями и запусканием шаловливых пальцев под лифчик. 

– Не боишься, что бросит как недотрогу?

– Не-а, Инн, не боюсь, – Белла гордо огладила свои девственные прелести. – Никуда он не денется с этой подводной лодки.

– Ты в этом уверена?

– На миллион процентов! Никуда от нас этот ковбой не сбежит. Заарканен и помечен.

– Ну здесь тебе, Белка, виднее. Только дуры в таких вот вещах лезут со своими ценными советами. Но вот ты мне скажи… ты совсем не жалеешь, что бросила Борьку?

– Немного, конечно, жалею, – здесь Белла потупилась и задумчиво накрутила  на палец свой локон. Но… сама понимаешь, Инусенька, за всех хороших и добрых парней ведь замуж не выйдешь.

– Ну и дура! – отрезала мачеха.

– Это почему же я «дура»?

– По целому ряду причин, дорогая. По целому ряду причин, – Инна села за стол и начала нравоучительно загибать пальцы. – Ну, во-первых, никто достоверно не знает, в кого твой Серёжа влюблён: в тебя или в твоего папу. Во-вторых, этот Борька парнишка не просто хороший, а – уникальный. Этот Борька из тех, кто кого лет в семнадцать выберет, с тем всю жизнь и пробудет. А это знаешь, какая редчайшая редкость у ихнего брата? Этим, мать, не разбрасываются.

– Наплевать! – легкомысленно отмахнулась Белла.

– Вот из-за этого я и сказала, что ты, Белка, дура.

– Инн, хочешь правду? – Белла сделала паузу и в упор посмотрела на мачеху своими огромными чёрными глазищами.

– Конечно.

– Для меня очень важно, что Серый – русский. В отличие от.

– Мадемуазель немножечко антисемитка?

– Заткнись! – заорала Белла. – Ни тебе с твоею хорошенькой псковской мордочкой судить тех, кто обречён прожить жизнь в еврейской шкуре. А в ней обитаю почти двадцать лет. Так что ты, Инна, можешь считать меня кем угодно: хоть черносотенкой, хоть пособницей Гитлера – но я сделаю всё, чтоб мои дети были не Стругацкими, а Ивановыми. Мне так спокойней.

– А мои, – прошипела Инна, – значит пусть остаются Фрадкиными?

– Но ведь это твой выбор, – пожала плечами Беллочка. – Причём ведь у тебя, в отличие от меня, грешной, была не два кавалера, а сто двадцать два. Но ты выбрала папу. Наверное, из-за…

И здесь падчерица указала взглядом на фотокопию пресловутой статьи в палисандровой рамке.

– Ах, вот как теперь наша птичка запела! – взвизгнула мачеха. – Хорошо, хочешь правду – будет тебе, Белла, правда. Только смотри, не подохни от опупения. Да, я отца твоего НЕ ЛЮБЛЮ, хотя, конечно, и очень к нему привязалась за все эти годы. Да, ты права: у меня и действительно были десятки поклонников, большинство из которых, конечно, хотели лишь пообщаться, но кое-кто был согласен и под венец. И половина этой могучей кучки была много богаче твоего отца. Например, Васька Званцев – замначальника Ленпищеторга. И настоящий миллионер, и русский, естественно, и в койке – огонь, и на целых одиннадцать лет моложе твоего отца.

– Ну и о чём же ты думала? – хмыкнула Белла.

– О чём надо, о том и думала.

– И всё же?

– Что, хочешь знать правду?

– Хочу. 

– Смотри, деточка, не подавись, – усмехнулась мачеха. – Ладно, правда – так правда, кушай ломтями: да, я отца твоего НЕ ЛЮБЛЮ (по мюнхенскому… т. е. по гамбургскому счёту), но для меня очень важно, что ОН меня любит. Понимаешь, Бельчонок, – Инна закусила губки и принялась нервно рассаживать из угла в угол, – понимаешь, когда вот эти мои преимущества начнут свисать до пупа, – Инна с деланным безразличием тыкнула пальцем в распиравшую её кружевную блузку полушария, – а попка увеличится вдвое и сплошь покроется апельсиновой коркой, короче, когда мне уже стукнет сорок и я окончательно стану старухой, Вася Званцев пошлёт меня нахрен и сведёт в ЗАГС молоденькую, а твой папа… нет. Твой папа будет любить меня любую  – и косую, и хромую, и беззубую.

– Да это, правда, – очень тихо подтвердила Белла. – Ты его самая последняя женщина, и он тысячу раз об этом мне говорил.

– Хорошо, что хоть это ты понимаешь. А вот твой Серёженька…

– А что с ним нет?! – враз ощерилась Белла и стала похожа на разъярённого хорька.

– Да практически всё – спокойно ответила мачеха. – Ты хоть замечала, как он пялится на мои преимущества, когда твой папа не смотрит?

– А он чего… пялится?

– Не то слово, Бел, не то слово!  Просто готов их сожрать без хлеба и соли. И ещё…

Здесь Инна Михайловна запнулась на полуслове, а её хорошенькое  лицо – удивлённо вытянулось. Дело в том, что в дверях своего кабинета стоял и всё время почёсывался одетый в кальсонную пару Марк Давидович Фрадкин.


                II

Замешательство Инны было, впрочем, недолгим. Ведь, как и любая жена, она умела читать душу мужа, словно открытую книгу – со всеми подтекстами и гипертекстами, – и буквально какую-то пару секунд посмотрев на профессора, она поняла, что секретного девичьего разговора Марк не подслушал и заботит его в этот утренний час лишь одно – жгучий стыд за вчерашнее.

– А я вчера здорово… накуролесил? – пряча взгляд, спросил Фрадкин.

– Ну так, – иронически сморщила лобик супруга, – отдельные пережитки прошлого имели место. 

– Морду-то хоть никому не набил? И тёлочкам под декольте не заглядывал?

– Да уж лучше б заглядывал. Вчера вы с Николаем Константиновичем битый час спорили, кто гениальней: Чаплин или Ленин?

– О, боже! И кто это слышал?

– Да весь Домкин. Включая буфетчицу.

– О, господи! А она ведь точно Оттуда, – смертельно побледнел Марк Давидович. – И что ж теперь будет?

– Ну, с Николаем-то Константиновичем, – съязвила Инна, – ничего не будет.  На то он и Черкасов. А что касается его чересчур болтливого приятеля, то… будем надеяться, что его талисман, – Инна скосила глаза на статью в палисандровой рамке, – вытащит его и из этой передряги.

– Дай-то бог, дай-то бог! – запричитал по-прежнему бледный, как скатерть, профессор. – Твои бы, Инка, слова да Господу в уши! – и здесь убеждённый атеист Марк Фрадкин сперва мелко-мелко перекрестился, а потом прошептал пару слов какой-то таинственной ветхозаветной молитвы. – Ох, и не вовремя я загулял, – добавил он после паузы. – Ох, Инка, не вовремя! Ведь завтра у нас научсов, а я в таком виде.

– Ты ж говорил, что во вторник.

– Перенесли. Академик вместе с Ильёй Григорьевичем улетает во вторник в Нью-Йорк на Конгресс сторонников мира. А я в таком виде! А я в таком виде, просто стыд и срам. Просто стыд и срам!

– Тебе что, – прошипела жена, – коньяк вчера в глотку насильно вливали?

– Ну, Инусь, ну не бей ты лежачего! 

– Ладно-ладно, лежачий, – печально вздохнула Инна, – бог не выдаст, свинья не съест и с НАСТОЯЩЕГО русского патриота любые взятки будут гладки.  Научсов хоть серьёзный?

– Да вроде не очень, – прошептал Марк Давидович и почесал сквозь прорезь кальсонной рубахи свою волосатую грудь. – Но Стукалин с Белявским, сама понимаешь, всегда держат камни за пазухой.

– Ну что ж… – покачала красивой головкой супруга – будем всё же надеяться, что для такого, как ты, патриота их камни окажутся мелковаты.  А сейчас-ка пойди, покемарь до восьми. Нужно выспаться перед решающей битвой.

– Ага, – оживился профессор, – будем спать в нашей спаленке?

– Ещё чего не хватало! – скривилась Инна. – Будешь спать на диване. Не заслужил. Давай-давай, вперёд и с песнями.

Профессор кивнул и покорно поплёлся к стоящему в коридоре дивану. А ещё где-то минут через двадцать угомонились и обе барышни.



                ГЛАВА ТРЕТЬЯ


                I

Ну, а сейчас, мой читатель, о самом важном: на следующий день в понедельник утром приходящая домработница Агриппина Филипповна принесла мне в кошёлке два фунта варёной трески. Деревенская дура ведать не ведала, что после сделанного по приказу садиста-профессора хирургического вмешательства любая рыба для вашего покорного слуги – чистый яд, и постоянно пичкала меня морепродуктами.

Когда же данайский дар был мною отвергнут, Агриппина, как и всегда, прошептав: «Совсем эти явреи избаловали животную!», – разогрела мне на обед полфунта вчерашних куриных желудков, которые я с отвращением, но поклевал. После этого Агриппина Филипповна за какую-то пару часов навела в пятикомнатной корабельный порядок, потом целых полдня гоняла на нашей кухне чаи вприкуску и балакала с подружайками по телефону, а перед самым возвращением Беллы и Инны из университета, ушкандыбала к себе на улицу Писарева, в собственную одиннадцатиметровую комнатку, которую полтора года назад купил для неё не по-еврейски щедрый профессор.

Потом часов чуть не восемь никаких достойных моих мемуаров событий в пятикомнатной не происходило, ну а потом, друг-читатель… потом начался заключительный акт этой шекспировской драмы.


                II

Университетский научный совет должен был завершиться в семь вечера, но Марк Давидович объявился на Маклина только без пятнадцати двенадцать. Оставив входную дверь нараспашку, не сняв ни плаща, ни ботинок, профессор прошёл прямо на кухню и хрипло потребовал:

– Водки!

Если бы Марк Давидович разделся бы вдруг догола и сделал двойное обратное сальто, его домашние не удивились бы сильнее. Но несмотря (а, может быть, именно благодаря) всей необычности этой просьбы, водка была моментально принесена и тут же выпита. После этого Фрадкин сел на кушетку и попытался снять левый ботинок.

– Ну и как? – прервав процесс снятия на середине, хором спросили его обе барышни.

На что никогда не ругавшийся матом профессор вдруг хрипло ответил:

– ***во.

Ну, а дальнейший рассказ уважаемого Марка Давидовича был настолько и страшен, и странен, что мы с моим литературным негром решили начать его с красной строки.


                III

Я даже сейчас, полвека спустя, на все сто процентов не знаю: то ли в Марке Давидовиче и действительно умер великий актёр, то ли во время своих возлияний с Черкасовым он вдруг нечувствительно превзошёл лицедейство, то просто нервишки наши были настолько напряжены, что легко отзывались на любые раздражители, – но заседание научсова и ваш покорный слуга, и обе девушки вдруг узрели буквально воочию в виде законченной театральной сценки, немножечко напоминающей одну из так называемых «Маленьких трагедий» весьма и весьма, на мой взгляд, переоценённого двуногого драматурга Пушкина.

В таком именно виде я и хочу её здесь разместить.

Итак… 

«ДУРНУЮ ТРАВУ С ПОЛЯ ВОН!»

(маленькая трагедия)

АВТОР – АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ НЕПУШКИН (ОН ЖЕ КОТ КАКТУС)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

АВЕНИР НИКОДИМОВИЧ БАХМУТ – 92 года, действительный член АН СССР, страдающий деменцией.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ СТУКАЛИН – 45 лет, парторг факультета, высокий мужчина с плакатным лицом.

АЛЕКСАНДР БЕЛЯВСКИЙ – 32 года, человек, выдающий себя за поляка.

СЕРГЕЙ ИВАНОВ – 25 лет, аспирант. Высокий блондин с неуловимым взглядом.

МАРК ДАВИДОВИЧ ФРАДКИН – 47 лет, заведующий кафедрой, чью внешность, как мне хочется думать, читатель и так уже представляет достаточно ясно.

Ну и конечно (ведь это трагедия!)

ГРЕЧЕСКИЙ ХОР (ОН ЖЕ VOX POPULI И, ОТЧАСТИ, VOX DEI) – примерно пара десятков, как бы, наверное, выразился популярный певец-куплетист В. Высоцкий, ДОЦЕНТОВ С КАНДИДАТАМИ. 


.                ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ И ЕДИНСТВЕННОЕ

Небольшой и насквозь прокуренный актовый зал. СТУКАЛИН, БЕЛЯВСКИЙ И БАХМУТ сидят в президиуме, а все остальные – чуть-чуть поодаль, на отдельно стоящих и очень неудобных стульях.


БЕЛЯВСКИЙ
Ну что же, товарищи, время позднее и всем надо домой, но у нас остаётся ещё один непогашенный пункт: утверждение для предоставления в ВАК кандидатской диссертации товарища Иванова (научный руководитель товарищ Фрадкин). Название этой – не побоюсь громких слов – эпохальной работы: «Французские стихи лицеиста Пушкина как вершина франкоязычной любовной лирики первой четверти XIX века». Какие будут предложения?



ХОР
Утвердить! Утвердить! Имейте совесть – половина восьмого. 


БЕЛЯВСКИЙ
(Бахмуту)
А ваше какое мнение, Авенир Никодимович?


БАХМУТ
Во…


Тишина в зале.


Во…


БЕЛЯВСКИЙ
Да-да, мы вас слушаем.


БАХМУТ
(немилосердно фальшивя)
Во по-ле бе-рёз-ка сто-о-о-я-ла…


БЕЛЯВСКИЙ
Понятно. Ну а вы что хотели б добавить, Иван Васильевич?


СТУКАЛИН
Что ж… я тоже считаю, что эта работа заслуживает самой высокой оценки.


ХОР
Голосуем! Голосуем! Голосуем!


СТУКАЛИН
Не всё так просто, товарищи. Хотя сама диссертация – выше всяких похвал, имеются некоторые сопутствующие нюансы. Слово предоставляется товарищу Иванову.


ИВАНОВ
(поднимаясь на трибуну)
Дорогие товарищи! Я, если честно, впервые выступаю на нашем учёном совете и прошу вас быть максимально снисходительными к моему дебюту.


ХОР
Давай, не робей! Дуй с горы!


ИВАНОВ
Благодарю вас, товарищи. Итак, я целых полтора года писал свою диссертацию и всё это, товарищи, время меня точил изнутри червь сомнения: слишком уж велика была разница между тем, что мой научный руководитель советовал мне излагать официально и тем, что он мне говорил с глазу на глаз.


Оживление в зале.


Не скрою, товарищи, что это решение – рассказать вам обо всём – далось мне не просто. Мешала боязнь «прослыть доносчиком» и прочие мелкобуржуазные предрассудки. Но когда мой научный руководитель замахнулся на Пушкина…


Оживление в зале.


Да-да, товарищи, именно на Пушкина! После этого я, извините, не выдержал и решил наплевать на любые условности. С высокой, товарищи, колокольни. Ведь для каждого русского сердца Пушкин – одно из самых заветных имён.  И я даже уверен, что самые  оголтелые антисоветчики где-нибудь в эмигрантских притонах Лондона или Нью-Йорка, услышав такое, просто-напросто плюнули бы гражданину профессору в его гладко выбритое лицо. Да, товарищи, прямо в лицо!


Аплодисменты.


Большое спасибо, товарищи.  Напоминаю, что основная идея моей работы заключается в том, что ни один из западно-европейских пигмеев – ни Лафорг, ни Верлен, ни Мюссе – не мог даже приблизиться к тем горним высотам, на которых парил юный Пушкин. Но мой научный руководитель, оставаясь со мною наедине, всегда начинал по-смердяковски высмеивать этот мой тезис и, решаясь атаковать Солнце Русской Поэзии напрямую, пытался покусывать Пушкина исподтишка, утверждая, что франкоязычные стихотворения Александра Сергеевича самостоятельной художественной ценности не имеют и что, мол, нечто подобное писали дамам в альбомы сотни и сотни французских и русских аристократов. Не Верлен, не Мюссе, не Гюго, а простые, товарищи, феодалы!


Всеобщий стон ужаса. Слышны отдельные выкрики: «Дурную траву с поля вон!», «Вырвем с корнем и фрадкиных, и фрадковщину!» и т. д. и т. п.


И это были, товарищи, далеко не единственные – я сейчас выражусь максимально мягко – достаточно странные утверждения моего, извините за выражение, шефа. Так, например, стихи великого революционного демократа Добролюбова он называл «откровенно беспомощными» и противопоставлял им бездарные вирши контрреволюционера Гумилёва. А далее как вчера этот, с позволения сказать, учёный и вообще дошёл ручки и в состоянии сильного алкогольного опьянения (а ведь что у трезвого на уме, то у пьяного, товарищи, на языке) пытался убедить актёра-орденоносца Черкасова, что американский комик-миллионер Чарльз Спенсер Чаплин якобы гениальней самого Владимира Ильича Ленина!


Звенящая тишина.


БЕЛЯВСКИЙ
Марк Давидович, это правда?


ФРАДКИН
Меня неправильно… поняли.


БЕЛЯВСКИЙ
Марк Давидович, не увиливайте! Просто скажите: «да» или «нет»?


ФРАДКИН
(пряча взгляд)
Да…


Ещё один гул возмущения.


БАХМУТ
Да здравствует товарищ Сталин!


Оглушительный грохот аплодисментов. Все (включая опального Фрадкина) встают и продолжать аплодировать стоя.


БЕЛЯВСКИЙ
(минут десять спустя, когда грохот оваций наконец-то стихает)
Но при всём нашем вполне простительном отвращении к Фрадкину, я всё же хотел бы, товарищи, внести одну небольшую поправку. Ведь партия учит нас не разбрасываться кадрами и особенно – молодой нашей сменой. И лично я полагаю неправильным, если талантливый аспирант Иванов не сумеет защитить диссертацию лишь потому, что его научный руководитель оказался подонком. Ведь сама диссертация превосходна?


ХОР
Ко-о-онечно!


БЕЛЯВСКИЙ
И я предлагаю, такой вот, товарищи, выход: диссертацию утвердить, но вместо полностью дискредитировавшего себя Фрадкина назначить научным руководителем товарища Стукалина. Кто «за»? Кто «против»? Кто воздержался? Единогласно. Ну, а что касается гражданина Фрадкина (пожимает плечами), то им, вероятно, должны заниматься не мы, а более компетентные органы.


БАХМУТ
Это…

Уважительная тишина.

Это…


БЕЛЯВСКИЙ
Да-да, мы вас слушаем, Авенир Никодимович.


БАХМУТ
(немилосердно фальшивя)

                Это было у мо-оря,где ажурная пе-ена,
                Где встречается ре-едко городской экипаж.
                Королева играла в башне замка…

А вот кого же она там играла? Не помню.


БЕЛЯВСКИЙ
Шопена. Заседание объявляю закрытым.



                ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ


                I

Лет где-то пятнадцать назад я, наконец, овладел русской грамотой и – в числе прочего – наконец, прочитал пару-тройку романов популярного в прошлом веке литератора Ф. Достоевского. Писатель этот мне показался плохим.

Ну, во-первых, простите, слог. Слог настолько ужасен, что встречаются лишние даже уже не слова, а – абзацы и главы.

Во-вторых, извините, характеры. Я прожил долгую жизнь и большинство двуногих в моём присутствии в силу всем нам понятных причин раскрывалось до донышка. Но – клянусь своей правой лапой! – что за всю эту долгую жизнь я не встретил ни разу ни
 одного рогожина, ни одного свидригайлова и ни одного смердякова, не говоря уж о Сонечка Мармеладовой и ее папе. 

Не бывает на свете ни таких проституток, ни таких алкоголиков, ни таких философствующих растлителей малолетних. Обезьяноподобные устроены по-другому.

Не бывает и таких громокипящих скандалов, которые сотрясают писания этого по-своему интересного беллетриста каждые десять-пятнадцать страниц.

Но…

Но то, что случилось в квартире профессора в ту ужасную ночь, сейчас кажется мне ожившей цитатой из Фёдора Михайловича.



                II

Итак, лишь только рассказ профессора был закончен, на кухне воцарилась неправдоподобно долгая и неправдоподобно насыщенная тишина. И лишь где-то через минуту в тишине прозвенел голос Беллы:

– Папуль, а тебе не стыдно?

Услышав такое, профессор опешил.

– А чего я по-твоему должен стыдиться? – изумлённо выдавил он.

– Ну хотя бы того, – ответила дочка, – что ты сейчас выставляешь Серёжу почти что доносчиком, а он ведь лучше тебя. Причём в тысячу раз и во всех отношениях.

– Вот как? – продолжал изумляться профессор. – Ну и чем же он лучше?

– Тем, что он – честный.  А тебе советская власть дала всё, но ты всё равно держишь фигу в кармане. И это, папуль, омерзительно.

– Постой, доча, постой, – озадаченно пробурчал Марк Давидович, – а не с этим ли Серёженькой ты вчера провожжалась до двух часов ночи?

– Мы с ним не «вожжались», – обиделась дочка, – а просто гуляли.  И тебе, пожилому развратнику, нас не понять.

– Да где уж нам уж! – возопил Марк Давидович и тут же осёкся. – Хотя… постой, Белка, постой… ты что – от меня отмежёвываешься? Слушай, чёрт его знает, а вдруг и вправду прокатит? Выступи завтра с соответствующим заявлением, может, тебя и не выгонят из универа.

– Да, я завтра действительно выступлю, – отчеканила Белла, – с самым решительным осуждением твоих антисоветских взглядов. И не из корысти, а по убеждению. Понимаешь, папуль, всегда была глубоко противна окружающая тебя непролазная грязь: всё это вечное пьянство, и этот вечный разврат и эти нескончаемые подхихикивания с белогвардейским душком.  И мне уже лет с двенадцати всё это было глубоко отвратительно. И ты даже не понимаешь – как.

– А ты помнишь, как в эвакуации, – вдруг спросил её Фрадкин, – я читал тебе «Одолеем Бармалея»?

– Папа, это демагогия! Ты же сам учил меня всегда ставить общественное выше личного. 

– А «общественное», надо так понимать, это твой кобель псковский?

– Сами вы кобель, каких свет не видел, уважаемый Марк Давидович! – взвизгнула Белла.

– Ну, конечно-конечно, – расплылся  в улыбке профессор, – папа твой кобель, а Иванов – ангел божий. И в штанах у него партбилет вместо хрена.

Услышав такое, бедная Белла забилась в истерике, а Инна стала её утешать, время от времени бросая на Марка Давидовича ненавидящие взгляды.

– Надеюсь, вы понимаете, дорогой Марк Давидович – отрыдавшись, сказала Белла, – что после всего вышесказанного я более не могу жить с вами под одной крышей?

– Ну и с кем же ты будешь жить? С Серёгой?

– А почему бы и нет? – отрезала доча. – Надеюсь, вы мне позволите воспользоваться вашим телефоном?

– Для чего?

– Чтобы вызвать такси.

– Я-то позволю, – хихикнул Фрадкин, – но вы, Белла Марковна, не должны забывать, что это только в цивилизованных странах такси приезжает сразу же после вызова, а в нашей сраной Совдепии между приездом мотора и вашим звонком может пройти двое суток. Так что, Белка, ложись. Утро вечера мудренее.

– Я могу решить эту проблему – вдруг подала голос Инна.

– Что? – синхронно спросили Фрадкины.

О – Я могу решить эту проблему с машиной, – продолжила мачеха. – Так-так-так, где моя записная книжка? Впрочем, не надо, я помню номер. Белка, дай телефон.

Белла Марковна принесла из прихожей прикреплённый к бесконечному шнуру аппарат, а Инна сняла с него чёрную трубку, накрутила на диске пять цифр и отчеканила в телефонную чашечку:

– Позовите, пожалуйста, Василия Марковича. Что, Васют, это ты? Представляться не нужно? Ещё помнишь мой голос? Ну вот и умница. Как ты там, до сих пор не женился? И даже не подженился? А чего так? Меня с понтом ждёшь? Ага, так я тебе и поверила. Короче, Васюта, повесь свои уши на гвоздик внимания: ты когда-нибудь выигрывал миллион по троллейбусному билету? Нет? Не выигрывал? Тогда у тебя появляется шанс. Тарантас на ходу? Ну вот и отлично. Тогда ты должен прямо сейчас сесть за баранку своей колымаги и подъехать к Маклина 14, где я тебя буду ждать возле второго подъезда. Ты хочешь узнать, чего будет дальше? А дальше – весёлым пирком да за свадебку. Да, Васенька, всё через ЗАГС, поджениться не выйдет. Что ты там говоришь? А! Ты полностью «за», но ты сейчас выпивши и за руль сесть не сможешь? Очень жаль, очень жаль. Тогда всё отменяется и я буду звонить другому человеку. Да какая, Вась, разница, ты его всё равно не знаешь. Что? Уже выезжаешь? Погоди, есть нюанс: я ведь буду с подругой. Да, Васенька, очень красивая, но не про твою честь. Её нужно свезти на другой конец города, на Огородный. Бензинчику хватит? Ну вот и умница. Жду тебя через десять минут. Ну всё, Вась, до встречи. Чао-кокао!

Инна бросила трубку на рычаги и негромко спросила у Беллы:

– Ты уверена, что твой козёл тебя примет?

Белла молча кивнула, а белый, как простынь, Фрадкин продолжал сидеть на кушетке с ботинком в руках и смотреть в одну точку. Немного смущённая бывшая погладила его по уже начинающей лысеть макушке и тихо спросила:

– Маркуш, ты в порядке? Эй, Марик, ау! Ты чего? Ну, Маркуш, ты мужик с головой и должен всё сам понимать. Да, я согласна, что была тебе не самой хорошей женой, но я тебе не изменяла и… чем хочешь клянусь! …собиралась быть с тобою всю жизнь. До самого до сорокета. Но, Маркуш, к одной стеночке мы с тобою становиться не договаривались. Не было у нас такого уговора. Я ведь не эта… не Ева Браун, да и ты, если честно, не Гитлер. Эй, Маркуша, ау-у! Ты со мною согласен? 

Но Марк Давидович продолжал сидеть истуканом с ботинком в руке.

– Но, Маркуша, – продолжила Инна, – ну нельзя так расстраиваться из-за какой-то там тёлки. Тебе вышка светит, а ты здесь горюешь из-за какой-то обоссанной дырки. Маркуш, дырок много, а жизнь-то одна! Что, язык проглотил? Ну ответь хоть чего-нибудь!

Но профессор продолжил молчать.

– Но ведь так же нельзя! – вконец разъярилась Инна.  – Ты мужчина или грудной младенец? Ну да, я согласна, нехорошо получилось, так что теперь – вешаться? Хорошо, что я сейчас для тебя могу сделать? Хочешь дам на прощание? Новый муж подождёт.

Волшебное слово «дам» всё же добралось до нервных центров профессора и он глухо ответил:

– Нет, спасибо, не надо. Да я сейчас и не смогу ничего.

– ТЫ и не сможешь?! – далась диву бывшая.

Под окном забибикали.

– Ну, не хочешь – как хочешь, – смертельно обиделась Инна и, конфузливо клюнув профессора в небритую щёку, продолжила. – Прости меня, если сможешь. А мне с тобой было… хорошо. Целых четыре года нормальной жизни – это, Марк, много. Фантастически много. Инна, чего ты копаешься? Завтра заедем за шмотками, а сейчас идём так. Да, кстати, Маркуша, Кактуса я заберу. Детей нам Бог не дал, так пусть будет хоть кот. Что значит: сама не хотела? Ну да, не хотела и правильно делала. Детей в этой ****ской стране заводить нельзя. Что б сейчас с ними было? Короче, Маркуш, завтра мы с новым мужем ещё раз заедем и заберём наши вещи и Кактуса. Всё, милый, пока! Желаю тебе выпутаться по-лёгкому и отделаться только потерей работы.

– До свидания, папуль, – тихо пискнула Белла и обе барышни торопливо испарились.


                III

…И лишь где-то минут через двадцать Марк Давидович встал, прошёл ощутимо прихрамывая (он так и остался в одном правом ботинке), к себе в кабинет, содрал со стены фотокопию в палисандровой рамке и растоптал её своими огромными ножищами.



                ГЛАВА ПЯТАЯ


                I

Ну, а в последующие несколько месяцев случилось, читатель, вот что:

А) Ну, сначала – о главном: Инна своё обещание выполнила и уже на следующее утро перевезла меня в своё новое жилище.

Теперь о событиях менее важных:

Б) Профессора через неделю взяли.

В) А ещё через месяц-другой сполна насладившийся новой подругой аспирант Иванов, к чему-то продравшись, выгнал её на улицу, и Белла, немного помыкавшись, от стыда наложила на себя руки.

Вот такие, читатель, итоги.

Морали не будет.


                II

Что же касается моей жизни на новом месте, то я бы хотел бы начать её описание издалека.

Знаешь, читатель, (я сейчас в основном обращаюсь к людям пожившим) ведь есть немалая и бесспорная сладость в том, чтоб на излёте неплохо прожитой жизни признаваться в нестрашных грехах бурной молодости. Вот и я не могу не признать, что полвека назад оценивал отношения Марка и Инны неправильно. В целом (стыдно признаться!) тогдашний мой взгляд на отношения заведующего кафедрой и его лаборантки мало чем отличался от взгляда, пардон, Агриппины Филипповны.

– Сам Марк-то Давыдович, – не раз и не два говорила сия деревенская дура, гоняя чаи с закадычной подругой из той же деревни, – хотя и яврей, но человек неплохой. Не жадный и уважительный. И людям он мил. С такими людЯми, Машута, он сводит знакомство, что просто, Машут, извини и подвинься. С самим Колькой Черкасовым – скоморохом-орденоносцем. Этот Колька Черкаскин с нашим жидком ну просто не–разлей–вода! Два раза в неделю либо нам в дом зайдёт, либо яврей – к нему. И я тебе вот что, Машута, скажу: покудова Колька тверёзый, то просто нету на свете человека лучше. Ну, а коли напьётся, то – как все мужики – говным, Маша, говно. А уж про супругу евонную Нин Никалавну я тебе вот что скажу: сущая она, Маша, мученица при таком-то при муже. А вот Инка хозяйская – сучка!

– Чаво,  шибко ****ует? – вопрошала подруга, потея от чая.

– Вопче не ****ует, – через силу признавала Филипповна, – чего нет, того нет.  Но верёвки из Марка Давыдыча вьёт такие, что, Маш, смотреть больно! Луну с неба захочет, наш яврей её сымет. Скажет яйцы отрезать? Так мой, Машута, жидок пусть только одно яйцо, но сам себе ножиком откочерыжит и на блюдечке ей поднесёт. Ой, Маша, чую, что добром всё ето не кончится!

– Знамо дело, – соглашалась подруга и переворачивала свою чашку кверху дном в знак того, что чаепитие закончено.

И т. д. и т. п.

Так вот…

Гм… так вот…

Ладно, если позориться, то – до конца! Короче, не только эта оглобля колхозная и не только ваш покорный слуга, безусловно не очень-то разбирающийся в отношениях обезьяноподобных,  считали Марка Давидовича подкаблучником, а Инну – тираншей. Такое мнение было всеобщим.

Но что такое настоящие муж-мальчик, муж-слуга из жениных пажей и его супружница-салтычиха я увидел только на Римского-Корсакова.


                III

Хотя с первого (да и даже с десятого) взгляда  Василий Макарович Званцев меньше всего походил на подкаблучника. Этот кряжистый, среднего роста мужчина с квадратным суперменским подбородком и тяжёлым взглядом небольших серых глаз умел внушать любому начальству невольное уважение, а любым подчинённым – смертельный ужас. И, например, всесильная еврейская торговая мафия, съевшая и закусившая не одним директором Ленпищеторга и не одним начальником ОБХСС, уже много лет ходила перед Званцевым на цыпочках. И самое-то, читатель, смешное (подлинная Ирония Судьбы лет за двадцать до съёмок одноимённого фильма) заключалось в том, что до роковой встречи с Инной Василий Макарович менял своих женщин, словно перчатки, и ни в грош их не ставил.

Но, если в своей долгой жизни я и встречал человека, попавшего в полное сексуальное рабство, то это был именно Званцев, а Марк Давидович на его фоне казался вполне равноправным партнёром.

Впрочем, судите-ка сами.

Да, я согласен, что оба Инниных мужа выполняли любые её желания. Но как же эти желания различались! У Фрадкина Инна выклянчивала билетики на закрытый просмотр, пару платьишек в комиссионке и льготную путёвку в Гагры.

У Званцева – причём, не просила, а требовала – персональный столик в «Астории», билеты на теплоходный круиз вокруг Европы с заходом в Марсель и Афины, ежесезонно обновляемую коллекцию всех носильных вещей от лучших ленинградских портных и даже – чтоб он заменил «колхозную» с точки зрения Инны «Победу» на новенький «Опель-супер».

(Последняя Иннина придурь обошлась Званцеву в пятьсот тысяч старыми и едва не поставила его на грань банкротства).

Ну, а где материальные трудности, там и скандалы. Самый громкий из них случился на девятом году их совместной супружеской жизни и произошёл из-за такой ерунды, о которой мне даже писать неудобно: из-за каких-то двух тысяч (зарплаты доцента). Но именно эта ничтожная сумма едва не стала соломинкой, переломившей спину верблюда.

А началось всё с того, что модница Инна заказала у «номера два» среди всех ленинградских портных Тимофея Конягина совершенно потрясное полупальтишко из шевиота (кстати, точно такое же, как у голливудской кинозвезды Лорен Бэколл в её нашумевшем фильме «Как выйти замуж за миллионера?»).  Корифей портняжного дела Конягин, в отличие от ещё одного виртуоза иглы и напёрстка – Флайшмана, драл с клиентов по-божески и за одну верхнюю вещь из материала заказчика брал обычно три тысячи (зарплату профессора), но вот именно с Инны – в виду особой заковыристости её заказа – потребовал пять (ежемесячное жалованье академика).

Эта-то еле заметная разница и стала той копеечной свечой, из-за которой, согласно пословице, «Москва сгорела».


                IV

А началось всё с того, что разъярённый Василий Макарович достал из своего внутреннего кармана три заранее обговорённые тысячи и, швырнув их на стол, заявил, что недостающую сумму супруга может найти где угодно. Хоть на панели.

После чего оглушительно выстрелил дверью и ушёл в никуда.

Хозяйка моя, увидев и услышав эдакое,  тоже немножечко психанула, но, разбив половину чашек-тарелок (включая и любимый званцевский кофейный сервиз), более или менее успокоилась, а, примерив у зеркала пресловутое полупальто раздора, так и просто развеселилась.

Ибо полупальто этих чудовищных денег стоило. Шевиот сидел, как влитой, и выглядел настолько стильно, что не только дуры-подруги (между прочим, слегка презиравшие Инну Михайловну как «торгашку»), но и сама Алла Ларионова, завидев нашу красавицу в этой обновке, должны были выдрать от зависти все свои жидкие лохмы. Ни у кого, кроме Инны Михайловны и Лорен Бэколл не было и быть не могло такого умопомрачительного пальтишка, ну и, говоря откровенно,  и сама эта американская краля до уровня Инны слегка не дотягивала, так что…

Но здесь вдруг раздался дверной звонок. Инны Михайловна хмыкнула и, не снимая пальтишка, пошла к входной двери принимать мужнюю капитуляцию, но – на площадке стоял не Званцев.

Тусклая жэковская лампочка освещала какого-то очень худого и очень высокого старика в новом ватнике, в котором Инна, вглядевшись, не сразу, но всё же узнала Марка Давидовича Фрадкина.



                ГЛАВА ШЕСТАЯ


                I

– Ну здравствуй, Инуська, – прошамкал беззубым ртом бывший профессор. – Не ждала?

– Нет, – не лукавя, призналась Инна. – Так ты, значит… жив?

– Как видишь.

– Ты что… убежал?

– Нет, меня полностью реабилитировали. И даже минус простили и даже на кафедру взяли. Правда, уже не профессором, а доцентом. Но это, как ты сама понимаешь, ерунда: были бы кости целы, а мясо на них нарастёт. И знаешь, – свежеиспечённый доцент смущённо хихикнул, прикрывая беззубую пасть огромной ладонью с надутыми венами – кто нынче мой главный ангел-хранитель на кафедре?

– Ну и кто же?

– Стукалин. Он теперь ярый хрущёвец и антисталинист.

– Да, – покачала красивой головкой Инна Михайловна, – из Павлов, стало быть, в Савлы. Но здесь удивляться нечему: кто глубже всех вылижет, тот больнее всех и укусит. А этот… как там его? …Иванов, он чего там поделывает?

– А он нынче в Ташкенте. Как только узнал, что я скоро откинусь, так тут же перевёлся в Ташкент и сидит там, как мышка за веником.

– А иначе ты бы его…? – ужаснулась Инна.

– Ну чего ты выдумываешь! – отмахнулся профессор. – Ещё не хватало из-за этой падали срок тянуть. Но морду, конечно, набил бы добряче.

– Из-за Бе…?

– Не надо имён. Ещё не зажило.

– Извини, не подумала. И ещё раз прости, что морожу, как дура, тебя на пороге, – Инна сдвинулась в сторону, освобождая Фрадкину путь. – Давай раздевайся и топай на кухню. Как тебе, кстати, мой польтуган?

– Великолепно! – расплылся в беззубой улыбке бывший профессор, водружая на вешалку свой новый ватник. – Вещица, похоже, от Фляйшмана? 

– Нет, от Конягина.

– Что ж, тоже неплохо. А твой сейчас где?

– Да где-то гуляет.

– Стало быть, в следующий раз познакомимся.

…К этому времени свежеиспечённый доцент с чужою женой уже оказались на кухне, где автор этой путаной повести чутко кемарил на антикварной кушетке из красного дерева.

– Ну и что ты, Марк, будешь пить? – поинтересовалась Инна Михайловна у названного гостя, усаживаясь за стол из карельской берёзы.

– А что есть?

– Да практически всё: и ром, и джин, и коньяк, и банальная водка, и виски.

– Неужели есть даже виски? – не поверил доцент. – Знаешь, Я грешным делом считал, что это какой-то сугубо литературный напиток, на вроде нектара или амброзии.

– Нет, это реальность, данная нам в непосредственных ощущениях, – с очень плохо скрываемой гордостью ответила Инна. – Есть даже два сорта: и «Красный» и «Чёрный ярлык». Или по-ихнему: и «Red» «Black label». Тебе какой?

– Да нет, Инуся, – вздохнул бывший профессор, – старого кобеля новым фокусам не научишь. Так что налей мне, если не жалко, граммов сто пятьдесят русской беленькой.

Просьба была незамедлительно выполнена и что пятьдесят граммов «Столичной» уже полминуты спустя исчезли в беззубой профессорской пасти, а потом были заедены маринованным грибочком.


                II

– Понимаешь, Инуся, – продолжил профессор и закурил здоровенную беломорину, – то, что я здесь с тобою сижу, это, в сущности, чудо. Ведь зека с моим ростом и весом из лагеря не возвращаются. Что мне, при моих габаритах, стандартная пайка? И я уже доходил в том страшном лагере под Магаданом, когда меня спас… знаешь кто? …Ванька Правдин!

– Ты имеешь в виду, – с трудом вспомнила Инна, – того жутко способного студента-гуляку, которого ты, любя, называл «Франсуа Вийоном», но всё-таки выгнал в сорок седьмом?

– В сорок пятом, – поправил Марк Давидович. – Так вот, этот Ванечка сделал на зоне головокружительную карьеру и в момент нашей встречи был не то положнецем, не то – бери выше – законником. И, учитывая, как мы с ним расстались, впервые повстречав Правдина за решёткой, я был просто уверен, что за мною пришла костлявая, и знаешь, не очень-то по этому поводу и расстраивался. Нет-нет, я не герой ни разу, просто быстрая смерть от пера казалась мне в тот момент предпочтительней позорной и долгой гибели доходяги. Плесни мне, пожалуйста, ещё spiritus vini.

– А тебя не…? – всполошилась Инна.

– Не бойся, Инуська, всё будет нормально.

– Точно?

– Да, точно.

– Ну, Марк, смотри, ведь я тебе верю, – ответила Инна Михайловна и нацедила бывшему мужу полстакана «Столичной – экспортной», моментально исчезнувшие там же, где и предыдущая порция. 


                III

– Ежели всё излагать по порядку, – закусив жгучую влагу тоненьким лепестком ветчины, продолжил бывший профессор, – то спасение моё приплыло из Магадана вместе с последним этапом с материка. Впереди многосотенной этой колонны шла крошечная группка блатных, а впереди этой группы шёл Ванечка Правдин с гитарой.

Я практически сразу признал его. Он меня, к сожалению, тоже.

– Гряждянин бывший професер, – согнувшись  в глубоком полупоклоне, крикнул мне Правдин и ударил всей пятернёй по гитарным струнам, – наше  вам с кисточкой!

– Здравствуйте, Ваня, – как можно спокойней ответил я.

О – Да какой он тебе, нахрен, «Ваня»! – вдруг из самого центра уркаганской ватаги закричал мне низкорослый блатняжка с дегенеративным лицом, как бы сошедшим из иллюстраций к Ламброзо. – Он для вас, фрайеров, либо «честный вор Правда», либо просто «Иван Михайлович». Понял, ****ь? А ты, я смотрю, – продолжил урка, – хотя и длинный, но нихуя не вежливый. Так что надо тебя поучить благородным манерам. Давай сам выбирай: либо я тебе сходу ****о сломаю, либо  пристрою пёрышко  под рёбрышко. Чего тебе нравится больше.

Я в ответ промолчал, а Ваня, вновь шваркнув по струнам, прикрикнул на маленького:

– Ну-ка, Клещ, поостынь!  Этот длинный жидок – мой старинный знакомец, и что с ним теперь делать, решать буду я. Так что никто из братвы без команды не дёргается. А ты, Давид Маркович, – атаман повернулся ко мне, – приходи-ка сегодня к нам в пятый барак. Там мы всей кодлой и порешаем, кто ты есть на земле нашей грешной: тварь ли дрожащая или, – здесь вор улыбнулся и подмигнул, – таки право имеешь. 


                IV

– Воровскую проверку – после маленькой паузы продолжил Фрадкин – я, как ты понимаешь, прошёл (иначе бы мы с тобою не разговаривали), а по окончанию оной был даже допущен к столу и впервые за многие годы наелся досыта. Правда, жадность пошла мне не в прок, и чуть ближе к подъёму (прости за избыточный натурализм) всё съеденное на халявном банкете покинуло мой организм вместе с мощной струёй алиментарного поноса (бича всех дистрофиков).

И лишь где-то раза с четвёртого воровские харчи потихонечку стали усваиваться и голодная смерть отступила.

Зачем я был нужен законнику Правде?

Исключительно ради учёных базаров, по которым он очень скучал и вести с остальными блатными не мог. И стоило мне появиться в бараке, как он тут же переходил на абсолютно стерильный – без мата и фени – язык и мог разговаривать на нём часами. И что было, пожалуй, всего удивительней, те же самые мудрёные термины, которые вылетая из наших интеллигентских уст – уст укроп помидорычей и асфальт тротуарычей – вызывали у блатарей только хохот, выходя изо рта вора Правды явно шли ему в плюс и дополнительно укрепляли его и без того немаленький авторитет.

Во время этих бесед разделявшую нас социальную пропасть Иван подчёркивал только одним штрихом: упорно именовал меня не Марком Давидовичем, а Давидом Марковичем – и ваш покорный слуга – при всей неискоренимой интеллигентской наивности – всё же догадывался законника Правду не поправлять.

…Итак,  в пятый барак я ходил года два, как минимум, раз в неделю. К концу этих полудобровольных хождений я даже прибился придурком в санчасть и сумел отрастить небольшое пузцо, которым – слаб человек! – в глубине души очень гордился.   

Увы, эту чичиковскую дородность до воли я не донёс, потому что пришедшие с новым этапом ссученные посадили честного вора Ванечку на перо, в результате чего  я вновь загремел на общие и был навсегда отлучён от полночной халявы, но – поскольку товарищ Сталин к тому времени уже успел завершить свою службу человечеству – режим в нашем лагере резко смягчился и голодные смерти остались в прошлом. А ещё через год меня и вообще окончательно реабилитировали и подарили фантастическую возможность сменить солнечный Магадан на пасмурный Санкт-Петербург.

– Но я тебя, Инна, – продолжил бывший профессор, – сейчас потревожил не для того, чтоб просто поведать о своих  злоключениях. Цель моя, Инна, другая. Дело, короче, в том… ну-ка налей мне последнюю винную порцию, и я расскажу тебе о самом интересном.



                ГЛАВА СЕДЬМАЯ


                I

– Короче, – продолжил профессор, в очередной раз причащаясь и ставя пустую бутылку под стол, – ты помнишь висевшую у меня в кабинете ещё одну фотокопию, ту, что в рамке поплоше?

– «Бретонскую рукопись»? – переспросила Инна.

– Ага. Именно про неё и будет мой рассказ. Понимаешь, Инусь, последним вопросом на последнем экзамене вора Правды был именно «Бретонский пергамент», из-за чего мы часто его вспоминали во время наших полуночных бдений. В конце концов Правда выписал по воровским каналам (по которым, кстати, можно достать что угодно, кроме разве что птичьего молока и урановой бомбы), так вот, в конце концов Правдин достал для его фотокопию, плюс – фотокопии ещё нескольких раннесредневековых раритетов, о которых речь впереди. Да, это важно: самым первым вопросом на том проваленном Ваней экзамене были – прости за то, что гружу, но без этого всё остальное будет непонятно – так вот, самым первым вопросом были знаменитые «Комментарии» Беды Достопочтенного к XIV главе «Книги Царств» и Ванечка, хвастаясь памятью, однажды воспроизвёл мне их наизусть, а я, сравнив его речь с фотокопией, нашёл лишь с десяток не принципиальных ошибок. Вот какая феноменальная память была у покойника!

– Почему ж он тогда провалил тот экзамен? – не поняла Инна.

– Спецом, Инка, спецом, – вздохнул бывший профессор. – Ведь Правдин уже тогда весь погряз в криминале и ходить в универ ему было не по понятиям. Но рассказ наш сейчас не о гениальном Правдине, а о вполне заурядном вашем покорном слуге. Знаешь, я ведь всю жизнь хотел сделать Большое Открытие и всю свою жизнь публиковал в журналах вполне добросовестные, но и вполне рядовые статьи. Из тех, о которых редакторы говорят, что они де «написаны очень профессионально». Короче, всю свою жизнь я был чёрной рабочей лошадкой, из тех, что не хватают с неба звёзд и не выдумывают пороха. Но Великое Откровение всё же снизошло на меня, причём – в самый неподходящий момент.

Итак, перед самым подъёмом, когда мне не спалось (а я к тому времени так разбаловался и расслабился, что мог позволить себе даже роскошь бессонницы), итак, перед самым подъёмом, ворочаясь с боку на бок, в состоянии полусна-полуяви я вдруг увидел обе эти рукописи – и Бретонскую, и Комментарий – наложенные одна на другую, и проснулся от ощущения гениальной догадки.

«Да нет, – успокоил я самого себя, – наверняка чушь собачья».

Но ощущение Озарения не проходило и, с превеликим трудом дождавшись подъёма, я вместо завтрака побежал в пятый барак и, разбудив (небывалая наглость!) Правдина, потребовал у него фотокопии обоих документов. И тут мы Ванечкой выяснили, что посетившее меня Озарение не было чушью: ведь если каждую римскую цифру Бретонской заменить на латинскую букву с соответствующим порядковым номером от начала Коммента, получался вполне себе осмысленный текст на варварской смеси трёх языков: старобретонского, древневаллийского и так называемой «кухонной латыни». Дальнейшее было делом техники: по всем тем же приблатнённым каналам мы достали соответствующие словари (а уж как их расконвоированные пронесли их на зону – это отдельная детективная история) и где-то через полгода сделали то, что всему мировому сообществу не удавалось сделать с 1743 года – т. е. прочли пресловутый Пергамент. Ты хочешь знать его содержание?

– Да, конечно, – прикрывая ладошкой зевок, из вежливости поинтересовалась Инна.

– Содержание рукописи, – ухмыльнулся профессор, – было таки до предела  банальным.  Там был всего лишь изложен рецепт Бессмертия.



                II

– Ты… шутишь? – спросила Инна, потихонечку отодвигаясь от, похоже, терявшего разум бывшего мужа.

– Инусь, успокойся – вздохнул Марк Давидович. – Я – не буйно помешанный. И в качестве доказательства могу прочитать тебе наш алфавит задом наперёд: «я, ю, э, мягкий знак, ы, твёрдый знак, ща…». Что сказала? Ты уже веришь? Ладно, Инн, с алфавитом завязываю. Ну так вот: в расшифрованной нами рукописи действительно содержался рецепт эликсира бессмертия, или, вернее, того, что казалось средневековым бретонцам бессмертием: возможность прожить десять жизней. Если дословно, то там говорилось, что каждый рождённый женщиной и без подсказок сумевший прочесть эту рукопись, сможет только однажды сварить эликсир из двадцати семи трав и обеспечить себе и ещё одному человеку это квазибессмертие. Кстати, сам автор рукописи был, судя по всему, законченным эгоистом, потому что обессмертился единолично и, прожив семьсот лет, умер при Людовике XIV, о чём и оставил перед самой кончиной зашифрованную запись на новофранцузском. Ты мне веришь?

– Ну… так, – осторожно ответила Инна и ещё чуть отодвинулась.

– Мне что, ещё раз прочитать алфавит наизнанку?

– Ладно, милый, не надо. Я тебе верю.

– Что ж, спасибо тебе и на этом. Так вот, сразу к делу, – и здесь Фрадкин достал из-за пазухи заткнутую резиновой пробкой пробирку. – Эликсир я сварил час назад и уже свою половину выпил. Сейчас – твоя очередь. Да не бойся, не яд, – бывший зек демонстративно отпил полглоточка. – Совершенно безвредно. Ты выпьешь?

– А это точно безвредно? – переспросила весьма осторожная (как оно и положено самкам двуногих) Инна.

– Точно.
– Хорошо, тогда дай. Хотя нет, погоди. Дай подумать. Семьсот лет, говоришь?

– Где-то так, – улыбнулся беззубой улыбкой бывший профессор. – Мы с тобою должны доскрипеть примерно до   XXVIII века, если, конечно, нас никто не расстреляет и не повесит.

– До двадцать восьмого столетия? – наморщила лобик Инна. – Пипец! Т. е. мы и на Марс слетаем, и на Альфа Центавру? И до полного коммунизма доживём?

– Да, Инка, наверно, – пожал своими необъятными  плечищами Марк. – Если Марс, коммунизм и Центавра – это не просто кремлёвская пропаганда, а существуют в действительности, мы их с тобой и узрим, и пощупаем. Сто пудов.

– Как всё-таки жаль, – вздохнула хозяйка, – что ты изобрёл это средство так поздно.  Нет бы дать мне его лет десять назад. Тогда б я осталась навечно двадцатилетней, а теперь мне будет вечный тридцатник. Бр-р-р! Навсегда теперь буду почти что старухой. По утрам без слёз в зеркало не посмотришься.

– Что ты, что ты, Инуська! – замахал обеими руками Фрадкин. – Ты ещё очень и очень… пикантная женщина. Я это тебе как мужчина сейчас говорю.

– Засунь себе своё мнение знаешь куда? – скривилась Инна Михайловна. – Твоя точка зрения не релевантна. Ты сколько лет женщин не видел? Тебе сейчас – как там Ильфы писали? – и кобыла невеста. А увидел бы ты меня утром без всякой косметики… Бр-бр-бр! Глазки – щёлочки, морда лица будто пчёлами покусана,  сиськи висят и вся жопа в целлюлите. И в таком ****ской виде идти теперь в третье тысячелетие? Подлец ты, Маркуша, что не расшифровал эту рукопись раньше. Ладно, давай сюда свою пробирочку. 

Услышав эти слова, Фрадкин сначала ещё раз достал из внутреннего кармана пробирку, но потом вдруг резко спрятал её за спину и замер с выпученными глазами.

– Маркуш, ты чего? – удивилась Инна.

– Понимаешь, Инусенька, – глядя в пол, еле слышно прошептал Фрадкин, – ведь навечно двадцатидевятилетней ты… гм… не останешься. Потому что процессы… старения у принявших снадобье останавливаются где-то ближе к пятидесяти. Не знаю как это у женщин, но автор пергамента пишет, что всю свою жизнь ощущал себя и, соответственно, выглядел где-то пятидесятипятилетним и начал дальше стареть лишь перед самой кончиной.

– То есть? – недопоняла бывшая.

– Я говорю, что процессы старения останавливаются где-то в пятьдесят.

– Во сколько?!

– Лет… в пятьдесят.

– Т. е. ты мне предлагаешь, – схватилась за голову Инна, – тысячу лет топтать землю в виде облезлой столетней кошёлки?

– Пятидесятилетней.

– Да какая, блин, разница! Знаешь что, дорогой, поищи-ка себе другую дуру. А лично я – пас.

– Но, Инусик…

– Хуюсик! Нет – это «нет». Вливай эту гадость в какую-нибудь другую слабоумную. А лично я – пас.

– Другую искать уже поздно, – вздохнул профессор, – через пару часов отвар выдохнется.

– Ну ты, Марик, и авантюрист! А если б меня дома не было?

– Я знал, что ты дома. И что твой новый избранник куда-то ушёл, тоже знал. Я веду наблюдение за вашей квартирой уже несколько дней.

– Тогда выпей сам. Проживёшь не семьсот лет, а тыщу.

– Нет, это не выход. Завышение дозы мне лишь повредит.

– Тогда вылей в раковину.

– Похоже, придётся, – прошептал Фрадкин. – Может, всё-таки выпьешь? Ведь потом будешь жалеть.

– А став Вечной Бабкой, буду жалеть ещё больше. Причём целую вечность. Иди выливай.

Бывший профессор в очередной раз вздохнул, приблизился к раковине и вылил в неё почти полпробирки.

О– Нет, Инн, не могу, – прервав эти действия на половине, прохрипел Марк Давидович.  – Рука не поднимается. Давай сделаем так: кис-кис-кис! кис-кис-кис! Кактус-Кактус-Кактус! – произнёс он и вылил отвар в мою эмалированную мисочку. Ваш покорный слуга, услышав этот настойчивый зов, подошёл к миске и осторожно лизнул.  Вкус этого адского снадобья мне показался очень приятным и уже пару-тройку минут в моей мисочке было сухо.

– Теперь нас здесь двое, – поджав губы, констатировал Фрадкин, – Вечный Жид и Вечный Кот.  Будем вдвоём путешествовать по третьему тысячелетию.

– Ха-ха-ха! – вдруг послышалось из-за порога. – Ты это смачно сострил, высоченный еврейчик. Только сначала, смотри, до утра доживи.

Мы все обернулись.

На пороге кухни стоял, чуть пошатываясь, Василий Макарович Званцев.



                ГЛАВА ВОСЬМАЯ


                I

По выпяченной вперёд нижней челюсти и чересчур напряжённому взгляду я сразу же понял, что мой номинальный хозяин пьян вусмерть и шмыгнул от греха под кушетку.

– Ну, а теперь расскажи мне, жена моя верная, – продолжил Василий Макарович, – что это… и-ык… за лицо иудейского вероисповедания и чего оно делает в моей квартире? Или слишком буквально приняла мой… и-ык… совет по поводу недостающей суммы и уже принялась за работу?

– Василий! – прикрикнула Инна.

– ***силий! – ответил в рифму Василий Макарович. – Что это… и-ык… за лицо иудейского вероисповедания? И где его зубы?

– Это мой бывший муж Марк Давидович Фрадкин, – скривившись от отвращения, ответила Инна. Он только что возвратился из лагеря, где отсидел ни за что восемь лет и оправдан вчистую. А ты, Вася, когда протрезвеешь, о своём поведении будешь жалеть.

– Да я уже, ****ь, жалею, – во всю данную Господом мощь возопил Василий Макарович, – что когда-то с тобою связался!!! ****ец, как жалею! Ты и первого мужа за колючку упрятала и меня, жопой чую, на зоне сгноишь.  Самка ты богомола несчастная! Так и хрустишь мужичками, так и хрустишь. А?! Чьи это пяточки торчат из твоей накрашенной пасти? Пети? Коли? Васи?

Инна Михайловна не нашлась, что ответить.

– Ах, как я тебя ненавижу! – продолжил Званцев. – Всю-всю ненавижу: и морду твою симпотную, и глазки цыганские, и попку твою мальчиковую, и животик твой впалый и ****ёнку твою нерожавшую и тесную, словно мышиная норка. Как же я это всё не-на-ви-жу!!! До блёва, ****ь, до усрачки!

– Так, всему есть предел, – очень тихо сказала Инна – Марк, нам сколько отсюда добираться до твоего дома?

– Минут где-то сорок, – ответил Фрадкин.

– Пешком?

– Да, пешком.

– Собирайся, пошли.

– Ну и скатертью дорога! – ещё громче, чем раньше, выкрикнул Званцев и, склонившись в глубоком поклоне, едва не упал. – Скатертью вам дорога! Только кто в результате будет в минусе? Я-то, ****ь, на те бабки, что ты из меня ежедневно высасывала, и дюжину шлюшек найму, а ты-то что будешь делать со своим нищебродом? Как ты будешь укладываться в две его сраных тысячи после всего, к чему я тебя приучил? А, Инуся?!

– Не всё в этом мире можно измерить деньгами, – высокомерно отчеканила Инна Михайловна. – Правда, тупым торгашам это, боюсь, объяснять бесполезно. Пошли отсюда, Марк.

– На коленях ведь приползёшь!!! – завизжал Званцев после чего таки грохнулся на пол и продолжил уже из лежачего положения. – Жопу будешь мне целовать! А я, сука, подумаю, пускать тебя обратно или, ****ь, нет. Запомни это крепко-накрепко! 

– Да, случай, похоже, неоперабельный, – покачала головкой Инна, после чего, поджав губки, вышла в прихожую, надела злосчастное кашемировое полупальто, швырнула на пол ключи и, взяв под руку Фрадкина, вышла наружу.

Ну, а распластанный по полу Званцев через пару минут так на дощатом полу и уснул. И то, что из нашей богатой и всю ночь простоявший распахнутой настежь квартиры не унесли ни гвоздя, для той, давным-давно миновавшей эпохи было скорее правилом, а не исключением.


                II

И да, мудрый Василий Макарович словно в воду глядел: один из разругавшихся насмерть супругов действительно приполз к другому на коленях. Ошибся же Званцев в одном: в эту, выражаясь высоким штилем, Каноссу отправилась не Инна Михайловна, а сам Василий. Причём очень злопамятная (как и все самки двуногих) Инна так до конца Званцева и не простила и водопад драгоценных даров, обрушившийся на неё после примирения, воспринимала, как нечто само собой разумеющееся и брезгливая складка в уголках её губ не расправлялась.

Причём «водопад драгоценных даров» – это, читатель, не просто фигура речи. Когда оба супруга наконец помирились, обычная царская щедрость Званцева сменилась каким-то безумным гусарским расточительством: целый выводок норковых шуб, гэдээровский сервиз «Мадонна», чухонский холодильник «Розенлёв», румынская стенка, наборы отборной парижской косметики, двухмесячная турпутёвка в дружественную Индию, годовой абонемент в БДТ, а так же банальные, но, мягко говоря, не дешёвые серьги, бусы и кольца из ювелирного салона «Яхонт» и… я ничего не забыл? …ах, да – ещё и восхитительные комплекты итальянского нижнего белья, стоившие вдвое, а то и втрое дороже, чем обычная советская шуба из рыбьего меха, – всё это было подарено Инне буквально в течение полутора лет и продолжало преподноситься с неослабевающей интенсивностью.

Такая роскошная жизнь, естественно, стоила денег, и Василию Макаровичу – хочешь – не хочешь – пришлось расширять свой подпольный бизнес и, соответственно, увеличивать вероятность провала. А времена ведь стояли ещё совершенно советские и любое зарабатывание денег помимо государства считалось грехом пострашнее убийства и каралось расстрелом. Но Василий Макарович не зря носил среди питерских спекулянтов уважительную кличку «Вася Мозгач», и изобретённая им бизнес-схема, принося миллионы, с юридической точки зрения считалась просто мошенничеством и наказывалась детским пятилетним сроком.

А придумал практический мозг Васи Званцева вот что: Василий Макарович оптом (со всеми наценками) скупал в питерских кабаках всевозможные деликатесы и переправлял их в Грузию, где расплодившиеся при Мжаванадзе цеховики, не торгуясь, давали за них двойную-тройную цену. В результате все были в плюсе: и ленинградские рестораторы, гарантированно выполнявшие план и получавшие за это премии (ибо в нищем «городе Ленина» икра с осетриной раскупались не очень), и грузинские миллионеры, не ударявшие лицом в грязь на грузинских пирах, и, естественно, сам Василий Макарович, грёбший деньги лопатой, ну, а родная советская власть не беднела при этом ни на копейку.

Но – как гласит популярная у двуногих пословица – сколько верёвочка не вейся, а кончик придёт.

Пришёл он и Василию Макаровичу Званцеву.



                ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


                I

И я, и хозяйка моя до самого смертного часа будем помнить тот дождливый осенний вечер 1961 года, когда пришедший раньше обычного со службы Званцев аккуратно снял плащ, аккуратно повесил его на вешалку, аккуратно пристроил на полочку сверху свою насквозь промокшую шляпу и основательно отсыревшее шёлковое кашне и, так и оставшись в заляпанных грязью полуботинках, протопал на кухню, где уселся за кухонный стол и, как всегда, занавесился распахнутым номером свежих «Известий».

– Что случилось, Васюта? – спросила его Инна Михайловна.

Василий Макарович ничего не ответил.

– Эй, Вась, ЧТО случилось? – повторила вопрос почуявшая неладное супруга.

– Ничего не случилось. Но мы с тобою – разводимся, – пробурчал из-за «Известий» Званцев.

– Это как понимать?!

– Да как хочешь.

– Званцев, ты что – белены объелся? Да убери ты эту идиотскую газету!

Василий Макарович отшвырнул «Известия» в сторону и мы с Инной увидели, что по его гладко выбритому (он брился два раза в день) лицу одна за одной сползают одинокие  слезинки вы.

– Илонишвили взяли, – продолжил он совершенно спокойным голосом, странно не сочетающимся со стекающими по щекам слезами, – и через пару дней он расколется. Так что времени нету. Завтра мы оформляем развод и через день разъезжаемся. Я уже присмотрел для тебя приличную сталинскую трёшку на Типанова. Переедешь туда, взяв всё самое ценное.

– А, может быть, всё обойдётся? – не очень уверенно спросила Инна.

– Не обойдётся. Это – каток. Под Мжаванадзе копают, а мы в этой игре только пешки. Короче, Инусь, слушай дальше:  деньги на жизнь я тебе оставляю на пяти разных книжках.  Там двадцать пять тысяч новыми, на первое время должно хватить. При любых затруднениях обращайся к московским грузинам, в первую голову – к Анджапаридзе. Он клялся помочь. А, если начнёт вдруг отнекиваться, ты ему намекни, что я ТАМ не навечно и, когда отсижу, спрошу с них по полной.   

– О, Господи! – прошептала Инна. – Какой ужас ужасный! И что совсем ничего нельзя сделать?

– К сожалению.

– И кто хоть тебя защищает?

– Кормильцев.

– Тот самый?

– Тот самый. Налей мне, пожалуйста, водки.

– Всю водку вчера Кацман с Бровманом выпили, – конфузливо пробормотала Ирина Михайловна. – Английский джин будешь?

– Давай. За неимением гербовой…

Здесь хозяйка моя принесла прямоугольную бутылку «Бифитера» и налила супругу полный стакан, который он выпил, как воду, а потом закрыл своё скуластое лицо огромными крестьянскими ладонями и зарыдал навзрыд.


                II

Нет, всё же, читатель, недаром Василий Макарович Званцев носил в спекулянтских кругах уважительное погоняло «Мозгач». Ибо вплоть до самого Нового года все случавшиеся с нами события совпадали с предсказанным им сценарием с точностью чуть ли не до минуты. Ровно через неделю Василия взяли, но к этому времени (на свете немного вещей, друг Горацио, недоступных хорошей и вовремя данной взятке) он уже жил в коммуналке на Перевозной, а его отставная супруга со всем своим скарбом – в трёхкомнатной на Типанова. Знаменитый Кормильцев во время процесса творил чудеса и сумел совершить невозможное – сбил Званцеву срок до трёх лет с половиной.

А вот затем всё пошло не по плану.

Итак…


                III

Числа, если честно, не помню. Помню, что это была суббота, Старый Новый Год уже справили, а февраль ещё не наступил. И вот, в то субботнее утро нашу с Инной трёхкомнатную сотряс очень долгий и очень наглый дверной звонок. Хозяйка моя моментально открыла дверь (ни дверных глазков, ни цепочек в те баснословные годы ещё не знали) и увидела на пороге очень-очень высокого (лишь немногим пониже Фрадкина) красавца-брюнета со школьной тетрадкой под мышкой.

– Что вам угодно? – с тревогой спросила Инна. 

– Ради бога простите, Инна Михайловна – сконфуженно пробормотал красавец – но я к вам по делу. По очень важному делу. Я – из редакции.

– И?

– Мне поручено написать фельетон про вашего мужа. Про вашего бывшего мужа. И я умоляю, Инна Михайловна, не закрывайте, пожалуйста, дверь. Для меня это жизненно важно.

– Ой, ли? – засомневалась Инна.

– Вопрос жизни и смерти, Инна Михайловна, извините меня за банальность.

– Ну, раз жизни и смерти, тогда проходите, – вздохнула хозяйка. – Снимайте ботинки и надевайте тапочки. Что, они вам малы? Тогда идите в носках. Носки рваные? Ваши проблемы. Короче, гражданин из редакции, пройдите на кухню и расскажите обо всём по порядку.


                IV

• – Понимаете, Инна Михайловна, – продолжил этот фактурный брюнет, со вздохом усаживаясь за наш – показавшийся рядом с ним очень маленьким – кухонный столик,В – меня зовут Сергеем, а фамилия моя… впрочем, боюсь, что эта фамилия вам ничего не скажет.

– И всё же?

– Довлатов.

– Очень приятно. Инна Михайловна Званцева. Хотя… постойте-постойте, – насторожилась хозяйка, – не тот ли вы мальчик Серёжа, с которым мы восемь… да нет, не восемь… двенадцать лет тому назад виделись на даче у Николая Константиновича?

– Да, это был я, – улыбнулся брюнет, – и я тоже вас помню. Вы – та самая очаровательная femme fatale, что приехала в гости Черкасовым вместе с профессором Фрадкиным поздно ночью, после чего Нина Николаевна (а она была лучшей подругой моей незнаменитой мамы, из-за чего я, собственно, и оказался в этом элитном месте), так вот, увидев в полпервого ночи вас с Марком Давидовичем, супруга Черкасова сразу погнала меня и Андрюшку спать, за что мы вас с ним сразу возненавидели.

– «Андрюшка» – это сын Черкасова? – уточнила Инна.

– Совершенно верно!

– Да-а, – грустно вздохнула Инна Михайловна, явно купаясь в волне ностальгии. – Хорошее было время. А скажите, Сергей… кстати, как вас по батюшке?

– Ну… это лишнее.

– И всё же?

– Донатович.

– А вот скажите мне честно, уважаемый Сергей Донатович, та сногсшибательная femme fatale за эти двенадцать лет здорово постарела?

– Ни капельки не постарели, Инна Михайловна!

– Какой же вы лгун, Серёжа… Ладно, в чём состоит ваше дело?

– Понимаете, Инна Михайловна, – весь заливаясь, словно подросток, краской, продолжил красавец, – меня только что отчислили… вернее, ещё не отчислили, но скоро отчислят из… университета и отсрочку от армии мне может теперь предоставить лишь работа в редакции. И вот в «Ленинградской правде» в качестве первого пробного творческого задания мне предложили написать фельетон. Про вашего мужа. Про вашего бывшего… мужа. Предположительное название: «Собаке – собачья смерть».

– Как-как, простите? – не поверила Инна.

– «Собаке – собачья смерть». 

– Ну, «собака» – это понятно. Как они ещё могут публично назвать моего Васеньку? Но почему, извините, смерть?

– А вы разве не знаете?

– О чём?!

– Дело в том, – двухметровый Сергей пробурчал, глядя в пол – дело в том, Инна Михайловна, что ваш муж неделю назад приговорен к высшей мере. А три дня назад приговор приведён в исполнение.

                ВЕЧНЫЙ КОТ

                ЧАСТЬ ВТОРАЯ

                ГЛАВА ПЕРВАЯ

                I

Я, признаться, теряюсь, дорогой мой читатель. Дело в том, что доселе…  («Доселе»!  Нет, нужно дать литературному негру щелбан, или вообще заменить его на ИИ – толку будет больше).  Так вот, друг-читатель, доселе я писал в этой повести только о том, что видел лично или, в крайнем случае, слышал от непосредственных свидетелей. Но всё, что написано ниже, – это классическая городская легенда, за точность которой ручаться некому. Лично я её слышал тысячу раз и каждый новый рассказчик излагал свою версию, кардинально отличающуюся от всех предыдущих. И единственное, что мы знаем точно – это то, что трёхлетний срок Званцева был действительно заменён на расстрел и приговор привели в исполнение немедленно.

Ну и, конечно, каждый в России, будь он кем угодно: хоть негром преклонных годов, хоть вечным котом, хоть членом ВКП (б) с дореволюционным стажем – твёрдо знает, что такого рода решения в нашей стране может принять лишь один человек – президент, император, генсек, короче, Самый Самый Главный, Владелец Всего, Собеседник Махатмы Ганди и т. д. и т. п. А как звали, читатель, этого человека в начале шестидесятых, вы можете посмотреть в Википедии.

Так что изложенная чуть ниже версия имеет – при всей своей фантастичности – право на жизнь.

Но и относиться к ней слишком всерьёз – не надо.


                II

Итак, Василий Макарович Званцев стоял посередине своей одиночной камеры и внимательно наблюдал за перебегающим по шершавой стене пучком. В тюремном фольклоре паук считается своего рода сакральным животным (символом весточки с воли) и, как верят наивные зеки, любое зло, причинённое пауку, возвращается к причинившему, усилившись тысячекратно. Но Василий Макарович, будучи человеком культурным, в подобные сказки не верил и, поймавши несчастное членистоногие, сперва оборвал ему все восемь лапок, а потом размозжил по ногтю его круглое тельце.

За что был… впрочем, судите, читатели, сами: «после» – далеко не всегда означает «из-за».

Итак, уже минут через десять дверной засов звякнул, дверь в камеру распахнулась и в одиночку зашли трое цириков, сперва обшмонавших сверхдосконально само помещение, а потом и его единственного обитателя.  Минут двадцать пять после этого всё было тихо, после чего опять звякнул засов, распахнулась дверь и в хату вломилось четверо в штатском, ещё раз обыскавшие и самого Василия Макаровича и его одиночку.

А потом засов грохотнул в третий раз и на пороге камеры – в кольце личной охраны – возник небольшой пожилой лысоватый мужчина с далеко выпирающим из-под распахнутого пиджака пузиком.

– Узнаёте меня? – спросил он Званцева.

– Да, конечно, Ни…

О – Без имён! Без имён! У вас есть желание со мной побеседовать?

– Да-да, конечно, Ни… товарищ Главный!

– Тогда одного человечка оставить у входа, – приказал лысый охране, – а все прочие – кыш!

– Но, товарищ генеральный секретарь, – попытался не согласиться один из охранников, – согласно инструкции…

– Насрать на инструкцию! – отрубил лысый и, развернувшись к Званцеву огромным своим животом, совсем другим тоном продолжил. – А вы, Василь Маркович, сейчас лучше присядьте на… как это будет по-вашему? …шконку. Разговор будет долгий, а в ногах правды нет.

– Но Ники… – попробовал возвратить Василий Макарович.

– Без имён! Без имён! – крикнул маленький. – Я сейчас как Гарун аль Рашид: в одежонке поплоше, инкогнито.

– Понимаете, товарищ Главный, – продолжил Званцев, – садиться в течение дня на кровать строжайше запрещено правилами внутреннего распорядка.

– Да насрать нам на правила! Если я разрешу, кто накажет? Как там, Василь Маркович, сказано в вашей главной еврейской книге: «Не человек для субботы, а суббота для человека». Ведь так?

– Да, конечно, товарищ Главный. Только я не еврей.

– Не еврей? – захихикал маленький. – Василь Маркович Званкин – русский?

– Меня зовут Василий Макарович Званцев, товарищ Главный. И я действительно чистокровный русский. Точнее, чалдон. Я родился в деревне Званцево на Ангаре, в семье староверов.

– Ладно-ладно, поверю, – через губу согласился лысый. – Русский так русский. Нам всё равно. Ведь мы – интер… унтер… – он напрягся, но всё-таки выговорил, – интырныцилисты. Русский так русский. Но вот государство ты, Василь Маркович, обул почище, чем целая рота евреев. Ведь какой-нибудь, я извиняюсь, Израиль Абрамович – главный завмаг главного Задрищенского магазина украдёт из казны сто тысяч старыми и будет за это поставлен к стенке, а ты, Вася, украл миллионы и получил за это трёшку. Это как, справедливо? Сам-то что думаешь?

– Извините, Никита Сер… товарищ Главный, – ощетинился Званцев, – но я из казны не украл ни рубля и на суде это было доказано.

– Ни рубля, говоришь? – в свою очередь тоже окрысился Главный. – Формально да, ни рубля. А вот на деле…

И здесь названный гость начал нервно расхаживать из угла в угол.

– Понимаешь, Васятка, – продолжил пузатый, – ведь дело не в дЕньгах. Не в дЕньгах! Ты чего думаешь, этому задрищенскому Срулю Абрамовичу мы лоб зелёнкой намазали из-за сраных ста тысяч?  Ну, украл он сто тысяч, ну, купил жене шубу, неужели ты думаешь, что великий Советский Союз из-за этого обеднеет? Да мы из-за грёбаной своей бесхозяйственности тысячу таких шуб ежедневно теряем и – ничего: и человека первыми в космос послали и по мясу и молоку Америку скоро обгоним. И коммунизЬм к восьмидесятому году построим и Луну через годик-другой посетим. Будь спок!  Так что здесь дело не в шубе, не в шубе… мы Абрамыча шлёпнули знаешь за что? За то что он нарушает Главное Правило социализЬма, которое – не на словах, а на деле! – заключаются в том, что никакие блага в СССР не должны распределяться помимо Центрального Комитета. Служишь Партии верой и правдой – живёшь хорошо. Служишь хреново – живёшь соответственно. Не служишь вообще или, тем паче, вредишь – теряешь право на существование. А ты, Василь Маркович, все эти годы жил лучше меня, хотя я ради Партии жизнь положил и в таком говне перепачкался, что вовек не отмыться, а ты ради неё и пальцем о палец не ударил. Ведь я, Васенька, кровушки пролил не меньше Усатого, и мальчики кровавые у меня каждый вечер перед глазами стоят, а ты хочешь, чтоб мы жили вровень? Да хрен на рыло!

Лысый пузатик неожиданно прекратил свой бег, и дыша в лицо Званцеву плохо вычищенными в то утро зубами, спросил:

– Вот ответь мне, Василий, какой лагерный срок для себя ты бы счёл справедливым? Молчишь? Ну и правильно! Не твоего куриного ума это дело. А теперь хочешь знать моё мнение?

– Конечно, товарищ Главный – ответил Званцев, тратя все свои силы на то, чтобы не покривиться от запаха.

– А – никакой.

– То есть?

– Потому что тюрьмы тебе мало и мы тебя, Вась, расстреляем. Прости, но так надо. Для острастки всех прочих. Ведь сейчас вся ваша торговая братия высунулась из щелей и поводит усиками: а что, мол, большевики сейчас сделают со Званцевым? Получишь ты октябрятских три года – тараканы приободряться и растащат весь СССР по своим норкам. Намажем тебе лоб зелёнкой – все они спрячутся и будут сидеть тихо-тихо. Так что ты, Вася, аки Христос, пострадаешь за други своя. Помиловку вымаливать будешь?

– Нет, Никита Сергеевич, не буду, – остатками голоса выдохнул Званцев.

– Ну и правильно! – улыбнулся пузатый. – Это ещё никогда и никому не помогло. Вон враг народа Зиновьев сапоги перед смертью чекистам лизал, а подельник его, враг народа Каменев, хотя тоже еврей, гибель принял достойно. Ну и что в результате? Пристрелили обоих, а место в истории у них теперь разное. Так ты, значит, не будешь, как Гришка?

– Нет, Никита Сергеевич, не буду, – повторил Василий Макарович.

– Ну вот и молодчага. И в награду за мужество, Вася, я исполню любую твою предсмертную просьбу. Кроме, понятно, просьбы о помиловании. Ну давай, дуй с горы.

– Жену, если можно, не трогайте, – произнёс после паузы Званцев.

– Жену? – улыбнулся пузатенький. – Жена молодая?

– Да, молодая.

– Красивая?

– Очень красивая.

– Из-за неё ты, небось, и залез во весь этот блудняк?

– Частично.

– Что ж, – ещё раз улыбнулся лысый, – не ты первый, не ты и последний. Как там писал твой тёзка Василий Лебедев-Кумач? (Между прочим, очень хороший поЕт, хотя вы, молодые, его ни в копейку не ставите). Так ты знаешь, чего написал Василий Иванович?

– Нет, Никита Сергеевич, не знаю.

– А ты послушай, послушай, – здесь вошедший привстал на цыпочки и с чувством продекламировал:

                Он готов и к суду, и к растрате,
                Он встаёт в предрассветную рань,
                Чтобы видеть с собою в кровати
                Молодую, красивую дрянь.

Небось всё наворованное ей и сплавил? И развёлся для галочки? Не финти, отвечай всё как есть.

– Да, всё так и было, товарищ Главный.

– Ну и ладно. Пусть пользуется, мы же, Вася, не звери. Ещё просьбы есть?

– Да есть, целых две.

– Излагай по порядку.

– Ну, во-первых, хотелось б узнать: когда приговор… приведут… в исполнение?

– Через два дня, – ответил пузатый.

– Ну что же, – нахмурился Званцев, – через два, так через два. С женой перед смертью можно увидеться?

– Нет, Вась, это лишнее.

– Тогда просьб больше нет.

– Ну что ж, – пожал плечами маленький, – тогда, если, конечно, ты, Вася, не против, я тоже отправлюсь страной управлять. Больше ведь некому, – пузатенький подошёл к порогу и, обернувшись, добавил. – Ты мне очень, Макарыч, понравился. Настоящего, ****ь, мужика воспитали твои староверы.

Завершив эту фразу, Хрущёв резко вышел, дверь с шумом захлопнулась, а Василий Макарович ещё долго стоял посередине камеры и внимательно рассматривал раздавленного на ногте паука.


                ГЛАВА ВТОРАЯ


                I

– Инна, Инна, что с вами? – прошептал двухметровый фактурный брюнет, низко-низко склоняясь над рухнувшей на пол Инной Михайловной.

– Извините, сомлела, – еле слышно ответила моя дорогая хозяйка и попыталась привстать. – Принесите мне, если не трудно, воды.

Брюнет торопливо сорвал с алюминиевой полки железную кружку, подставил её под тугую струю никелированного водопроводного крана и подал с поклоном моей всё так же полусидевшей на красном дощатом полу хозяйке.

– Спасибо, Серёжа – прошептала хозяйка, отпив четверть кружки. – Мне уже, вроде, получше, – она напряглась и сперва уселась на пол, а потом – с небольшой помощью галантного гостя – и на стоявший рядом со столиком стул. – Да, явно получше, – продолжила Инна Михайловна. – Пурпурные полосы перед глазами больше не прыгают. Ну, а теперь, Серж, давайте о деле. Что вам, собственно, от меня нужно? Материалов для фельетона?

– Да, – кивнул высоченный Серёжа. – Если можно, конечно.

– Боюсь, что нельзя. Да, я согласна, что я была Васе плохою женой, да и вообще, если всё оценить объективно, была не самым лучшим человеком, но, Серёжа… плевать на могилу? Тем более, – Инна смахнула слезу, – на могилу безымянную, на которую эти уроды мне даже прийти не дадут? Нет, это даже и для меня чересчур. Так что тема закрыта, Сергей Донатович. Дайте мне, если не жалко, сигарету.

Сергей тут же вытряхнул из ярко-красной ободранной пачки одинокую сигарету без фильтра и подал её Инне Михайловне, после чего, хрустнув спичкой, галантно зажёг крошечный голубовато-желтоватый костёрчик.

– О, господи! Что за гадость вы курите? – саркастически хмыкнула Инна,  закашлявшись. – Что у вас? «Прима»? Как же надо себя не любить, чтоб курить нечто подобное? Знаете что, Серёжа, в ваши  годы я думала, что где-нибудь в сорок умру, и вы, судя по «Приме», тоже не собираетесь жить сильно дольше. Нет, извините, но это курить невозможно.

И она с отвращением раздавила дешёвую сигарету о пепельницу. После чего, глядя в угол, пробормотала:

– Но за что же они его расстреляли? Вот за что? Убийцам дают лет восемь, а Васю за что-то поставили к стенке. Хотя он вашего грёбаного государства и рубля не украл.

– Это не моё государство, – тоже глядя куда-то вбок, прошептал Довлатов.

– ЧТО вы сказали?!

– Это не моё государство, Инна Михайловна. И я ненавижу советскую власть не меньше, чем вы.

– Но зачем вы тогда согласились на эту работу?

Сергей залился алой краской и промолчал.

– Вам что, стыдно говорить на эту тему? А соглашаться было не стыдно? Вы знаете, что в такой ситуации говорил один из героев О'Генри? На мой взгляд, это про ваш опрометчивый выбор: «Нет, – сказал этот герой, – до такого я никогда не опускался. Я всего лишь поджёг сиротский приют и однажды зарезал слепого, чтобы воспользоваться его медиками.

Красавец прыснул в кулак и, отсмеявшись, спросил:

– Это из какого рассказа? «Фараон и хорал»?

– Нет, Сергей, из другого. Там старый развратник по прозвищу Свинка (кстати, Генри его написал с самого себя) предлагает девушке-продавщице, живущей на пять долларов в неделю, вместе поужинать в ресторане. Ладно, хватит о беллетристике. Вы мне лучше ответьте, как же вы докатились до жизни такой? Что, есть было нечего? Но вы такой молодой и здоровый, могли бы пойти с кистенём на большую дорогу и не опускаться до таких фельетончиков.

– Ну, если честно, – ещё гуще зарделся Довлатов, – то просто очень не хочется в армию.

– Что ж, сочтём за отмазку, – вздохнула Инна. – Не мне вас судить, Сергей. Сама не ангел. Немножечко выпьем?


                II

Как, наверно, давно уже поняли мои не вчера появившиеся на свет читатели, красивый Сергей покинул нашу трёхкомнатную лишь в понедельник, а потом – вплоть до самого своего ухода в армию – появлялся в ней более, чем регулярно. Любви большой (да и маленькой) там и в помине не было: красивый Сергей был тогда безответно в ещё более красивую Асю, а хозяйка моя ещё достигла, к великому счастью, возраста, когда дамы (не фигурально) сходят с ума из-за юных альфонсов, и просто плыла по течению: остался красивый Серёженька на ночь – окей, шляется бог знает где – ничего страшного. Короткий этот роман моей достаточно эмансипированной хозяйки с безработным студентом вообще не заслуживал бы упоминания, не стань лет через тридцать красивый Серёжа всемирно известным писателем и – что куда как важнее для нашего повествования – не передай он в день своего ухода на службу мою хозяйку буквально с рук на руки своему другу Лёве.


                III

Лев и Сергей – как оно и положено закадычным друзьям – были полными и законченными антиподами.

Сергей был высоким восточным красавцем, а Лев – маленьким и кривоногим евреем.

Сергей был коренным петербуржцем, а Лёва-из-Могилёва и вправду родился в этом маленьком городе, ставшим чуть ли не символом русской глубинки.

Сергей был алкоголиком, а Лев всю свою жизнь относился к спиртосодержащим напиткам спокойно.

Сергей был человеком (в быту, а не в книгах) достаточно злым и – как все гении и некоторые не гении – самовлюблённым, а Лев был неисправимым альтруистом, на чьей по-мальчишески тоненькой шее ездили даже ленивые.

И, наверное, самое-самое главное: Сергей – даже тогда, когда ещё он не написал ни строчки – был буквально переполнен талантливостью, всё время выплёскивавшейся из него, словно шампанское из неплотно закрытой бутылки, а Лев был обычным литературным халтурщиком и мечтал о двадцать первой «Волге».

Кстати, именно это отсутствие литературных амбиций очень выгодно отличало Льва Абрамовича от тех десятков (если не сотен) непризнанных гениев, заполонивших в те страшные месяцы нашу трёхкомнатную.


                IV

Особенно густо непризнанный гений попёр на Типанова в день отвальной Довлатова. Самыми первыми, сразу же после Льва Абрамовича и Сергея Донатовича, считавшимися уже как бы и не гостями, а полухозяевами, пришли Саша Лурье с Осей Бродским. Потом подтянулись Вольф и Нежданов, потом – Кушнер с Гординым, потом – Арьев, Голядкин, Драгунский и Найман, потом – Вольф с Ефимовым, потом – пара-тройка непризнанных гениев, знакомых мне только мордально, после чего наше не подготовленное к осаде жилище практически взяли штурмом несколько десятков молодых дарований, не знакомых не только мне или Инне Михайловне, но, как мне кажется, и самому Довлатову. Причём наблюдалась железная закономерность: чем более никому не известной была та или иная литературная знаменитость, тем развязней она держалась и тем громогласней ораторствовала.

Впрочем, мы забежали вперёд. Ибо в самом-самом начале того незабываемого вечера Инна, Серёжа и Лёва сидели на кухне и пили портвейн. А в перерывах между возлияниями протекала примерно такая беседа:


     СЕРГЕЙ
     Ну так что, Инуся, ты ждать меня будешь?


     ИННА
     Нет.


    СЕРГЕЙ
     Почему?


      ИННА
      Потому что я тебя не люблю, мой милый. Да и ты меня, милый, не любишь, что тоже немаловажно. К тому же через три года, когда ты откинешься, я окончательно стану бабушкой, а ты так и останешься юным красавцем, к которому женщины будут выстраиваться в очередь. Ну и зачем мне такое счастье? Ведь я ещё не забыла то время, когда мужчины КО МНЕ выстраивались в очередь (в хорошем смысле). Так что роль «тихой гавани» и «безотказного места швартовки» я не потяну.


СЕРГЕЙ
(вздыхая)
Оh, my little wise woman!
(«О, моя маленькая мудрая женщина!»)


ИННА
Серёжа, молю: не оскорбляй мой слух своим произношением! Ну, а если по сути, то я, конечно же, woman, но далеко не wise и уж точно – не yours.


ЛЕВ
(примиряюще)
Господа, ну, давайте не будем пикироваться! Давайте лучше выпьем.


ИННА
Погоди, Лёва, дай мне сперва сформулировать мысль.


Поворачивается к Довлатову.


И ещё, друг Серёжа, по поводу этих морей разливанных портвейна и прочей сивухи. Такая жизнь мне не нравится. И я очень и очень рада, что проблема нашей с тобою полной несовместимости: и классовой, и возрастной, и культурной – разрешилась сейчас малой кровью, сама собой. Every cloud has a silver lining («нет худа без добра»), и твой уход в армию разрубит этот  крошечный гордиев узел. Ну и как бы, наверно, сказал покойный Василий Макарович Званцев: «Надеюсь,  что армия сделает из тебя человека!».


ЛЕВ
Вот за это и выпьем!


Стаканы, звякнув, сдвигаются, после чего раздаётся дверной звонок и Лев Абрамович Альтман (ему чуть за тридцать, но он давно исполняет в этой компании роль «самого молодого») петушком выбегает в прихожую и возвращается вместе с Лурье и Бродским.


ЛУРЬЕ
(после взаимных приветствий ставя на стол авоську с четырьмя бутылками водки)
Вот наша с Иосифом лепта вдовицы. Ой, извините, Инна Михайловна, я не хотел…


ИННА
Ничего-ничего, вам с Иосифом можно. С вечно витающих во облацех спрос нестрогий.


ЛУРЬЕ
Большое спасибо, Инна Михайловна. А вот это…

Достаёт из ещё одной сумки трёхлитровую банку с винегретом.

…ещё один презент уважаемому обществу от моей матушки, баронессы Гедройц.


ИННА
(с обидой)
Но зачем же вы так, Александр? Елене Антоновне, безусловно, большое спасибо, но этот презент, право, лишний и чуть-чуть оскорбляет меня как хозяйку. Есть ещё порох в пороховницах и есть ещё чем накормить хоть всю ленинградскую литературу. Вот напоить – это вряд ли. А накормить – не бином Ньютона. Задача вполне посильная. 

После маленькой паузы, Бродскому.

А вы почему, Иосиф, сегодня так непривычно неразговорчивы? Сиё, как бы выразился Алексей Вронский, not in your line («не в вашем стиле»).


БРОДСКИЙ
Вронский? А кто это?


ИННА
Стыдно-стыдно, Иосиф! Вронский – это роковой соблазнитель из «Анны Карениной».


БРОДСКИЙ
А «Каренина» – это роман графа Толстого? Ведь так?


ИННА
Совершенно верно!


БРОДСКИЙ
Извините, madame, не читал. Ибо ставлю Толстого примерно на одну доску с Петром Константиновичем Боборыкиным – занятно, но устарело.

После маленькой паузы.

А молчание моё вызвано тем, что уже пару дней не могу отвязаться от этих двух строчек:


                Осенним вечером в гостинице, вдвоём
                На грубых простынях привычно засыпая…


ИННА
Это ваше? Начало очередного шедевра?


БРОДСКИЙ
К сожалению, нет. Это строчки Георгия Адамовича. Адамович – поэт никакой, к тому же – заклятый враг моей высокой литературной покровительницы, но… зацепило. Таки… за-це-пи-ло..

Продолжает шептать.

                Осенним вечером, Бог знает где. Вдвоём,
                В удушии духов, под облаками дыма…
                О том, что мы умрём. О том, что мы живём.
                О том, как страшно всё. И как непоправимо.


ЛЕВ
(немного теряясь от чересчур высоко залетевшего разговора)
Вот за это давайте и выпьем!


ИННА
(с усмешкой)
Простите, за что? За непоправимость?


ЛЕВ
Нет, Инна Михайловна, мы сейчас выпьем за великую русскую поэзию и двух её главных столпов – Георгия Адамовича и Иосифа Александровича Бродского!


ВСЕ
(кроме Бродского)
Выпьем! Выпьем! Выпьем!


БРОДСКИЙ
(оскорблённо)
Буду пить лишь в том случае, если вы поменяете Адамовича на Рейна.


ЛЕВ
Да за ради бога! Господа, давайте же выпьем за великую русскую поэзию и двух её главных столпов – Иосифа Александровича Бродского и Евгения… как Рейн по батюшке?


ЛУРЬЕ
Борисович.


ЛЕВ
…и Евгения Борисовича Рейна!


Открывает одну из принесённых Лурье бутылок и разливает её по пяти стаканам. Все торжественно чокаются и выпивают.


БРОДСКИЙ
(себе под нос)


                Мечтатель, где твой мир? Скиталец, где твой дом?
                Не поздно ли искать искусственного рая?


ДОВЛАТОВ
(Инне)
Я позвоню?


ИННА
(пожимая плечами)
Звони, мне-то что? Плата за телефон в СССР, слава богу, фиксированная: хоть болтай целый день, хоть вообще аппарат не трогай – но каждый месяц два целковых с полтиной вынь и советской власти отдай. Так что, Серёжа, звони на здоровье. Заставь советскую власть чуть-чуть поработать за мои денежки.


Довлатов выходит в прихожую и практически сразу возвращается.


ИННА
(с фальшивым сочувствием)
Что? Нету дома?


ДОВЛАТОВ
(краснея)
Ага.


ИННА
Но ты не думай дурного! Она пишет сейчас курсовую в гостях у подруги, а не – упаси нас, Господи! – не сидит в «Европейской» с каким-нибудь хорошо упакованным папиком лет за сорок.  Это совершенно невозможно. Она не такая!


Довлатов корчит страшные рожи от ревности, но подходящих слов не находит.


ЛУРЬЕ
(пытаясь снять напряжение)
А меня, представляете, упомянули на днях в «Литературной энциклопедии». В разделе на букву «ша».


ИННА
А почему на «ша»?


ЛУРЬЕ
Потому что в библиографии к Шефнеру. Ну хоть не к Бабаевскому, и то хлеб.


Довлатов, Альтман и Бродский хохочут.


ИННА
Ничего, Александр Семёнович…


ЛУРЬЕ
(напрягаясь)
Самуил Аронович.


ИННА
Ничего, Самуил Аронович, лиха беда начало! Будет о вас и статья на букву «эл».


ЛУРЬЕ
(отмахиваясь)
Не в этой жизни, Инна Михайловна, не в этой жизни!


ИННА
Нет, Самуил Аронович, в этой. Вам что, не рассказывали, что я – потомственная ведунья, и мою прапрабабушку односельчане едва не сожгли за контакты с нечистой силой? Так что будущее ваше передо мною, как на ладони. Могу рассказать.


ВСЕ
Давайте! Давайте!


ИННА
Ну, смотрите-смотрите, потом – без обид. Говорить?


ВСЕ
Конечно!!!


ИННА
Итак, начнём, как положено, с младших по званию. Самуил Аронович Лурье (писавший так же и под псевдонимом «Гедройц») не добьётся громкой писательской славы, но авторитет заработает безоговорочный. Понятно, что и статья в Википедии…


ВСЕ
Где? Где?


ИННА
В Большой Советской Энциклопедии ему таки будет посвящена. И довольно пространная. А вот Иосиф Александрович Бродский взлетит  повыше и получит, как Бунин, Нобелевку, а некоторые его стихи даже будут проходить в средней школе. Продолжать?


ВСЕ
Конечно!


ИННА
Наш оболтус Серёженька, опираясь на свой уникальный армейский опыт, напишет несколько сотен блестящих рассказов и станет самым читаемым русскоязычным писателем. Один Женя Рейн так и не встретится с птицей-удачей и пребудет до старости «другом Бродского».


БРОДСКИЙ
(с обидой)
Пол-на-я чушь! Уж скорее меня будут помнить как «друга Рейна».


ИННА
(пожимая плечами)
О-чень бла-го-род-но. Но – неверно. Ему быть вашим другом.


ЛЕВ
(чуть не плача)
А я?


Всё вокруг улыбаются и прячут взгляды.


ИННА
А вы, Лев Абрамович, таки купите «Волгу» с хромированным оленем на капоте. Ведь именно это – ваша главная цель в изящной словесности?


Бродский, Лурье и Довлатов хихикают. Альтман отворачивается к окну, пытаясь скрыть слёзы обиды. Вдруг раздаётся пронзительный телефонный звонок. Довлатов тут же делает стойку.


ИННА
(ехидно)
Нет, Серёженька, это межгород. А значит – про мою душу.


Выходит в прихожую.


БРОДСКИЙ
(себе под нос)

                Но так скучать, как я теперь скучаю,
                Бог милосердный людям не велел.



                ГЛАВА ТРЕТЬЯ
   

I

Как только хозяйка моя переговорила по межгороду (звонила её сестра Нина из Ташкента), раздался ещё один звонок – дверной, и уже свыкшийся с ролью привратника Альтман впустил к нам в трёхкомнатную целую свору названных гостей, после чего всё, как говорится, заверте…

Ну, а потом – часов через восемь – когда те из пришедших, кто собирался спать всё-таки дома, принялись потихоньку отчаливать, а остальные – напротив – загуляли и зашумел по полной, отвальная подошла к своей кульминации, описывая которую мы с моим помогайлой поневоле впадаем в жестокий ступор.

Понимаешь, читатель, любую пьянку очень трудно описывать не сатирически. Тем паче – богемную пьянку эпохи так называемого «развитого алкоголизма». Пили все эти люди безудержно и до поросячьего визга.

А, между тем, часть этих пьяниц в наше время проходят как «гордость России» и увековечена в памятниках и мемориальных досках. Так как же нам совместить описание их, мягко говоря, неблаговидного бытового поведения с их же вкладом в отечественную культуру?

Задачка не из простых.

Но мы с моим негром, посовещавшись, решили, читатели, так: мы не будем ни заливать всё мною увиденное академическим лоском, ни впадать в противоположную крайность («весь мир, мол, бардак, а все бабы, мол, – тёти»).

Что вижу,  то и пою, ничего не приукрашивая и не додумавая.


                II

Итак, где-то часов через восемь та часть гостей, что собиралась спать дома, начала потихоньку рассасываться, но девять десятых нагрянувших ни уезжать, ни спать не собирались, а стали, напротив, активно шуршать купюрами насчёт покупки ночной водочки у таксистов.

Кроме Инны Михайловны среди двух-трёх десятков гостей была одна-единственная женщина – начинающая поэтесса Анна Петровна Бунина, над которой литературные гении сперва потешались («Встаёт на Западе румяный царь природы» и т. д.), а ближе к полуночи стали безудержно льстить, пытаясь добиться любви и дружбы. В описываемое нами мгновение – без пятнадцати час – Анне Петровне безудержно льстили: Альтман, Лурье, Ефимов и ещё один – никому не известный и по этой причине особенно шумный – Великий Писатель Земли Русской. И вот когда упомянутый выше ВПЗР обрушил на Анну Петровну стихи Гумилёва, выдавая их за свои («Я злюсь, как идол металлический среди фарфоровых игрушек»), до стоявшей неподалёку Инны Михайловны вдруг донёсся неподражаемый баритон Сергея Донатовича. Баритон разговаривал по телефону в прихожей, а с кем – догадаться было нетрудно. 

Гм-гм-гм…

Из уважения к одному из лучших русских стилистов произнесённый им в ту ночь монолог мы воспроизводить здесь не будем и ограничимся кратенькой констатацией того факта, что та возвышенно-романтическая ахинея, которую выдал тогда влюблённый Сергей Донатович, украсила бы дневничок любой семиклассницы. Однако хозяйка моя, услыхав что-то вроде: «Будь хоть памятью, будь хоть облаком, будь хоть отзвуком, только – будь!  Бесценная Аська, я готов целовать следы твоих ножек на мокрой траве!» – итак, услышав  такое, хозяйка моя восхищаться не стала и ответила, как бы сказал последний советский генсек, ассиметрично: а именно – подошла к Льву Абрамовичу Альтману и страстно поцеловала его в губы.

И вот именно в эту минуту из прихожей пришёл завершивший беседу Сергей.

– Ой, извини, дорогой, не сдержалась! – прошептала Инна Михайловна при виде Довлатова. – Страсть есть страсть, и ты меня в этом, наверное, должен понять. Я чего ведь хотела тебя попросить, как всё-таки не чужого человека: мы с Львом Абрамычем сейчас пойдём в спальню и пребудем там, видимо, до утра, а ты уж, Серёж, проследи, чтобы пьяные гости тут дом не спалили. Договорились, Серёженька? Ну, а ты, казанова – повернулась она к ничего не понимающему Льву – я надеюсь, сейчас подтвердишь справедливость поговорки, что трухлявое дерево в сук растёт?

И буквально схватив Льва Абрамовича за руку, она и действительно потащила его в спальню.

Ну, а Довлатов, печально вздохнув, после маленькой паузы присоединился к конкурсу миннезингеров, добивавшихся благосклонности Анны Петровны.


                ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ