Струна

— Долго же вы запирались, — сказал Корин, стряхивая с плаща дорожную пыль. — Пять лет и ни одной внятной демонстрации. Я терпел. Страна терпела. Теперь хватит.
Лавр стоял у стола, на котором лежали разношерстные вещи: лист нержавейки, пачка старых газет, груша с потемневшим боком, ножнички детские, моток проволоки. В воздух стоял запах кофе из старой турки. Он поднял глаза, усталые, внимательные, и усмехнулся.
— Вы пришли ровно в тот день, когда я сам хотел остановиться, — произнёс он. — И вот вы, как лопата, копнувшая до корней, не даёте.
— Лавр, — мягкость в голосе Корина казалась издевательской, — покажите.
— Хорошо, — сказал Лавр. — Но вы должны слушать, не только смотреть.
Он достал из ящика плоский футляр, похожий на обложку от нот, только тяжелее. Внутри — катушка, не крупнее ладони, на ней намотан узкий блестящий жгут; казалось, оптоволокно, но оно не то чтобы светилась — скорее, впитывало свет, прятало его в себе. На запястье Лавра был закреплён маленький блок, похожий на медный браслет с застёжкой. Он щёлкнул тумблером. Где-то глубоко, в корпусе, заурчало.
— Это — Струна, — сказал он. — Она длиннее города, если размотать. Но главное не длина.
— Главное — что? — Корин стоял уже почти вплотную, в пальцах играла ручка.
— Главное — как её держать. — Лавр взял свободный конец, затянул между пальцами так, что сверкнула тонкая полоска. — Если натянуть, она твёрдая. Если ослабить — живая.
Он коснулся листа стали. Не ударил, не провёл с усилием — просто повёл рукой, будто рисовал линию на мокром стекле. Сталь раскрылась чисто, граница получилась гладкой. Ни скрежета, ни искры. Лист разделился надвое, и половины разошлись.
— Если это всё, — начал Корин, но голос сорвался. Он взял разрезанный край, потрогал, разглядел, как линия ровна. — Хм. Сколько кВт вам нужно? Сколько людей обучить?
— Энергии — немного, — сказал Лавр. — Главное — рука. Вот, посмотрите. — Он отпустил натяжение, и Струна уступила, стала мягкой, как шелк на ветру. — Её можно держать по-разному. Например, так.
Он обвёл грушу. Струна тонко зажурчала, охватывая плод, и подняла его в воздух, без царапинки, без следа. Лавр вытянул руку, и груша, как спутник, плавно описала круг и легла Корину на ладонь.
— Это простое, — сказал Лавр. — И то, и другое. Разделить и удержать. А теперь — третье.
Он положил на стол моток проволоки. Быстрым движением оплёл его Струной, и проволока, как будто вспомнила, что она пластичнее, чем была, сложилась в аккуратную спираль, потом в решетку. Лавр едва заметно прикасался — чуть направлял, задавая темп.
— И это? — спросил Корин. — И это дело рук одной вещи?
— Рук и правила, — сказал Лавр. — Струна — не предмет. Это грамматика. Мы привыкли, что мир — существительные. А тут глагол. Включив её, я задаю падежи всему вокруг. То, что раньше было крепким, становится послушным. То, что было нежным, не рвётся.
Корин молчал. Он смотрел уже не на девайс, а на Лавра.
— И что вы сделаете с этим глаголом? — спросил он негромко. — Подвесите фрукты? Порежете сталь на сувениры? Мы не музей. Мы — на границе. Там, за рекой, люди не слушают ваши лекции. Они идут колоннами. У них есть вещи, на которые у нас нет ответа. А вы тут научились резать железо как масло… Вы понимаете, что это такое?
— Понимаю, — ответил Лавр. — Потому и не показывал. Я делал это для руки землекопа и для хирурга. Это может заменить много грубой работы. Мы можем без вибрации и ударов разобрать дом, не разрушив соседний. Мы можем вытащить осколок из тканей, не трогая лишнего. Мы можем связывать волокна там, где раньше получалась только рана. Я мечтал, что это будет инструмент мира.
— Выбирают люди, как пользоваться вещами, — сказал Корин. Он говорил спокойно, но плечи у него были напряжены. — И чтобы люди выбрали правильно, иногда достаточно показать, что мы умеем. Мы не обязательно будем рубить ими на площади. Мы просто скажем: у нас есть это. И никто не рискнет.
— Вы верите в угрозу-как-лекарство, — произнёс Лавр. — А я знаю, как устроена зависть. Стоит мне вынести это наружу, и за месяц оно будет у всех, кто хоть чуточку умеет повторять. От копии до копии — и что вы тогда скажете? Что наша угроза станет общей? Что никто не рискнет? А рискнут все. Слишком легко и приятно резать ровную линию. Слишком соблазнительно.
— Вы преувеличиваете.
— Нет. Я слишком хорошо знаю людей. Мы придумали рычаг, и сразу стали передвигать камни, но с тем же рычагом стали ломать шеи. Мы придумали клавишу, и на ней играют колыбельные, но на ней же рассчитывают выстрелы. Мы называем это прогрессом, пока не видим счет на экране.
Корин помолчал, глядя на половинки стали, потом снова перевёл взгляд на Струну.
— Вы серьёзно думаете, что спрячете это? — спросил он. — В подвале? Под замком? Мы же не дураки. Мы понимаем: в мире нет таких вещей, которые можно закрыть навсегда. Кто-нибудь другой додумался бы завтра. И придёт к нам с этим, и тогда уже нам нечем будет ответить. Лавр, я не чудовище. Я не хочу моря крови. Я хочу, чтобы наш город оставался городом. Чтобы наши дети ходили в школу, а не в армейской колонне. Это наша работа.
Лавр улыбнулся.
— А моя работа — не дать миру провалиться в привычный капкан: придумать — обрадоваться — раздавить. Вы говорите, кто-нибудь другой додумался бы завтра. Возможно. Но это — моя катушка. Я знаю её особенности и я знаю её слабости. Я могу сделать её безопасной. Или уничтожить.
— Уничтожить? — повторил Корин. — Это уже похоже на саботаж. Это… — он запнулся, подбирая слово, и осёкся. — Не будем.
— Давайте называть вещи своими именами, — спокойно сказал Лавр. — Вы хотели бы, чтобы я наладил производство. Вы хотите инструкции, чертежи, список комплектующих и режимы. Вы хотите контроль над поставками. Вы хотите — даже если не признаетесь себе — стать человеком, который держит в руке узел, к которому подтягиваются все остальные.
— Я хочу, чтобы нас не уничтожили, — резко ответил Корин. — У вас выработалась привычка видеть в каждом практическом шаге символ. В словах удобно плавать. Война не терпит слов, она любит соотношения. Смотрите: у нас — Струна. У них — нет. Это соотношение. Мы объявляем: у нас — Струна. У них — страх. Это соотношение. И они остаются у себя, а мы — у себя. Вы готовы поставить под угрозу город ради своей совести?
— Моя совесть — не идол, — сказал Лавр тихо. — Это просто прибор, как фонарик в тёмном подъезде. Он слабый, он слепнет. Но если его выключить, будет ли легче идти по лестнице? Вы не поскользнётесь? Вы говорите о соотношениях… Хорошо. Посмотрите на другое соотношение: чем мощнее инструмент, тем ниже порог дисциплины, который нужен, чтобы им воспользоваться. Молоток требует некоторого усилия в руке, а Струна — только слегка щёлкнуть. Точно так же идеи: чем проще лозунг, тем быстрее слетают тормоза.
— У вас нет права решать в одиночку, — сказал Корин уже холодно. — Вы — сотрудник, а не мессия. Я прошу вас не как чиновник. Я прошу вас как коллега. Отдайте. Мы воспользуемся аккуратно. Мы создадим правила. Я подпишу постановления. Мы обучим операторов. Мы ограничим число устройств. Я обещаю.
Лавр улыбнулся — этот вид улыбки обычно бывает у человека, который решил стоять на своём, но старается не обидеть.
— Правила по-настоящему работают только для тех, кто их придумал, — сказал он. — Дальше начинается практика, а практика любит краткий путь. Я вывел одну формулу: этот мир слишком удобен, чтобы отказывать себе. Струна — как слово «можно». Сколько раз оно прозвучит — столько раз оно будет использовано. Поэтому у меня есть только один способ вас спасти — и меня тоже.
Он снял браслет. Пальцы его дрожали, и, может, не от страха. Положил катушку на стол. Перевёл тумблер в режим, который Корин ещё не видел. На корпусе вспыхнула красная точка.
— Что это? — спросил Корин.
— Я заложил в неё программу самоуничтожения, — сказал Лавр. — Как только последовательность совпадёт, она расплавит собственную жилу. Она забудет свою форму. Её не восстановить по обломкам. Вы ничего не получите.
Корин протянул руку.
— Не делайте, — сказал он.
— Другого выхода нет.
— Есть, — сказал Корин, и до этого момента в его голосе не было ничего личного, а теперь появилось. — Вы вообразили себя хранителем. А вы — механик. Я не дам механикам решать судьбу людей. Я раньше думал, что вы просто нерешительный. Теперь вижу — вы опасны.
Движение было быстрым. Он потянулся не к тумблеру — к свободному концу. У Корина рука была большая, пальцы сильные. Он ухватил Струну, как Лавр — минуту назад, под нужным углом. И у Струны, как у всякого, что умеет быть разным, оказалось два режима в одной точке.
— Отпустите, — сказал Лавр.
Но Корин уже знал, как держать. Он натянул. Струна встала.
— Простите, — сказал он.
Лавр успел сделать полшага, и этого хватило, чтобы удар пришёлся не туда, куда наметил Корин. Не по горлу. По плечу. Лёгкий звук — как когда натянутую леску сдвигаешь по краю фляги. Рубашка разошлась, кожа под ней — тоже. Лавр качнулся, но не упал. Он схватил катушку, сжал, пытаясь сломать, перекусить пальцами. Катушка была крепче.
— Не вынуждайте, — сказал Корин, уже хрипло. — Не ради меня. Ради всех.
— Ради всех — тем более нельзя, — сказал Лавр, и в голосе его вдруг проступило упрямство мальчишки, делающего поделку, которую взрослые хотят отнять.
Корин сделал шаг, второй. В ближнем бою говорят, что главное не мускулы, а решение. Он решил. Струна прошла там, где кожа тоньше. Лавр упал, словно в кресло, только кресла за спиной не было. Он смотрел на Корина без упрёка. Так иногда смотрят те, кто успел понять исход и больше не сопротивляется.
Катушка сползла со стола на пол и, ударившись, щёлкнула. Красная точка замигала. Щёлк — щёлк — щёлк. Корин поднял её. Струна ещё была натянута между его пальцами. Он представил, как это будет — сплетённые рукава, ленты, новые цеха, рабочие в белых халатах. Представил, как первый урок в школе труда: «Дети, это — Струна. Взял — держи правильно. Не держишь — она режет тебя». И представил ещё — колонны на мосту, лозунги, вежливые объяснения, парад. Любая вещь хотела пойти в народ. Людям нравятся простые дуги: от изобретения — к славе, от демонстрации — к власти.
Так легко было себя убедить, что всё это — ради добра. Он почти поверил.
— Вы… — сказал Лавр, едва слышно. — Вы думали, что остановите других этим?
— Я думал… — Корин выдохнул. — Что успеем раньше.
Лавр закрыл глаза. Корин, не зная зачем, осторожно положил катушку на стол. Красная точка горела ровно. Он посмотрел на руки. Капля на запястье. Он услышал, как где-то в коридоре уронили металлический поднос. Жизнь не прерывалась.
Там, где лежал Лавр, оставался след. Корин понял: никакие постановления не помогут забыть этот момент. Но он прогнал эту мысль как недосмотр охраны: посчитали, исправили, ждём следующего отчёта.
— Придётся идти до конца, — сказал он вслух. — А начал — я.
Ему вдруг захотелось назвать это словом — не героическим и не высоким. Программисты любят считать от нуля, военные — от единицы. Корин тихо произнёс:
— Единица.
Он поднял катушку, настроил тумблер, нажал клавишу, о которой говорил Лавр. Красная точка погасла и тут же вспыхнула иначе — ярче, как короткая вспышка камеры. Струна нагрелась, стала дряблой. Она перегорела легко, без шума. Её можно было бы спутать с синтетической ниткой, если не знать, что она делала минуту назад.
Корин сунул катушку в карман. Он посмотрел на стол, на разрезанный лист, на аккуратную решётку. Всё это очень убедительно. Всё это очень опасно. В коридоре послышались шаги. Корин, на секунду замерев, представил, как будет объяснять. Как напишет рапорт. Как запустит комиссию. Как начнёт проект заново, уже по-своему, с другими инженерами, с надзором и подписями. Его отличало от фанатика только одно: он любил порядок. А порядок любит, когда у каждой вещи есть номер.
Он оглянулся ещё раз на Лавра.
— Прости, — сказал он так, будто Лавр ещё мог его услышать. — Ты хотел как лучше. Я тоже.
Но в этом слове «тоже» не было примирения. Это была точка отчёта. Кто-то скажет потом — так и должно было случиться. Кто-то — что иначе и быть не могло. Кто-то — что вина разделяется поровну. Истина не любит резких оценок, как Струна — резких движений. Но кому теперь есть дело?
Корин открыл дверь и шагнул наружу. Смеркалось. Освещение на лестничной площадке мерцало, то ярче, то тусклее. Внизу кто-то звал по имени дежурного. С улицы доносился шум автомобилей. Город был тем самым городом, ради которого стоило всё это затевать. Или, по крайней мере, так ему казалось.
Струны больше не было.
Но глагол остался. И он требовал продолжения.