Возмездие

Англичане пишут слова «Я» и «Бог» с большой
буквы, но «Я» — с несколько большей, чем «Бог».
Пьер Данинос

ПРОЛОГ

1861 год. Константинополь

Июльское солнце палило нестерпимо, проливая потоки своего огненного вдохновения на пыльные улицы Константинополя. Здесь, в припортовых кварталах Города с миллионом лиц, было многолюдно. Грузчики с тюками и коробками на широченных плечах, разносчики сладостей, продавцы восточных специй, мальчишки-водоносы… Всё смешалось в пёстром, гомонящем водовороте.
Кривые чинары не давали достаточно тени, редкие праздные прохожие стремились поскорее скрыться под паланкинами многочисленных кофеен и чайных, чтобы в относительной тени насладиться ароматами изысканных напитков. Со стороны причалов доносился грохот портовых кранов, скрип талей, запах свежей рыбы из торговых кварталов, расположившихся прямо возле причалов, и стойкий аромат просоленной морской волной пеньки канатов.
Мужчина в строгом длинном, не по погоде, сюртуке широкой пружинистой походкой уверенно двигался в этом людском водовороте по направлению к гавани. На голове его изящно сидел картуз, столь любимый британскими докерами, в левой руке была трость с костяным набалдашником в виде головы змеи, а в правой незнакомец крепко держал дорогой светло-коричневый саквояж отлично выделанной крокодиловой кожи. Судя по тому, как слегка напрягалась кисть, его держащая, саквояж имел приличный вес и слегка эту самую руку оттягивал.
Узкие брюки, достойные лондонского дэнди, и лакированные лёгкие штиблеты довершали гардероб незнакомца. В целом же облик его слегка контрастировал с окружающей обстановкой, но Константинополь уже настолько привык быть «гаванью мира», куда стекаются бродяги со всего света, что никто и не обратил особого внимания на человека, просто следовавшего через портовые кварталы куда-то по своим делам.
Незнакомец спешил. Это было почти незаметно для окружающих, но то, как он легко скользил в толпе к одному ему видимой цели, при этом умудряясь ни с кем не столкнуться, никому не оттоптать ноги, никого не толкнуть в зловонные лужи, в изобилии покрывающие местные мостовые, выдавало в нём человека опытного в местных реалиях, прекрасно знающего порт и город и умеющего отлично ориентироваться в путанице улочек и переулков, громоздящихся друг на друге домиков и лавчонок, дворов и подворотен.
Незнакомец уверенно следовал своим путём и не обратил внимания, что следом за ним почти незримой тенью следует оборванный мальчишка, смуглый и чумазый, как и большинство его сверстников в порту. И только внимательны наблюдатель мог бы заметить, что чумазость эта была нарочитой: грязь и сажа были тщательно размазаны парнишкой по лицу и рукам, делая его практически неузнаваемым для знакомых глаз. Босые ноги старательно лупили дорожную глину, он умудрялся проскальзывать между громадных повозок, как гибкий вьюн, и при этом шарахался от здоровых собак, лениво валяющихся в придорожной пыли и высунувших от жары длинные розовые языки. Где-то он нырял в проходные дворы, иногда сворачивал в узкие переулки, где крыши домов практически сходились на высоте третьего этажа и закрывали белёсое полуденное небо. Но неизменно после каждого из таких кажущихся хаотичными манёвров, мальчишка оказывался несколько позади щеголеватого незнакомца, но обязательно в пределах прямой видимости.
И несмотря на то, что «щёголь» пару раз, словно бы невзначай, оглядывался, бросая на окружающих цепкий взгляд, юный следопыт постоянно выпадал из его поля зрения, то слившись со стеной харчевни, то укрывшись за кустом шиповника.

Портовые ворота были распахнуты, по сторонам громадной металлической арки, облокотившись на длинные английские ружья, уныло дремали два охранника из портовой стражи. Потоки людей втекали в ворота и изливались из них, где-то в стороне, покачивая громадными мачтами с зарифленными парусами, ждали своих пассажиров или освобождались от груза в трюмах корабли со всего Средиземноморья.
Незнакомец уверенно направился к барку с чёрными, как смоль, бортами, орудийные порты которых были закрыты люками. Суета на шканцах говорила о том, что корабль готовится к скорому отплытию: матросы уже расчехлили паруса и готовились по команде распустить их. На капитанском мостике расхаживал с трубкой в руках умудрённый годами шкипер в выцветшем камзоле, неряшливый парик его украшала треуголка матроса флота Её Величества, британский флаг лениво колыхался на флагштоке, на юте.
Незнакомец махнул рукой, не особенно надеясь на то, что шкипер его заметит, но тот вдруг неуклюже приподнял треуголку, кивнул тяжёлой головой. Незнакомец ускорил шаг и не заметил, как мальчишка с гибкостью виноградной лозы скользнул к нему, пристроившись за спиной, сунул руку за пазуху… Сверкнул ледяно необычный длинный кинжал…
И в этот момент кисть мальчугана перехватила крепкая смуглая рука. Здоровый араб захватил его крепким захватом, аккуратно вывернул руку, успел подхватить выпавший нож до того, как он звякнул о землю. Мальчишка не успел даже вскрикнуть от боли — сильная ладонь запечатала ему рот.
— Не время, бача , не время… Пусть идёт.
И ухватив парнишку покрепче за шкирку потащил его в сторону от барка.

А незнакомец даже и не заметил готовившегося на него покушения, проследовал до брошенных с палубы сходней, вытащил из-за обшлага сюртука листок подорожной и протянул грустящему у трапа суперкарго. Тот, больше смахивавший на подельника Кидда или Моргана, нежели на подданного Её Величества английской королевы, подорожную едва пробежал глазами, низко поклонился будущему пассажиру и вернул бумагу, знаком предложив проследовать на борт.
Незнакомец кивнул и неспешно проследовал на палубу, распахивая объятия навстречу спускавшемуся с мостика капитану.

Мальчик плакал. Слёзы лились потоками, он размазывал их по чумазым щекам, отчего они пошли сажевыми разводами. Араб поставил перед ним глиняную кружку с шербетом и блюдо с пастилой. Она была особо хороша в этой закусочной. Себе он ничего не заказал, только попросил у хозяина пару чистых платков и миску воды.
— Ты почему остановил меня, дядя Али? — сквозь слёзы не спросил, а простонал мальчишка. Араб усмехнулся, поправил на выбритой наголо, словно бильярдный шар, голове, тюрбан,
— Освободи душу, Анис . На Востоке говорят: «Камнями, упавшими с души, мостится дорога к счастью». Сейчас не время для мести. Ты юн и горяч, совсем ещё мальчик. Но я понимаю твою душу. Поверь мне, пройдёт совсем немного времени, и ты встретишься со своим врагом вновь. Но тогда уже сила будет на твоей стороне, как и холодный разум, и железная воля. И наступит час мести.
Анис поднял на Али враз высохшие глаза, похожие на две влажные сливы:
— И ты мне поможешь?
— И я тебе помогу. А сейчас, давай, я отведу тебя к матери. Ты ей сейчас очень нужен.
Араб потрепал мальчугана по голове, тяжело поднялся с плетёного стульчика, потянул за собой Аниса. Тот доверчиво ухватил его за руку, и они направились вниз по кривой улочке, туда, где в сиреневой дымке проглядывала ажурная вязь минаретов.

Часть 1. Туманы Альбиона

Глава 1. «Призрак Сохо» и серьга с аквамарином

«Лондонские туманы не существовали,
пока их не открыло искусство».
Джон Гроумен, городской обыватель

1871 год. Осень. Лондон.

Старший инспектор Скотленд-Ярда Джонатан Гилберт надвинул поплотнее шляпу и с тоской выглянул в замызганное грязью мутное окошко кэба. Снаружи стоял промозглый лондонский вечер с характерным для конца октября унылым дождём. Выбираться из пролётки категорически не хотелось, тем более, что там, за пеленой ливня, его ждала не чашка тёплого чая с ароматной ватрушкой от миссис Пигги, к которым он привык за последние несколько лет на съёмной квартире, а хладное тело очередного убиенного бедолаги, о чём час назад сообщил по телеграфу обнаруживший его местный констебль. Вздохнув и мысленно попросив Господа, чтобы младший инспектор Доббс уже был на месте, Гилберт решительно нажал ручку двери и распахнул её.
Холодные потоки ливня тотчас же намочили кашне, полезли за шиворот, что убило и без того паскудное настроение окончательно.
— Эй, любезный, — крикнул старший инспектор Гилберт в сторону размытого силуэта кэбмена, едва видимого на облучке, — подождите меня. Я буду где-то через полчаса.
— Как вам будет угодно, мистер, — прошелестело из-за серебристых струй, едва подсвеченных неблизким масляным фонарём. Здесь, в Сохо, определённо, экономили на уличном освещении. Оттого и убийств здесь на порядок больше, чем в остальных районах.
Гилберт кивнул и опрометью бросился к распахнутой двери парадного, возле которой застыл констебль в брезентовой накидке. Завидев начальство, он молодецки отдал честь, инспектор только рукой махнул и нырнул в дверной проём.

Квартира оказалась на втором этаже, но Гилберт по привычке поднялся ещё на этаж, внимательно осмотрелся, потрогал массивный амбарный замок на чердачной двери, отметив что тот весь в пыли и давно не пользован. Потом, тщательно стряхнув с плаща и шарфа капли дождя, выколотив о кулак котелок, инспектор толкнул дверь в искомую квартиру, которая была полуоткрыта, и откуда доносился приглушённый сонм мужских голосов.
В тёмной прихожей стоял спёртый воздух, и Гилберт поспешно надвинул на нос свой знаменитый клетчатый шарф. Почему-то вспомнились сразу годы «Великого зловония» . Ситуация с той поры кардинально поменялась, но тот невыносимый смрад инспектор не мог забыть и по сию пору…
Походя, Гилберт отметил весящий на темной от времени вешалке потрёпанный сюртук, помятый, не первой свежести, котелок, ещё пару каких-то столь же неприглядных предметов одежды. Трость с костяным набалдашником в форме змеи — вещь, несомненно, весьма недешёвая, резко контрастировала со всем остальным обликом квартиры. Инспектор взял трость, внимательно рассмотрел набалдашник. На нём змея, по всей видимости — кобра, обвивала земной шар. Странный символ, если не сказать — страшный. Инспектора отчего-то передёрнуло. Он повертел трость и, отметив небольшую щель между навершием и телом трости, слегка потянул его в сторону. Из трости со поистине змеиным шипением поползло сверкающее жало тонкого длинного клинка… Гилберт торопливо, словно кто-то мог это заметить, где-то даже воровато задвинул клинок в странные ножны.
— Ну и ну, — он сдвинул котелок на затылок и вытер мгновенно вспотевший лоб. — Что-то мне подсказывает, что тут мы застрянем надолго.
В этот момент клетчатая занавеска на двери в гостиную откинулась и в прихожую заглянула вечно насмешливая рыжая рожа инспектора Сэмюэля Стэнтона. Завидев начальство, он лихо подмигнул и выпалил:
— Господин старший инспектор, мы здесь!
— Вижу, — буркнул Гилберт, тщательно вытирая ноги о коврик. С омерзением отметил, что успел-таки вляпаться во что-то в меру зловонное по дороге. — Почему вешалку не осматривали?
Стэнтон нарисовался в двери полностью и, извиняясь, развёл руками:
— Не успели, сэр… Здесь было столпотворение, только минут десять назад констебли вытолкали отсюда взашей последнего журналиста… В прихожей яблоку некуда было упасть. Мы старались не допустить их на место преступления, сэр… Там и так всё запутанно.
— Понятно, — старший инспектор Гилберт решительно шагнул в гостиную. Стэнтон, пропустив вперёд себя начальство и подмигнув кому-то в зале при этом, проследовал за ним.

В комнате действительно было — не протолкнуться. Пара констеблей, доктор Чейни из соседней клиники, старина Дэн Чейни, которого в любое время дня и ночи тащили на место преступления инспектора всех окрестных участков, пользуясь его добротой и покладистостью. Вот и сейчас его увенчанная лысиной голова склонилась над телом, распростёршимся посередине гостиной.
Пара стульев были отброшены, словно бы тут был небольшой кулачный поединок, стол был явно сдвинут в сторону окна, об этом свидетельствовал смятый ножкой ковёр на полу. Горшок с геранью, видимо сбитый с подоконника, на выдержал столкновения с паркетом, отчего земля разлетелась веером по полу, а сам цветок закатился с остатками горшка куда-то в дальний угол комнаты. На плохо выбеленных стенах темнели какие-то картины или картинки, разобрать вот так, с лёту, было сложно, и Гилберт решил идти по порядку.
Он не успел и слова вымолвить, как доктор Чейни оторвался от созерцания убиенного, поднялся и повернулся к нему.
— Убийство, мой дорогой Джонатан, несомненное убийство, с чем тебя и поздравляю. Здравствуй, приятель, давно не виделись.
Гилберт вяло пожал протянутую крепкую ладонь эскулапа.
— Привет, Дэниел, тоже рад встрече. Обстоятельства забросили вот в твои края. Просто сегодня пришлось задержаться в управлении, где меня и поймала телеграмма вашего констебля. Не сомневаясь в твоём диагнозе, хотелось бы услышать о причине кончины этого, по всей видимости, достойного горожанина.
Чейни развёл пухленькими ручками и широко улыбнулся:
— Банальная поножовщина, мистер старший инспектор. Была драка, о чём свидетельствует погром в помещении, потом потерпевшего ударили в область сердца необычно узким и длинным ножом.
— Этим? — Гилберт протянул доктору трость, одновременно обнажая притаившуюся в ней шпагу. Доктор с неподдельным интересом склонился над необычной тростью, внимательно пригляделся к клинку. Потом с досадой распрямился, снял с носа и тщательно вытер носовым платком пенсне, повесил его на золотой цепочке над карманом жилетки, покачал головой:
— Вещица, без сомнения, интересная, я так полагаю, что на основании её вы, старший инспектор, сделали вывод о том, что её обладатель был достойным членом общества?
Гилберт, чуть склонив голову и слегка прищурившись, молча наблюдал за доктором. Потом коротко спросил:
— А что, доктор Чейни, у вас есть сомнения?
В глазах доктора появился лукавый блеск.
— Позвольте взглянуть?
Гилберт протянул ему странную трость. Чейни осторожно принял её, медленно вытянул сверкающий клинок на полную длину. Она оказалась не менее двух футов  — по всем параметрам настоящая шпага или дага. Чейни повертел клинок так и сяк, внимательно осмотрел с обеих сторон. Покачал головой.
— Убивали не этим, однозначно. Никаких следов крови. Да и порез на теле совершенно от другого оружия, хотя тоже странный. Впрочем, мистер старший инспектор, посмотрите сами.
Он отступил на шаг, давая доступ к лежащему посреди комнате телу.
— Мужчина, — продолжал комментировать доктор, — примерно сорока пяти-пятидесяти лет от роду, европеец, скорее всего, даже англичанин. Одет явно не по району, не нищий, хотя и с претензией казаться таковым. На тыльной стороне левой ладони татуировка — маленький якорь, из чего можно сделать поспешные выводы о принадлежности несчастного к славному морскому братству.
Стэнтон, уже давно изнывавший от любопытства, наконец учуял паузу и вставил свои пару центов в общую беседу:
— Доктор, а почему вы уверены, что он не моряк? По виду, так всё вполне возможно…
Гилберт усмехнулся:
— Сэм, наш док имеет в виду, что ладони потерпевшего никогда не видели сурового ручного труда. А морская служба, сами понимаете, откладывает определённый отпечаток. Более того, — старший инспектор наклонился над телом, внимательно осмотрел кисти рук, предплечья пострадавшего, для чего пришлось засучить рукава недешёвой батистовой сорочки, контрастировавшей со всем обликом это дешёвой квартиры, — кроме якоря на руках его больше нет вообще никаких отметин, что странно для человека морской профессии, не так ли?
— Пожалуй, — смутился Сэм, потирая затылок. — Да и одежда у него не для припортовых забегаловок, отнюдь…
— Именно, — воскликнул доктор. — Это, судя по сорочке и панталонам, даже не младший поверенный в какой-нибудь заштатной конторе. Смотрите внимательно!
Гилберт отошёл на шаг и, заложив руки за спину, с принялся наблюдать, как доктор с элегантностью фокусника, извлекающего из цилиндра кролика, доставал из многочисленных карманов и карманчиков в одежде убитого табакерку, несомненно — золотую, с непонятной монограммой, потемневшие от времени часы на массивной, тоже золотой цепочке, пару батистовых носовых платков, чисто выстиранных и отглаженных, как у настоящего джентльмена. В потёртом, но дорогом бумажнике буйволовой кожи нашлись несколько десятков фунтов и, в потаённом кармане, даже пара гиней! Невероятное богатство для постоянного обитателя столь непрезентабельного района, как Сохо.
— Ботинки, — словно бы про себя отметил Гилберт, но младший инспектор тут же подхватил:
— Добротные, такие привозят обычно из Нового Света… Видно, наш господин много путешествовал, на то указывает и его обветренное лицо, хотя по всему видно, что жертва скорее заседала в Палате пэров, нежели лазала по шканцам фрегата или корвета. И посмотрите, господа, какие у него сильные руки…
— Кто же ты, таинственный незнакомец? — словно бы ни к кому особенно не обращаясь, пробормотал доктор Чейни.
— Это мы, несомненно, скоро узнаем, — потёр ладони Гилберт. Обернулся к окружающим: только теперь он заметил, что в комнате, кроме Сэма и Дока, столпилась куча народу! Пара констеблей из соседнего участка, одного, походе, инспектор знал в лицо, привратник, здоровый мужчина шести с лишком футов ростом, с квадратным, обрамлённым шотландской бородкой красным лицом записного алкоголика в грубом сюртуке и со смятым котелком на голове. Рядом с ним на труп глазели двое подростков, как указал Сэм — именно они нашли тело. Подробностей он не сообщил пока, но и без них к подросткам у Гилберта тут же возникло множество вопросов. Например, какого рожна они делали поздно вечером в чужом доме, в чужой квартире. В уголке мелькала тщедушная фигурка мистера Добкинса, местного домовладельца, за которым тут же послали констебля, и вот теперь он маялся в ожидании не очень-то удобных вопросов относительно своего постояльца.
И они последовали.
— Мистер Добкинс, — старший инспектор отлично чувствовал внутренние вибрации домовладельца и решил сыграть именно на этом. — Подскажите нам, каким образом вы оказались столь неразборчивым в отношении своих жильцов? Пускаете на постой кого попало, понимаешь ли… Потом нам расхлёбывать такие вот разборки. М-м?
Мистер Добкинс мгновенно стал белее белёных стен, стянул с головы кожаный картуз, вроде тех, что обычно носят рабочие фабрик и заводов, стал нервно мять его в сложенных ладонях.
— Мистер старший инспектор… Сэр… Уверяю вас, это был вполне себе достойный джентльмен. Да, он снимает… снимал эту квартиру последние полтора года, но при этом ни разу не позволил себе задержать квартплату и не разу не попросил её снизить хотя бы на пенни! Гостей не водил, здесь не устраивал оргий… Даже знаете, инспектор… сэр… Мне кажется, что он жил где-то ещё, а сюда приходил исключительно в каких-то своих, тайных целях.
— Есть на то основания? — тут же поинтересовался инспектор Стэнтон. Добкинс затравленно глянул на него:
— Да, сэр, конечно, сэр… как-то раз я заскочил к нему за квартплатой в неурочное время…
— Что значит: неурочное?
— Это значит, что мы уговаривались платить регулярно в каждую вторую пятницу месяца, а это случился четверг, я проходил мимо и увидел свет в его комнате. А поскольку назавтра у меня была поездка в Солсбери, я хотел навестить матушку, то я решил, что с мистера Шелдона не убудет…
— Так его фамилия Шелдон? Я правильно расслышал? — вцепился в домовладельца как клещами Гилберт. Тот растерянно кивнул:
— Да, Роберт Шэлдон, сэр… Именно так он представился мне. Так и записано в домовой книге. Мне дозволено будет продолжить?
— Да, конечно, — старший инспектор положил записную книжку и карандаш в карман, весь обратился в слух. Фамилия убитого что-то ему говорила, только он не мог толком понять, что именно…
— Так вот… Я поднялся на этаж, дверь квартиры была приоткрыта, оттуда падал свет свечей. И доносились приглушённые голоса. Один я узнал сразу, он принадлежал мистеру Шэлдону. А вот второй слышал тогда в первый и последний раз.
— Они ссорились? — влез Сэм. Добкинс покачал головой.
— Нет, сэр… Скорее, Шэлдон что-то рассказывал вполголоса, а его собеседник слушал, время от времени вставляя ту или иную фразу, видимо, уточняя повествование. Подробностей я не разобрал, говорили уж слишком тихо, но я разобрал тогда только одно слово «кандюшмани;» …
— Странное слово… Иностранное наверное? — предположил младший инспектор. Гилберт пожал плечами. Повернулся к домовладельцу.
— Что было дальше?
Тот развёл руками:
— Да ничего, в общем-то, сэр… Я толкнул дверь, Шэлдон тут же вышел на звук. Я всё объяснил, не рассчитался без каких-либо оговорок. И аккуратно выставил меня прочь. Знаете, сэр, так незаметно, что я и не понял, что изгнан, осознал только тогда, когда оказался на лестнице, и дверь за мной защёлкнулась.
— Интересно, — Гилберт в свои «далеко за сорок» много повидал домовладельцев, но чтобы их вот так могли выставить из собственной квартиры… — Ну, хорошо… Кем, по-вашему, на самом деле является этот Шэлдон? Скупщиком краденого, карточным шулером, ночным грабителем?
Добкинс только плечами пожал:
— Да кем угодно, сэр… Вы с ним не общались, а вот мне приходилось регулярно, и, скажу я вам, ему палец в рот не клади… Такой и зарежет, не особенно задумываясь. И глазом не моргнёт.
— Точно, — неожиданно подал голос один из парней, те, что обнаружили тело. — Мы видели его пару раз на улице, у него походка…
— Что — походка? — ухватился Гилберт. Парень смутился.
— Не знаю, как это объяснить, сэр… Он шёл, словно бы перетекал… Скользил… Вы видели, как кошка переходит через лужи? Мягко перескакивает мелкие, огибает большие, но всегда движется по кратчайшей прямой. Так и он… Он ходил, словно большой кот…
— Кажется, я начинаю понимать, что этот малый имеет в виду, — наклонившись в Гилберту, шепнул ему на ухо Сэм. — Он описывает привычки тех, кто жил или воевал в горах или джунглях. Помните, мы видели с вам, как передвигаются кхампа… 
И старший инспектор вспомнил, как однажды им пришлось выезжать в поместье одного лорда, которому померещилось (как потом оказалось), что его обчистила челядь соседа, тоже лорда, кстати. И вот в охране потерпевшего были двое то ли индусов, то ли непальцев… Он их называл кхампа. И обоих полицейских поразило, как двигались эти телохранители. Они словно бы перетекали с места на место! Они струились по залу, глаз терял их из виду на пару мгновений, а они за это время успевали оказаться в любом месте, хотя бы и за спиной и лихо перерезать глотки любому. И они, определённо, были жителями гор.
Гилберт обратился к говорившему:
— Как тебя зовут, сынок? И заодно назови имя твоего приятеля?
— Том, сэр… А его Джонс…
— Джонс и Том, значится… Я не стану спрашивать, как вы оказались в квартире убитого первыми (парни растерянно переглянулись), меня волнует следующий вопрос. Ты вот сказал, что видели его пару раз на улицах Лондона… Где видели именно, когда, в какой обстановке и с кем?
Парни начали говорить наперебой, но старший инспектор поднял руку, а расторопный Сэм тут же отпустил каждому по подзатыльнику.
— Ты уже говорил, — ткнул пальцем Гилберт в Тома, — пусть он продолжит исповедь… Я жду, Джонс.
Долговязый Джонс, в отличие от своего приятеля, когда начинал говорить соло, то не страдал излишней велеречивостью, поэтому его пришлось направлять вопросами, из ответов на которые прояснилась следующая картина.
Таинственный Шэлдон любил прогуливаться в портовых районах, где собирались обычно выходцы со всех концов света. Общаться предпочитал, по преимуществу, в выходцами из Азии, то ли с арабами, то ли с индусами. Чтобы отличить одних от других у парней явно не доставало интеллекта, но они точно запомнили, куда именно захаживал покойный. Это была небольшая припортовая таверна в глубине угольных складов. По их собственному заявлению, парни сами туда захаживали время от времени, чтобы прикупить хорошего, но дешёвого табачку, но, как вполголоса прокомментировал Сэм, их интересовала, скорее всего, подпольная опиумная курильня. Таких в последнее время много расплодилось в портовых городах, а уж точно Лондон относился к их числу. В день убийства парни решили наведаться к Шэлдону, поскольку им показалось, что он ушёл из дома пораньше. Да и света в квартире не было… А когда поднялись на этаж, отметили, что дверь неплотно прикрыта. Рискнули и вошли. И увидели тело…
Подошёл Док и сообщил, что прикатили коронеры, и ему больше тут делать нечего. Старший инспектор Гилберт приказал констеблям переписать адреса всех присутствующих, а заодно и доставить в участок вещественные доказательства. А сам повернулся в Сэму:
— У меня тут возле дома кэб… Может заедем куда-нибудь поужинать? А то тётя Пигги что-то в последнее время не особенно балует меня своими знаменитыми пирогами.
— Я только за! — бодро подхватился Стэнтон, элегантно распахивая перед начальством квартирную дверь.

Трактир не блистал роскошью, но готовили здесь вполне прилично. Гилберт выбрал столик у окна, в стороне от основной массы посетителей и, главное, от барной стойки, к которой с постоянством прибойной волны подкатывали многочисленные завсегдатаи.
Себе он заказал жаркое, которое, как он знал, здесь умеют делать великолепно, Сэму — телятину в белом соусе. Стэнтон отбивался, ни в какую не желая оказаться на иждивении у начальства, но старший инспектор отлично знал, что жалования помощнику катастрофически не хватает, ему приходится содержать больную подагрой матушку, все средства уходят на лекарей и на мази с примочками. А вот дополнительным поступлениям в бюджет сотрудника центрального аппарата лондонской полиции просто неоткуда взяться. Это констебли на «земле» имеют свою толику малую с каждой забегаловки, каждого попрошайки, каждого мелкого жулика… Система, куда уж тут деваться.
А в конторе работать, конечно, престижно, но не денежно, увы. Её Величество не шибко жалует своих подданных, состоящих на государевой службе. Увы…
Стэнтон отставил в сторону пустое блюдо, аккуратно сложил вилку с ножом на салфетку, пригубил бордового вина из бокала, зажмурился, как кот, только что смахнувший со стола хозяйки миску со сметаной. Гилберт искоса глянул на него, улыбнулся уголками губ. Не часто ему удавалось вот так затащить  напарника пообедать за свой счёт. А если согласился, значит точно, дела сегодня — полный швах.
— Тебя ничего не удивило сегодня, мой друг, в этом странном доме? Ну, естественно, не считая того, что карманы убиенного никто не стал чистить, оставив все золотые вещи на месте преступления. Как и дорогой бумажник, да и башмаки у этого Шэлдона были не из дешёвых. И даже эти разбитные подмастерья грабителей, Том и Джонс, посчитали своим долгом вызвать полицию, а не кинулись сломя голову шарить по карманам жертвы! Как вам это?
Стэнтон отставил бокал вина, задумался. Потом лицо его просветлело:
— Сэр, а если убийцу просто спугнули? Эти два парня наверняка производили кучу шуму. Ну, на их-то взгляд они, конечно, действовали бесшумно, как тати ночные.
— А почему эти не стали чистить карманы? Их вдруг сразил приступ человеколюбия и филантропии?
— Не думаю…
Гилберт также отставил в сторону столовый прибор, придвинул  чайник китайского фарфора, плеснул в изящную чашку ароматного напитка.
— Что-то мне не даёт покоя, Сэм… Что-то я упустил там, на месте преступления.
— В обстановке?
— Не, — досадливо поморщился старший инспектор. — Чего там терять? Обстановка, что называется, спартанская. Даже приличного одёжного шкафа-то нет. Что же…
— А мне не даёт покоя другое, — подхватил Стэнтон. — Создаётся такое ощущение, что и домовладелец, эта бледная пиявка Добкинс, и юные бродяжки, да и сами констебли узнали сегодня в покойном Шэлдоне кого-то ещё. Кого-то другого и смертельно опасного.
Гилберт вскочил, хлопнул себя по лбу. Окружающие стали оглядываться на их столик. Старший инспектор виновато улыбнулся соседям, сделал неопределённый взмах рукой, мол, всё в порядке. Сэм тоже успокаивающе развёл руки, покивал окружающим, сел на место.
— Я понял, в чём мы ошиблись… Я ошибся. Нужно было внимательно осмотреть тело.
— Мы же осмотрели…
— Я не об этом. Только теперь я понял, что мне показалось странным. Как располагались руки Шэлдона?
Стэнтон задумался, но лишь на мгновение. Память у него была превосходная. Да и то, в его тридцать с малым лет-то на память пенять!
— Правая рука зажимала рану в области сердца, это естественный рефлекс. А левая откинута в сторону, кулак сжат…
— Вот! — горячечно прошептал Гилберт, боясь в очередной раз разволновать завсегдатаев заведения. — Рука сжата в кулак. А что в кулаке?
— Что? — ошарашенно буркнул Сэм. Гилберт воздел к потолку указательный палец.
— А вот этого мы и не знаем. Как думаешь, коронеры ещё на работе или уже разошлись по домам?
Сэм пожал плечами.
— Время близится к полуночи, но они иногда до утренней зари засиживаются. Это сколько сегодня убийств и прочих членовредительств приключится…
Гилберт теперь уже степенно поднялся, снял с вешалки пальто и шарф, надел котелок.
— Поехали к ним, надеюсь, что удача определённо к нам соблаговолит сегодня.

— Сэр, предварительно его убили кинжалом, похожим на те, что наши военные когда-то привозили из Индии или Афганистана. Длинный, обоюдоострый клинок длиной около десяти дюймов . Может, чуть больше. Невероятной заточки. Мы давно не сталкивались с таким оружием, в Сохо в ходу больше матросские навахи , воровские заточки, всякая прочая дрянь. А это, — высокий сутулый коронер Хокинс, больше похожий на унылого верблюда, нежели на полицейского медика, развёл в недоумении длинные костлявые руки, — аристократ в мире холодного оружия… Такой нож у нас не каждому по карману.
Гилберт потёр чисто выбритый подбородок, покосился на Стэнтона. Помощник внимательно осматривал громоздкое тело на мраморном столе. Причём с особым тщанием левую, зажатую в кулак, руку.
Наконец он оторвался от своих изысканий, обернулся к старшему инспектору:
— Сэр, а вы были правы… В кулаке у него что-то зажато… Что-то металлическое.
Гилберт подошёл к столу, внимательно осмотрел кисть убитого. Сквозь неплотно сжатые волосатые пальцы определённо проглядывала какая-то вещица. Отставив в сторону трость со «змеиным» набалдашником, которую инспектор прихватил с места преступления, Гилберт попытался разжать пальцы… Но смерть уже свела их последней судорогой, и это оказалось непросто.
Хокинс наблюдал за его потугами с равнодушным интересом. Потом подошёл к столу и оттеснил инспектора.
— Позвольте мне, сэр…
Инспектор шагнул в сторону, достал из кармана платок и тщательно вытер пальцы, одновременно наблюдая, как коронер ловко нажал на одному ему ведомые точки на руке покойного, кисть разжалась, и в ловко подставленную ладонь Хокинс поймал нечто, сверкнувшее золотым блеском в неверном свете фонарей прозекторской.
— Вот! — коронер протянул инспекторам руку. На резиновой перчатке лежала женская серьга. Гилберт осторожно взял её двумя пальцами, поднёс к глазам, поворачивая к свету. Присмотрелся.
— Красота какая, — хрипло произнёс над ухом Сэм. Гастингс кивнул.
— Да, побрякушка не из дешёвых. Джим, что это за камень, не пойму? Сапфир? Приметный голубой цвет…
Хокинс сел за свой стол, придвинул бумаги. На серьгу глянул мельком.
— Аквамарин , сэр. Драгоценный камень. У нас — относительная редкость. Привозят его обычно из Нового Света или с Ближнего Востока. В обрамлении золота, тоже восточного происхождения.
И он уткнулся в свои бумаги.
Гилберт внимательно осмотрел серьгу, поворачивая её и так, и этак. Изящное украшение… Весьма даже изящное. Столь же неуместное на месте преступления, сколь и загадочное орудие убийства.
— Замок целый, — произнёс за спиной Сэм. — Следовательно, сорвали не в драке.
— Я заметил. Он держал серьгу в ладони, не хотел отдавать, может, из-за неё его и убили?
— Вряд ли… Убили и не обыскали?
— Его убили не из-за серьги, — подал голос со стороны Хокинс. Инспекторы обернулись к нему. Медик поднял голову от бумаг. — Серьгу вложили уже в мёртвую ладонь. В противном случае мне бы не удалось достать её так просто, трупное окоченение не позволило бы разжать окаменевшие мышцы кисти.
— Чёрт, я не подумал об этом, — пробормотал старший инспектор, а Сэм сконфуженно хмыкнул. — Это совсем меняет дело. То есть, в корне. Спасибо, Джим, вы нам очень помогли.
Хокинс рассеянно кивнул, думая о чём-то своём.
Гилберт аккуратно завернул серьгу в салфетку, прихваченную с этажерки с какими-то химикатами в серых коробках, положил её в карман, прихватил трость и уже собирался было направиться к выходу, но его остановил тихий голос коронера:
— Сэр, у вас приметная трость…
Гилберт остановился, Сэм чертыхнулся, ткнувшись ему в спину…
— То есть? — обернулся инспектор. Хокинс покинул своё место за столом и подошёл к Гилберту, осторожно принял у него из рук трость. Секунду разглядывал змею на рукояти, потом ловким движением обнажил клинок. Через секунду равнодушно вернул его в ножны, протянул трость старшему инспектору.
— Так я и предполагал, — коронер, казалось, потерял всякий интерес к забавной вещице, вернулся за свой стол. Полицейские переглянулись.
— Эй, Джим, это что сейчас было? — обиженно окликнул медика Стэнтон. Хокинс поднял голову от бумаг.
— Покойный был рыцарем плаща и кинжала на службе Её Величества королевы. Такие трости выдавали особо отличившимся на тайном поприще. Этакий знак, как у масонов. Сугубо для своих. Принадлежность к определённой касте. Поинтересуйтесь у господ с Даунинг Стрит . Это больше в их компетенции. Мне больше добавить нечего.
И Хокинс вернулся к своим бумагам.

Уже на улице Гилберт отметил, что время — давно за полночь. Он устало огляделся.
— Вот что, Сэм, сейчас поймаем кэб, я отвезу тебя домой, мать уже, наверное, с ума сходят…
— Да, сэр, такое с ней случается, когда я излишне поздно возвращаюсь с работы.
— Вот и отправляйтесь домой, а я сегодня переночую на работе, нужно посмотреть кое-что в наших архивах. А утром встретимся и ещё раз пересмотрим все улики, может, упустили что, особенно в свете вновь открывшихся обстоятельств.

Проснулся Гилберт от того, что шотландский плед, подарок покойной жены, перекочевавший к нему на работу пару лет назад, сполз на пол, и осенний холод конторы прервал какой-то очередной всполошный сон. Инспектор сел на казённом диване, прикорнувшем в углу его кабинета. Он перетащил его сюда из присутственной через год, после того, как овдовел. В доме тогда всё опостылело, и работа осталась единственным прибежищем его усталого разума и тела.
Диван был добротный, обитый чёрной кожей, с потемневшими от времени деревянными вставками. И даже почти не скрипел под его достаточно массивным телом. И сегодня он опять стал его прибежищем на ночь. Сослуживцы втихаря подшучивали над этой его привычкой ночевать в офисе, он прекрасно об этом знал, но зла ни на кого не держал. Пусть их… Молодые ещё.
Подхватив плед с  пола, Гилберт бросил его на диван, поднялся, потянулся до скрипа в спине… Подхватил со спинки кресла сюртук, достал из тумбы стола бритвенные принадлежности и направился вершить утренний туалет.
Когда где-то примерно через час Стэнтон заглянул в кабинет шефа, тот был уже выбрит до синевы и приканчивал вторую чашку кофе. Молча кивнул помощнику на старенький кофейник на спиртовке. Сэм налил себе чашку ароматного напитка. Гилберт, это он знал прекрасно, слыл известным специалистом по заокеанскому напитку и варил его изумительно.
Когда первые впечатления от кофе слегка отпустили, младший инспектор позволил себе потревожить начальство, которое тем временем занималось изучением каких-то списков на столе.
— Мистер Гилберт… Сэр… Я дерзнул взять на себя опрос некоторых отвязных малых из припортовых кварталов… Ну, по поводу той то ли таверны, то ли курильни…
Гилберт оторвался от бумаг, удивлённо воззрился на Стэнтона.
— Когда ты всё успел? Время-то всего девять…
— Встал пораньше. Так вот, нашего покойного там хорошо знают. Точнее, не столько его, сколько его трость… Он не одного мерзавца из тамошней публики охаживал ею по бокам.
— Вот как. Следовательно, врагов у него там предостаточно.
— Я бы не сказал, сэр. Всё несколько иначе.
— То есть?
— Дело в том, сэр, что хоть и люд там отвязный, рисковый, прямо скажем, народец, но и им не чуждо определённое чувство справедливости, своеобразный кодекс чести, который они, по крайней мере, стараются неукоснительно соблюдать.
— Я наслышан об этом. Воровской закон, зарок крови… Дальше?
— В общем, наш Шэлдон слыл там человеком резким, откровенно опасным, но, несомненно, справедливым. Никого он не бил просто так. Всё получали за дело. По крайней мере, из трёх случаев, которые мне описали, во всех он выступал либо стороной, подвергшейся неспровоцированному насилию, либо защищал откровенно слабых.
— Интересно…
— И это ещё не всё… Говорят…
Сэм замялся, и это не ускользнуло от внимания Гилберта.
— Ну-ну, что говорят, Сэм? Не томи…
— В общем, сэр, ходят в тех кругах слухи, что Шэлдон и есть знаменитый «Призрак Сохо»…
Гилберт аж крякнул, откинулся на высокую спинку стула… Нервно бросил на сукно стола ручку… Капли чернил разлетелись веером по стопке бумаг. Старший инспектор не обратил на это ни малейшего внимания, закусив до боли губу…
Призрак Сохо. Легендарный убийца, охотившийся по ночам на зарвавшихся грабителей, налётчиков. Стремительный и неуловимый. Беспощадный к своим жертвам. Его искали уже около трёх лет. Но ни примет, ни даже примерного его описания у сыщиков Скотленд Ярда не было. Не оставлял этот человек свидетелей. И как ловить призрака? Этому лондонская полиция оказалась не обучена. Но Призрак и Шэлдон?
— Вот, — он протянул Стэнтону бумагу. — Дело становится всё интересней… Почитайте. Получается, что Призрак Сохо, он же Роберт Шэлдон, он же Виктор Мак-Кинли проживает в Челси, в далеко не самом дешёвом квартале. И как вы это объясните?
— Шэлдон имел квартиру в Челси? Но что он делал в Сохо, в таком случае?
— Не знаю. Я нашёл рисунок его рожи и данные в нашем архиве, он когда-то помог Страйтону, помнишь его? Дело в Паддингтоне, ограбление на вокзале…
— Да-да, конечно… Большая была поножовщина, три трупа, семеро пострадавших.
— Страйтон вёл это дело, а Шэлдона… тьфу ты, Мак-Кинли он привлекал в качестве эксперта по холодному оружию. Помнится мне, его заключение помогло тогда точно идентифицировать убийцу. Одного из шести подозреваемых. И определить орудие убийства заодно.
Стэнтон только головой покачал:
— Наш пострел, оказывается, везде поспел… Как я понимаю, адрес в Челси у нас есть?
— Да, лови кэб, я сейчас спущусь…

Квартира на Чейни Уолк оказалась полным антиподом таковой же в Сохо… Дверь в парадное распахнул здоровенный привратник, наверняка бывший моряк, здоровенный детина с квадратными плечами, униформа на нём болталась, как на вешалке, да и манерами он не блистал, но был максимально предусмотрителен и вежлив с господами с Уайтхолла. Звали его Уоррен Бинтли, и он действительно оказался отставным боцманом из Вест-Индской компании. На вопросы о постояльце отвечал охотно, но, к сожалению, ничего действительно путного сообщить не мог. По его словам, Мак-Кинли жил замкнуто, куда-то часто и надолго исчезал, а поселился здесь лет девять назад. К нему не ходили гости, только раз в неделю приходила пожилая женщина, производила уборку и запасала продукты впрок по списку. Постоялец не пил, не буянил, не водил женщин, хотя сам был мужчиной вполне себе видным, несмотря на то, что в годах. И, что главное, всегда вручал Уоррену пенни при встрече, за что привратник был ему всемерно благодарен.
Квартира оказалась небольшой и опрятной. Высокие, но узкие, и тем похожие на крепостные бойницы окна выходили на Темзу. На подоконниках прикорнули горки с неизвестными Гилберту цветами. В гостиной стены украшали карандашные наброски каких-то гор и морских гаваней с кораблями и без. Была и пара изображений, полученных с помощью дагеротипии . На изображениях в деревянных рамках были группы каких-то людей с длинными ружьями на фоне тех же гор, среди них можно было узнать и хозяина квартиры, только чуть моложе, но и тогда поджарого, крепкого, с патронташем через плечо и «ли энфилд мушкетон»  в крепкой руке. Рядом с ним стоял кучерявый мальчик лет десяти-одиннадцати, которого Виктор поглаживал по голове.
— Как думаете, Сэмюэль, — неожиданно официально старший инспектор обратился к помощнику, — где это могло быть снято? Учитывая ту специфическую профессию постояльца этой квартиры, про которую нам всё разъяснил вчера наш любезный коронер…
Стэнтон пригляделся, сощурившись…
— Не знаю, сэр, не знаю… Возможно, это Афганистан. На Индию уж точно непохоже, одеты они все иначе. Где-то на Востоке. Как вариант — Турция.
— Турция…
Гилберт внезапно задумался. Турция… Что ему это напоминает? Отчего ассоциация с Турцией вдруг залезла в голову и не уходит?
Старший инспектор вышел в прихожую, где переминался с ноги на ногу привратник. Инспектор внимательно посмотрел на бывшего боцмана, спросил, склонив голову, не отводя взгляда от его глаз:
— Мистер Бинтли, вам приходилось бывать у османов?
Отставник расплылся в широкой улыбка:
— А как же, сэр! И неоднократно! В Константинополе отличная гавань, прекрасно оборудованный порт. А какие там женщины в тавернах…
Он восторженно закатил глаза, но Гилберт не дал ему упорхнуть в славные воспоминания.
— А слово «кандюшмани;» вам знакомо? Или это что-то из другой оперы?
Моряк задумался, но лишь на мгновение.
— Я не настолько знаю турецкий, сэр, но, мне кажется, здесь не одно, а два слова «кан дюшмани;»…
Гилберт чуть приподнял бровь:
— Это меняет дело?
— Конечно, сэр… Тогда в словах появляется смысл.
— И что же значат эти ДВА слова?
— «Кровный враг», сэр…

Они снова сидели в кабинете на Уайтхолле и размышляли.
— Итак, что у нас в активе? Некий джентльмен, который, предположительно, занимался какими-то делами в Турции или поблизости, имеет квартиру в Челси и каморку в Сохо. Он прекрасно подготовлен физически, по-видимому, много путешествовал и даже, если верить его трости и замечанию коронера, имеет отношение к ордену рыцарей плаща и кинжала, по-простому шпионил в пользу Англии. И, несмотря на его примечательные боевые качества, его убивают на одной из собственных квартир. Кинжалом, предположительно, восточной работы. Возможно, тот самый таинственный собеседник, который произнёс в беседе, подслушанной домовладельцем, странные слова по-турецки. Означающие, если свидетель ничего не перепутал, по-турецки «кровный враг». Кроме того, по косвенным данным, наш приятель может оказаться, если верить слухам, тем самым «Призраком Сохо», свирепым убийцей убийц, странным мстителем, Робином Гудом лондонских трущоб. Хотя, зачем это ему нужно, ума не приложу.
Гилберт отложил бумагу.
— Не очень-то похоже на рапорт, — уныло констатировал он. Сэм кивнул.
— Особенно, если сюда добавить ещё золотую серёжку с аквамарином… Я тут поинтересовался: это дорогущий камень, редкость в наших краях. Да ещё и в золотом обрамлении. К тому же у Шэлдона был бумажник с кучей денег, отличные часы, в общем, золота — полные карманы, но убийца ничего не взял, а вложил серьгу в его ладонь. Что это? Месть? Какой-то знак кому-то?
— Не знаю. Пока не знаю. Вот что, Сэмми, прикажи выставить на обеих квартирах круглосуточную охрану. Пусть местные констебли порастрясут свой жирок.
— Есть какие-то подозрения?
— Не знаю, — честно ответил Гилберт. — Понимаешь, парень, некоторые называют это интуицией. Предвидением, что ли… Моментами мне кажется, что мы с тобой что-то упустили. Возможно, не осмотрели квартиры достаточно тщательно. Поэтому не стоит оставлять эти гнёздышки без присмотра. Глядишь, и попадётся птичка в клетку. А мы пока займёмся исследованием тех улик, что уже имеются на руках. А начнём с трости…

День уже подходил к концу, когда пришёл телеграф из Челси. Едва пробежав глазами первые строки депеши, старший инспектор схватил с вешалки сюртук и бросил занимавшемуся описанием серьги Сэму: «За мной!».
Сэм вскочил, словно подкинутый мощно пружиной, бросил в спину шефу:
— Что-то случилось?
— Случилось, мой мальчик, случилось! Кто-то пытался проникнуть в квартиру на Чейни Уолк. И привратник его почти схватил! Теперь я уверен: мы на верном пути…


Глава 2. Тайна квартиры на Чейни Уолк

«В Лондоне вас могут надуть, обобрать и убить.
Впрочем, на такие дела охотники повсюду найдутся».
Чарльз Диккенс. «Большие надежды»

В квартире на Чейни Уолк царил настоящий бардак. Сдвинутая в сторону мебель, о чём свидетельствовали более тёмные места на выцветшем от времени паркете, полуоткрытые ящики, из которых голодными языками свешивалось бельё, опрокинутая посуда в комоде, секретер с россыпью бумаг под ним — немое свидетельство того, что в квартире что-то обстоятельно и вдумчиво искали. Неизвестный визитёр не спешил, было заметно, что он старался не пропустить не одного вместилища вещей, искали даже за картинами, которые хоть и на йоту, но оказались смещёнными с привычных мест.
Старший инспектор Гилберт стоял в проёме входной двери и устало наблюдал за тем, как Сэм при посильной помощи двух констеблей перебирает вещи покойного Шэлдона или Виктора Мак-Кинли, кто его теперь разберёт. Банальное дело об убийстве в Сохо начинало обрастать совершенно ненужными, по мнению горячего и нетерпеливого Стэнли, деталями, которые старательно уводят следствие от главного — поиска настоящего убийцы и окончательного установления личности покойного. И, в конце концов, младший инспектор просто мечтал, чтобы Шэлдон-Мак-Кинли оказался тем самым знаменитым и загадочным «Призраком Сохо». Это могло бы добавить будничному расследованию газетного шарма и принести, наконец, самому полицейскому вожделенную славу.
— Эй, Сэм, — наконец не выдержал Гилберт. Помощник оторвался от созерцания внутренностей очередного платяного шкафа. — Подойди-ка…
Инспектор нехотя подчинился. Гилберт молча ткнул пальцем в лайковой перчатке в сторону комода, на полке которого горкой возлежали золотые гинеи и соверены, несколько колец благородного металла, серебряное распятие, кипа банкнот разного достоинства.
— Сэм проследил за указующим перстом начальства, некоторое время равнодушно разглядывал кучу, которую сразу, на вскидку, оценил в сумму, сопоставимую в покупкой небольшой лавки где-нибудь в Челси или даже на Риджент-Стрит.
— Деньги, — наконец ответил он, стараясь угадать, какого именно ответа ждёт от него начальство. — Много денег. Столько за раз я не видел никогда. Разве что только когда мы расследовали налёт на Второй кредитный банк. Да и то… Там всё было на порядок скромнее.
Старший инспектор кивнул.
— Вот и я о том же. Шэлдона прирезали, как свинью. Но при этом не стали грабить. Помнишь? В квартире Мак-Кинли то же самое: всё перевёрнуто, а гора монет и драгоценностей осталась на самом виду, словно преступник или преступники выражали откровенное презрение к бренному металлу… А ведь это — гинеи, мой мальчик, именно гинеи . Они в ходу в очень специфическом кругу весьма богатых и значимых людей. Рассчитываться в гинеях это, как бы тебе сказать, особый шик в этом кругу. Принадлежность к высшей касте, что ли. Гинеи и соверены… Это что-то должно нам говорить о хозяине квартиры, не так ли? При том, что имея жилище в столь престижном месте, он вёл, прямо так скажем, аскетичный образ жизни.
Сэм кивнул.
— И что это нам говорит?
Сэм развёл руками.
— Мне это говорит одно: Шэлдон или Мак-Кинли — не наш клиент. Это ведомство господ повыше. Я, увы, не вхож в Уайтхолл.  Так что, сэр, это уже ваша ипостась…

От Трафальгарской площади до кафе «Георг IV» была какая-то пара сотен ярдов. Гилберт толкнул потемневшую от времени низкую дверь, которая отозвалась на его движение внутрь мелодичным звоном колокольчика, на который к новому посетителю тут же метнулся затянутый в отменный сюртук хозяин заведения. В том, что это именно владелец кафе, умудрённый опытом старший инспектор Скотленд Ярда даже и не сомневался: а кто ещё мог обслуживать посетителей, среди которых, несомненно, в большинстве своём были обитатели правительственных учреждений Уайтхолла? Только сам… Владелец кафе был высоким малым, с выправкой шотландского гвардейца из тех, что несут охрану Букингемского дворца, в тщательно прилизанной пышной шевелюрой и богатыми бакенбардами на холёном, узком и чем-то похожим на топор лице, которое не красила даже широкая угодливая улыбка.
— Что вам угодно, мистер? — его поклон был в меру лакейским, не лишённым, тем не менее определённого достоинства. Что не говори: положение обязывает.
Гилберт окинул мимолётным взглядом затянутые тёмно-голубым шёлком стены заведения с неизменными золотыми лилиями, начищенные, хоть и видавшие года потолочные балки, аккуратных служек в белоснежных фартуках.
— Меня ждут, — небрежно бросил он хозяину кафе, передавая ему перчатки, макинтош и котелок. Трость он оставил при себе. Хозяин склонился ещё ниже и неопределённо махнул рукой в дальний, скрывающийся в полумраке уголок кафе:
— Господин Марлоу, сэр… Он приказал проводить вас к нему…
— Так веди, — снисходительно согласился сыщик и направился следом за хозяином.

Небольшой столик на двоих был накрыт к полуденному чаю, за белоснежной скатертью в кабинете-выгородке восседал мужчина в казённом сюртуке неопределённого возраста. Густая, абсолютно седая шевелюра «светского льва» свободно ниспадала на плечи, усы и борода были аккуратно пострижены, в глазах под седыми бровями притаился неподдельный интерес. Он жестом указал гостю на стул напротив себя.
Гилберт кивнул, опустился на своё место, трость Шэлдона прислонил к стенке, но так, чтобы она оказалась в поле зрения собеседника. И не прогадал: «господин Марлоу» тут же впился в неё удивлённым взглядом. Который перевёл затем на самого старшего инспектора.
— Мистер Гилберт? — наконец разлепил он свои плотно сжатые губы. Казалось даже, что каждое слово даётся «мистеру Марлоу» с определённым трудом. Беседа явно не была его коньком. «Тогда что же?» — невольно подумалось Гилберту. Глядя на крепкие, узловатые, словно ветки старого дуба, пальцы, он был готов предположить самое невероятное. С первого взгляда было видно, что эти господа — Шэлдон и Марлоу — из одной Лиги. И даже как-то не особенно хотелось выяснять, чем же таким эта Лига промышляет. А вот голос у визави оказался неожиданно приятным, располагающим таким к общению и доверительной беседе.
И сыщик решил говорить без обиняков, памятуя, кто сидит напротив:
— Вас заинтересовала трость, мистер… Марлоу?
Собеседник тихо рассмеялся.
— Называйте меня так, вам ведь без разницы?
— Абсолютно, — развёл руками Гилберт. — Но вы ушли от ответа на мой вопрос об этом занимательном предмете.
Марлоу кивнул, протянул руку:
— Позволите глянуть поближе?
Гилберт протянул трость собеседнику. Тот принял её с почтением, он явно знал, что именно держит в руках. Лёгкое движение — и вот уже потаённый клинок ползёт наружу с тихим змеиным шипением. Вытянув шпагу наполовину, Марлоу мгновение смотрел на неё с каким-то горьким сожалением, потом привычным движением загнал клинок обратно в секретные ножны. Вернул трость инспектору.
— Вы удовлетворены? — иронично поинтересовался тот, ставя её обратно в угол.
— О, да… Это, несомненно, не подделка. Господин, что владел её, определённо принадлежал к моим коллегам. Вы можете сообщить имя владельца этой реликвии?
— Конечно, с тем и пришёл. Шэлдон, Роберт Шэлдон. Снимал квартиру в Сохо.
— Снимал? — удивлённо приподнял левую брось собеседник, внимательно глядя инспектору в глаза. — Ах, да, о чём это я… Иначе как бы у вас оказался этот предмет… Нет, имя это для меня ничего не проясняет. Шэлдон… Роберт… нет.
Гилберт что-то черкнул с своём блокноте, который успел к этому времени достать из кармана сюртука. Снова глянул на Марлоу.
— Тогда может быть вам что-то напомнит имя Мак-Кинли? Виктор Мак-Кинли?
Человек напротив резко выпрямился, словно разом проглотил осиновый кол. Глаза его мгновенно приобрели серо-стальной оттенок, без малейшего следа недавней улыбки.
— Он убит?
— Если мы говорим об одном и том же человеке, то — да.
— Что значит «об одном и том же»?
— Это значит, — терпеливо пояснил инспектор, — что хозяину квартиры в Сохо он представился Робертом Шэлдоном, а привратник хибарки на Чейни Уолк знал его как Виктора Мак-Кинли. Остальное на ваш выбор.
Мистер Марлоу нервно повёл головой, словно разминая ревматическую шею, недоумённо хмыкнул, сгрёб бороду в крепкий кулак. Некоторое время над столом висела напрядённая тишина. Наконец здоровяк решил, что настала пора разрядить ситуацию.
— Вы правы, Мак-Кинли я знал. Более того, скажу вам, что вам, мистер старший инспектор, в определённой степени повезло, что моё руководство выбрало именно мою скромную персону для наведения контактов с вами. Мак-Кинли в нашем ведомстве был фигурой тёмной, с ним непосредственно общались лишь «избранные», я входил в их число.
— Чем же заслужил такое «особое» отношение к себе этот персонаж?
— Своими делами, — уклончиво ответил собеседник, отводя взгляд. — Я не имею полномочий о них беседовать с вами. Скажу только, что этот человек был на службе Её Величества. Этого достаточно.
— Вполне, — кивнул старший инспектор. — Хотя об этом мы и сами догадывались. Наши эксперты оказались достаточно сведущими, чтобы связать гром с молнией.
Марлоу усмехнулся.
— Трость?
— Она самая. Больно уж неординарная вещица для Сохо.
— Согласен. Но вот, к примеру, на Мальте, в определённых кругах, она бы выглядела вполне естественно.
— Так где Мальта, а где мы, — буркнул инспектор. Марлоу кивнул.
— Именно. Если не секрет, как погиб Виктор?
Инспектор пожал плечами:
— Какой уж тут секрет, если я обратился к вашему ведомству за помощью? Его зарезали.
Марлоу вскочил:
— Зарезали? Виктора? Вы шутите, мистер!
Теперь уже пришла пора удивляться Гилберту:
— Зарезали… А что, у вас есть другие версии, если вы видите человека со следами удара кинжалом в области сердца?
— Кинжалом, — казалось, что Марлоу не на шутку потрясён. Но он быстро оправился, сел на место, положив большие ладони на скатерть. Взял чайник со спиртовки, плеснул кипятку в отвар ароматных листьев. Пригубил. Гилберт последовал его примеру. Глотнул пряного напитка, отставил чашку китайского фарфора в сторону.
Марлоу смотрел сквозь него невидящим взором. Так продолжалось какое-то время, после чего он встряхнул головой, отгоняя одному ему ведомые воспоминания и, кашлянув, хрипло произнёс:
— Вы говорите — кинжалом (Гилберт поспешно кивнул). Странно. Такой боец, каким был Мак-Кинли, не мог быть просто зарезан. Чтобы вы понимали, о чём идёт речь, инспектор, поясню… По молодости мы служили вместе, и пришлось нам как-то оказаться в Гибралтаре, туда наш фрегат зашёл на кренгование . Команда занималась чисткой корпуса, а мы с Виктором отправились в рейд по местным кабакам… Да… И в одном нам пришлось перехлестнуться с компанией сицилийских контрабандистов. В общем, Виктор в одиночку положил пятерых из семерых вооружённых бандитов. Он шёл на ножи с голыми руками, поверьте, и просто ломал противникам руки и рёбра. У него была прекрасная реакция и отлично поставленный удар. А уж как он владел всем, что колет и режет! А вы говорите, что его «зарезали»…
— То есть, вы хотите сказать, что его умения вполне хватило бы на любого бродягу в Сохо? — риторически поинтересовался Гилберт. Марлоу криво усмехнулся:
— В Сохо? На него могли бы выйти с полным арсеналом ножей, вилок, шпаг и прочих колюще-режущих предметов все бродяги Лондона вкупе с Манчестером и Ливерпулем! И вашим коронером пришлось бы заботиться о расширении полицейского морга, поверьте! Такие трости не раздаются на благотворительных аукционах и ярмарках, их вручают за особые заслуги перед британской короной. Я достаточно ясно выразился?
— Более чем, — пробормотал инспектор, отхлёбывая остывающий чай. — К вашему сведению, сэр, в полиции Лондона нет своих моргов. Мы пользуемся больничными или теми, что есть при приютах.
— Не обижайтесь, мистер сыщик.
— Я и не обижаюсь. Это жизнь…
— Кто сейчас заправляет в Большом Шотландском Дворе ?
— Подполковник Эдмунд Хендерсон, сэр.
— Насколько мне помнится, он начинал генеральным контролёром заключённых в Западной Австралии?
— Да, сэр. Вы были знакомы?
— Пересекались в бытность его инспектором тюрем в Министерстве внутренних дел. Толковый малый. Как служится под его началом?
— По крайней мере, он не лезет в твои дела, только требует результата. Это даёт определённые плоды, хотелось бы отметить.
— Отрадно слышать.
— Но вернёмся к нашим баранам, как говорят французы… Вот что забавно: мы обыскали обе квартиры Мак-Кинли, но в обоих жилищах этого джентльмена несомненно кто-то рылся, и при этом не взял ничего ценного. Деньги и бриллианты, золото и гинеи на месте, на кошелёк тоже не посягнули. Что скажете об этом?
Марлоу грузно поднялся, взял с соседнего стула видавший виды котелок, смахнул с него только хозяину видимые пылинки, мотнул большой головой.
— Не знаю, насколько это вам поможет, инспектор… Но, может быть, убийцы искали это?
Он взял из угла свою трость — точную копию трости Шэлдона, неуловимым движением нажал на голову кобры: на ладонь выпала обычная гинея. Впрочем, нет, не совсем обычная: когда Марлоу слегка повернул её на свет, обнаружилось, что точно по центру она чем-то аккуратно просверлена. Отверстие было небольшим, доля дюйма. Столь же неуловимое движение — и монета исчезла в навершии трости.
— Честь имею, — Марлоу приложил ладонь к виску, и собирался уже покинуть кабинет, когда Гилберт бросил ему вслед:
— Что значит этот символ: монета с дыркой?
Марлоу бросил, не оборачиваясь:
— Когда найдёте, сообщите мне. Я всё расскажу.
И он вышел.
Гилберт некоторое время тупо смотрел ему вслед, затем стремительно схватил трость Шэлдона, начал так и сяк нажимать на голову змеи. В какой-то момент послышался щелчок замка, голова откинулась, и на подставленную ладонь инспектора выпал крохотный ключ. Простой ключ. От двери или шкатулки. И — всё.
Гилберт криво усмехнулся.
«Теперь дело за малым: осталось найти замок», — пролетело в голове. Но это уже было скорее направление действия, поэтому старший инспектор Скотленд-Ярда повеселел, сунул ключик в кошелёк и, бросив на стол несколько шиллингов, бодро вышел из кафе. Не заметив острого взгляда хозяина заведения, мазнувшего его по спине.

Сэм распрямился и скривился от боли:
— Дьявол… Радикулит, что ли?
Он упёрся руками в поясницу и сделал несколько энергичных наклонов влево и вправо… Потянулся, прислушался к своим ощущениям. Гилберт с интересом наблюдал за его эволюциями. Наконец, поинтересовался:
— Нашёл что-нибудь?
— Нет, — младший инспектор поправил сорочку, одёрнул гарусную жилетку в мелкий цветочек, которая постоянно вызывала нездоровый и весёлый интерес у мужской части следственного отдела Скотленд-Ярда и не менее живое участие у женского населения Лондона. — Нет здесь ничего.
Инспекторы уже третий час дюйм за дюймом исследовали квартиру Мак-Кинли на Чейни Уолк. Передвигали мебель, простукивали стены, буквально с лупой обследовали антресоли и кладовую… Ничего. Никаких следов чего-нибудь подобного шкатулке или потайной дверце. Загадка ключика так и оставалась неразгаданной. Неожиданно Сэм хлопнул себя по лбу с такой силой, словно старался разом задавить майского жука!
— Шеф, мы на ложном пути!
Старший инспектор посмотрел на него с определённым интересом:
— А можно поподробнее? Хочу понять ход твоих мыслей…
Сэм накинул пиджак, до этого повешенный им на спинку венского стула, сам опустился напротив Гилберта.
— Мне кажется, что мы ищем не там.
— То есть?
Стэнтон развёл руки в деланом недоумении:
— Зачем-то ведь снимал он ту квартиру в Сохо? Как думаете, шеф?
Гилберт и вправду озадачился. Казалось бы, всё лежит на поверхности, но что-то подсказывало ему, что не всё так просто. Однако проверить это можно было экспериментальным путём.
— Тогда завтра же, с утра, едем в Сохо и перевернём там всё с таким же прилежанием. А пока — пошли домой.
— Минуточку, сэр… Вы так и не рассказали подробностей вашей встречи. Узнали что-нибудь кардинально новое?
Гилберт пожал плечами.
— Вроде, как и нет… Этот Марлоу только подтвердил, что наш потерпевший имел отношение к парням с Даунинг Стрит. Что он был экспертом по холодному оружию, и зарезать его, как свинью, под силам далеко не каждому жителю Лондона.
Сэм напрягся.
— И тем не менее, кому-то это удалось?
— Везунчики не перевелись ещё на свете.

В квартире в Сохо всё оставалось в том же порядке, как при первом её посещении. Выставленный у входа в парадное констебль в надвинутом на лоб шлеме лихо козырнул господам из Конторы и опять предался каким-то своим мыслям. Сыщика поднялись по скрипучим ступеням на второй этаж, распахнули дверь. В отличие от вчерашней квартиры, тут царил определённый порядок, то есть, все вещи пребывали на том месте, где их оставили во время прошлого посещения. Горшок с цветами на полу, перевёрнутая посуда на кухне, всё остальное в том же духе.
Только тело исчезло из гостиной, да чья-то добрая рука замыла следы крови на полу. Гилберт огляделся. На первый взгляд работы здесь было поменьше: почти полное отсутствие мебели давало возможность тщательно осмотреть стены и плинтуса на предмет потайных люков. Да и сама мебель была проста и незатейлива. Теперь-то оба полицейских понимали, что эта квартира служила Виктору Мак-Кинли чем-то вроде временного прибежища для каки-то исключительно ему известных целей. А учитывая его бурное прошлое, возможно, служила местом свиданий с разными подозрительными типами. К тому же тему «призрака Сохо» никто пока не отменял. Доказательств причастности Шэлдона-Мак-Кинли к громким убийствам пока найдено не было, но и оправдательный приговор выносить бы ему сейчас Гилберт на месте присяжных не стал. Слишком всё было запутано.
— От окна начинаем осмотр, ты — против часовой, я по часовой… Пошли.
Старший инспектор сбросил на продавленный диван плащ, поправил перчатки на руках и двинулся к окну. Стэнтон одёрнул свою фантастическую жилетку и направился к своему полю деятельности. Что произошло в следующий момент, оба даже сразу не поняли!
Узкое окно разлетелось мириадами брызг, битое стекло посыпалось на тёмный паркет пола, отлетели, хлопнув по стенам, деревянные шаттерсы , и в комнату влетело какое-то безумно быстрое существо. Замершего от неожиданности Гилберта настиг стремительный удар в челюсть, от которого он отлетел к противоположной стене и, больно ударившись о неё затылком, сполз на немытые доски пола, прикрыв глаза.
Сэмюэлю Стэнтону повезло больше, он успел сориентироваться, уклонился от апперкота и сам провёл хук справа, попав нежданному гостю куда-то в голову. Кулак погрузился во что-то мягкое, от неожиданности Сэм потерял равновесие и слегка провалился вперёд и был тут же наказан жёстким ударом в солнечное сплетение. Он не успел справиться с потемнением в глазах, судорожно выдыхая раскрытым ртом, как рыба, вытащенная из реки на раскалённый полуденным солнцем песок пляжа, когда его настиг второй удар сверху кулаком по темечку… В глазах окончательно потемнело, и Сэм погрузился в блаженную темноту.
Но, на беду нежданного гостя, пришёл в себя старший инспектор… Гилберт проворно откатился в сторону, по дороге успев вытащить из-за пояса верный «галанд» и взвести курок. Он привстал на одно колено и прицелился…
Но целиться было уже не в кого… комната опустела, лишь моталась на ветру тюлевая занавеска на сквозняке, да хлопали на сквозняке развороченные остатки шаттерсов. Где-то в углу болезненно и тяжело заворочался Сэм… Гилберт бросился к нему:
— Ты цел, парень, как ты?
Сэм перевернулся на спину и стал неуклюже подниматься, был он чем-от похож на полупридавленного таракана… Старший инспектор Гилберт подхватил его под мышки, кряхтя принялся поднимать. Сэм ругался в полголоса, периодически его ругань перебивал мощный кашель.
Наконец оба оказались в вертикальном положении, приведя себя в порядок, насколько это было возможно. Гилберт, кривясь, поглаживал кровоподтёк на правой скуле и шишку на затылке. Такая же шишка украшала темя Сэма, кроме того он постоянно проводил ладонями по животу, словно бы всё ещё ощущал последствия того сокрушительного удара в «солнышко».
— Что это было? — выдавил из себя он наконец. Гилберт покачал головой.
— Не знаю… До чего вёрткий, сукин сын… Я даже разглядеть его не успел толком.
— Кто-то чёрный в чём-то чёрном… Сколько по времени всё заняло, как считаете, сэр?
— Не более полуминуты… Но мне некогда было засекать…
— Понимаю. Чёрт, больно-то как…
Гилберт подошёл к разнесённому окну как раз в тот момент, когда снизу прибежал потревоженный грохотом, доносившемся из квартиры, констебль.
— Имя? — рявкнул Гилберт. Констебль вытянулся, обводя ошалевшим взором разгром в квартире.
— Доусон, сэр… Джек Доусон… А что тут произошло?
Гилберт усмехнулся.
— Хотел бы я знать… Вот что, констебль Доусон… Осмотрите-ка дом, подумайте, как этот тип мог проникнуть сразу на второй этаж? Воспользовался приставной лестницей? Если да, то где её взял? Или спустился с крыши? А мы с инспектором Стэнтоном пока завершим осмотр, то, ради чего мы и пришли сюда.
— Вовремя пришли, хочу отметить, — буркнул Сэм. Гилберт кивнул. Обернулся к констеблю.
— Задача ясна?
— Так точно, сэр!
— Выполняйте! Да, и дайте в участок телеграмму: вам нужна подмога, усилим охрану квартиры.
— Слушаюсь…
Когда топот его ботинок затих внизу лестницы, Гилберт двинулся к окну, из которого тянуло холодом лондонской осени. Осмотр должен быть проведён, бормотал про себя он… При любой погоде… При любых обстоятельствах.

Комиссар Столичной полиции Хендерсон хмуро поднял массивный подбородок от листов рапорта. Пожевал губами, словно пробуя на вкус написанное, отодвинул бумаги в сторону. Мотнул головой в направлении Гилберта, который мрачно восседал напротив на жёстком стуле с высокой спинкой, более похожем на Прокрустово ложе. И примерно того же назначения.
— Никогда не мог прочитать эти чёртовы египетские иероглифы, которые вы, инспектор, отчего-то именуете буквами. Проще прочитать рецепт провинциального эскулапа, чем ваши каракули. Когда уже вы освоите хоть что-то подобное каллиграфии, Гилберт? Хотите, я вам выделю для этого специальное время и даже оплачу его за счёт казны, но только избавьте меня от удовольствия разгадывать ваши шарады. Короче, Джонатан, всё тоже, только своими словами… Можно?
— Так точно, сэр, — вскинулся Гилберт. Хендерсон кивнул.
— Сделайте одолжение… Мне завтра идти на доклад к министру, дело принимает серьёзный оборот. Вашими стараниями, кстати. И этого, как там его… вашего помощника?
— Сэмюэль Стэнтон.
— Вот именно. Заварили вы кашу, господа, нам вместе теперь её и расхлёбывать. Итак?
Гилберт расправил плечи и начал:
— После проникновения неизвестного в квартиру мы первоначально провели тщательный осмотр комнат…
Тут комиссар его перебил:
— А что мешало сделать это при первоначальном посещении помещения?
— Так, сэр, у нас тогда были другие установки. Мы не знали, что и где искать… Первичный осмотр мы тогда провели, но только позавчера узнали, что у этого дела есть второе дно. Информацию об этом я получил после того, как встретился с господином из команды ребят с Даунинг Стрит. По всему выходит, что наш Шэлдон, он же Мак-Кинли был на службе Её Величества королевы Британии, много колесил по миру, был экспертом в области холодного оружия и вообще опасным человеком. Так или иначе, в мир иной его мог бы отправить далеко не каждый шалопай с лондонских доков. Мистер Марлоу продемонстрировал тайник в трости, такое штатное хранилище маленьких тайн этих по самое не хочу секретных джентльменов. Я проверил тайник и обнаружил там тот самый ключ, что я приложил к рапорту. Мы с Сэмом… простите, мистером Стэнтоном решили проверить, не находится ли тайник в одной из квартир, тем более, что одна из нах уже подверглась чьему-то обыску. Мы тщательно проверили квартиру на Чейни Уолк, но не обнаружили там ничего подозрительного. А во время посещения домика Шэлдона в Сохо мы столкнулись с неожиданным визитёром. Он был отменно ловок, прекрасно дрался и вообще застал нас врасплох.
— Синяк оттуда? — ткнул пальцем в скулу Гилберта комиссар. Тот потупился:
— Да, сэр… Мы разошлись при своих, отделавшись парой синяков и шишек…
— На каждого?
— Да… сэр…
— Продолжайте…
— В этой квартире даже при самом тщательном обыске мы также не нашли ничего. Даже никакого намёка на тайник.
— И что теперь?
Гилберт пожал плечами.
— Сэр, если есть ключ, стало быть, есть и замок. Для чего-то хозяин таскал его с собой в тайнике. Более того, кто-то ещё также занимается поисками тайника, идёт по нашим следам. Значит, мы на верном пути. И дело не столь очевидно, как казалось нам с самого начала. Мы выставили по обеим квартирам усиленные посты охраны, завтра будем разрабатывать план дальнейших действий.
Комиссар откинулся в кресле, поправил серый галстук.
— Вот это уже что-то похожее на доклад. А что там с «призраком Сохо»? каким боком лепится он к нашему покойнику?
— Пока не знаем, сэр… Господин комиссар, есть несколько мыслей, но без помощи нам не обойтись.
— Берите себе в помощь столько констеблей, сколько посчитаете нужным. А я, со своей стороны, постараюсь оказать вам помощь из Сити. Там ребята засиделись без дела, небольшая встряска им не повредит. Я переговорю с их начальством, они мне не откажут, пусть их «жёлтые номера»  порастрясут жирок. Можете идти, Гилберт, спасибо за отличную работу.
— Но, сэр…
— Идите, идите… Чувствую, нас ждут впереди большие потрясения. Эти секретные парни доставят нам ещё много хлопот.

Констебли из Сити, против ожидания, оказались отличными парнями, с ними сразу же нашёл общий язык Сэм с силу своего возраста и темперамента. Их звали Джо Скалли и Эдвард Аткинс. Поначалу вели они себя, пожалуй, слишком скованно и скромно, Гилберт даже забыл на мгновение, что парни явились с Олд-Джури, где вокруг сплошные банкиры и воротилы большого бизнеса. Но всё переменилось в то мгновение, когда Сэм притащил портрет Шэлдона в исполнении полицейского художника. Едва он предъявил лик покойного констеблям, как Скалли воскликнул, тыча пальцем в рисунок:
— Господа, я знаю его! Видел неоднократно на своём участке…
— Точно? — вскинулся Гилберт. Скалли даже обиделся:
— Конечно, сэр! Я сам немного рисую, у меня отличная память на лица. Он не раз приходил в здание Вест-Индской торговой компании. Только был он бородат, да и одет не так… С иголочки костюм, явно от портных с Оксфорд-Стрит.
— Да, это он, — подхватил его напарник. Аткинс попросил у Сэма листок и долго всматривался в лицо Шэлдона. — Он несколько раз выходил из Вестминстерского банка. И выглядел гораздо презентабельнее.
Гилберт и Сэм переглянулись. История становилась интереснее день ото дня. А Аткинс, между тем, продолжал:
— Он не пользовался кэбом, всегда предпочитал дорогое ландо. И часто его сопровождала молодая женщина. Может быть, дочь?
— Он был холостяком, — пробормотал Гилберт. — Странно… Теперь ещё и женщина.
— А ещё он любил лошадей и часто бывал в на скачках. Сам прекрасно ездил, у него даже был персональный тренер, какой-то молодой итальянец…
Скалли на секунду задумался и добавил:
— Странно, что он жил в таком районе, как Сохо.
Гилберт кивнул каким-то своим мыслям, а Сэм подхватил:
— Господа, этот человек с двойным, если не с тройным дном. По нашим сведениям, он долго работал за границей, скорее всего — на Востоке, его миссия в тех краях покрыта тайной. Но за его неведомым наследством охотятся столь же неведомые охотники. Мы имели честь столкнуться с одним из них, поверьте, врагу такого не пожелаешь.
Констебли переглянулись, в их глазах разгорелся огонёк азарта. Скучное, как им показалось поначалу, дело, с которым не смогли справиться эти «неудачники» из Шотландского Дворика, оказалось весьма забавным. К тому же, сулящим определённые преференции по службе, если всё удачно сложится. А рассчитывать на это были все основания, коли уж этим делом занимается сам Джонатан Гилберт. Да и этот его помощник, Сэмюэль, судя по всему, тоже малый — не промах. В общем, констебли загорелись.
— Вот что, молодые люди, — поднялся со своего места Гилберт, — я вас покину. Составьте пока план дальнейшего расследования. А я пока займусь исследованием вещественных доказательств. Для вас это скучная рутина, а мне, старику, надо же хоть какую-то толику своего вклада в расследование внести.
Молодёжь не услышала в его словах лёгкой иронии, все только кивнули в ответ, Сэм, правда, удивлённо на него воззрился, но не показал виду посторонним, что удивлён решением начальства на время устраниться от непосредственного участия в расследовании.

Мастерская Иосифа Кромбахера располагалась почти в центре Друри Лэйн, в неё вела низкая дверь, украшенная замысловатым вензелем с изумительными витражами, изображавшими кающуюся Магдалину. Гилберт решительно толкнул скрипучую дверь и вошёл, навстречу ему тут же кинулся владелец ювелирной лавки, старый Иосиф. Кромбахера старший инспектор знавал уже бесчисленное число лет, он брал его с поличным, при перекупке золотого песка из Нового Света, потом отпустил «за недостаточностью улик», приобретя в лице старика если и не приятеля, то уж точно прекрасного эксперта в сложном и закрытом для посторонних мире ювелиров.
— Сколько лет, инспектор, сколько зим!
Невысокий, в своём неизменном кожаном фартуке, с линзой на резинке, сдвинутой на лоб, взлохмаченными седыми кудрями и вечной ослепительной улыбкой всё понимающего старого еврея на сморщенном, как печёное яблоко лице.
— Вы, как всегда, вовремя! У меня поспел прекрасный кофе!
Гилберт кивнул, стараясь не нарушить ритуал. Ещё не было ни разу, чтобы его приход не попадал на тот момент, когда у старого ювелира не созревал бы «прекрасный кофе». Не попробовать действительно изумительный напиток было бы оскорблением для обидчивого Кромбахера, да и сам инспектор не мог себе отказать в таком удовольствии.
Когда все приличия были соблюдены, а достойная Сара Кромбахер унесла на кухню посуду, старый ювелир наклонился к инспектору и произнёс:
— Говорите уже, Джонатан, что вас принесло ко мне? Не запах же моего кофе?
— А почему нет? — рассмеялся Гилберт. Еврей-ювелир только досадливо отмахнулся.
— В противном случае вы бы заходили в мою лавку не раз в год, а как минимум, раз в неделю. Итак?
Гилберт кивнул, принимая правила игры, и достал из кармана бархатный мешочек, осторожно развязал тесёмку и аккуратно выложил перед хозяином лавки серьгу с аквамарином. Кромбахер аккуратно опустил на глаз линзу, осторожно, двумя пальцами взял серьгу и повернул её на свет. Покачал головой… Гилберт наблюдал за ним молча, ожидая заключения. Наконец ювелир «созрел», осторожно положил серьгу на сукно стола, убрал с глаза линзу, энергично поморгал, прогоняя слезу, и, наконец, взглянул на полицейского.
— Что я вам скажу, молодой человек, вы меня удивили…
— За «молодого человека», конечно, спасибо, любезный мистер Кромбахер. Но чем я смог удивить вас, столь искушённого специалиста?
Старый еврей усмехнулся, не имея сил отвести взгляд от серьги. Наконец он вымолвил:
— Этой вещи нет цены… Точнее сказать, цена есть, она есть у любой вещи. Но она настолько высока, что не каждый сможет вам её дать в полной мере.
— Что вы говорите? — вежливо удивился сыщик. Ювелир кивнул с достоинством.
— Именно так. А у вас пара? Комплект?
— Увы, — развёл руками Гилберт, осторожно беря серьгу и укладывая её в мешочек. Кромбахер жадно наблюдал, как сыщик аккуратно завязывает тесёмки и кладёт драгоценность в нагрудный карман сюртука.
— Жаль. Но и таком виде это — настоящее произведение искусства, достойное сокровищницы короля! Это аквамарин, мой дорогой, в обрамлении червонного золота. Если мне не изменяет мой опыт, то вещицу эту изготовили на Востоке. Такое золото добывают именно там. Изумительной тонкости плетение на касте, накладках… Замок удивительно простой и надёжный, при том весьма элегантный. Эту работу делал великий мастер, скажу я вам. Штучная работа. Камень волшебной огранки, в наших краях аквамарин — редкость. Обычно его добывают в Южной Америке, в частности — в Бразилии, но этот, судя по всему, прибыл к нам из Индии либо с Цейлона. По легенде впервые аквамарин нашли моряки, вытащив из морских волн сундук с драгоценностями, принадлежащий русалке. Но хозяйка на них не прогневалась, а стала их покровительницей. А название камню дал римский мудрец Плиний Старший. «Aqua marina» в переводе с латыни означает «морская вода». Ваш камень, инспектор, самого редкого и наиболее высоко ценимого цвета — зеленовато-прозрачной воды. Что касается золотого плетения, то здесь прослеживается классический арабский орнамент, выполнено это великолепие, очевидно, в прошлом веке. Сейчас не делают замки такого типа. Всё усложняют, теряя в надёжности и элегантной простоте. Надеюсь, я смог вам в чём-то помочь?
Гилберт невесело усмехнулся:
— Воистину, умножая знания, умножаешь скорби… Ещё пару дней назад дело мне казалось проще, чем Колумбово яйцо. Теперь всё так запуталось…
— Знаете, Джонатан, как говорят в моём народе? «Если твои дела превышают твои знания — тогда знания твои ценны; если же твои знания выше твоих дел, тогда они бесполезны». Не бывает случайностей, мой мальчик. Просто во всём нужно искать взаимосвязь. Отвлекись от всего, останься наедине с собой. Закрой окна, запри дверь, постарайся не отвечать на стук даже самым близким друзьям и побудь в таком состоянии хотя бы пару часов. Поверь мне, решение придёт к тебе, мозаика сложится. Всё сразу станет ясным.
Гилберт только плечами пожал.

По счастью миссис Пигги дома не было. Гилберт быстро сбросил плащ на вешалку, рядом поставил трость, прошёл к умывальнику, тщательно вытер сухим полотенцем мокрую от дождя голову. Посмотрел в зеркало: оттуда на него глянул немолодой уже, уставший от жизни мужчина, с сединой на висках, ёжиком волос на затылке, усы висят понуро, в глазах — собачья тоска… Покачав головой, старший инспектор прошёл в спальню, быстро разделся и облачился в уютный домашний халат и пижаму. На кухне он согрел и быстро выпил горячего шоколаду, не давая простуде никакого шанса.
Затем устроился в гостиной в кресле-качалке у незажжённого камина, прикрыл глаза и задумался.
В каминной трубе завывал холодный осенний ветер, по стеклу окон стучали капли унылого дождя. В голове вдруг стали возникать на удивление чёткие и ясные мысли.
«Марлоу сказал, что вот так, запросто, убить Виктора Мак-Кинли кому-то вряд ли удалось бы… Следовательно, убитый отлично знал своего убийцу, сам впустил его в дом, потерял в отношении его всякую осторожность. Нужно прошерстить всё окружение убитого: с кем и когда он общался, кто приходил к нему, были ли друзья, коллеги по работе, домохозяйка? Упоминался какой-то итальянец, учитель верховой езды… Ипподром, его связи там… Проигрался на скачках, спустил казённые деньги? Проверить. Что делал в Сохо, зачем ему та квартира? Клиент престижного банка посещает опиумную курильню в кварталах черни… Более, чем странно. Его связи в трущобах, наверняка с кем-то он общался. Выяснить. Что ещё? Его поездки за границу, может быть — в колонии. Откуда-то у него вдруг появилась эта серьга? Да, её вложили в уже мёртвую руку, это «чёрная метка» из его туманного прошлого, наверняка. Как и убийца, который оттуда же. Вот и вернулось всё на круги своя. Прав был старый Иосиф: достаточно просто один раз задуматься!».
Гилберт открыл глаза. Он теперь чётко представлял себе порядок действий на ближайшие дни. Опросить соседей по обеим квартирам. Жил человек, поди, не на необитаемом острове, ходил к брадобрею, говорил с молочником, заказывал костюмы у портного. Всех нужно проверить. Да и соседи никогда не отличались ещё обетом молчания. Благо, начальство подкинуло подкрепление, будет чем завтра подчинённых занять. А пока нужно хорошенько отдохнуть, впереди — много дел. С такими мыслями инспектор перебрался на тёплую перину постели, с ними он и заснул.
Следующий день выпал на пятницу, настроение у подчинённых было так себе, в ожидании выходных. Дело молодое, конечно, думали, небось, о свиданиях, прогулках по набережной Темзы и прочей мишуре. А инспектор к ним со своими соображениями по розыску свидетелей.
Но оба констебля и Сэм оказались настроенными вполне себе агрессивно. У них тоже оказался план действий, во многом схожий с тем, что разработал старший инспектор, и это его порадовало: значит, в правильном направлении все думали, если решение у разных людей приходит одно.
С общего согласия распределили обязанности следующим образом: констеблей направили в Сохо, опросить соседей, дворника, держателей лавок, из тех, что поблизости, кэбменов. Потом в том же порядке отработать квартиру на Чейни Уолк.
А сам Гилберт с Сэмом взяли на себя визит в опиумную курильню и общение с «коллегами» Виктора Мак-Кинли, теми, что из категории рыцарей плаща и кинжала. Здесь Джонатану Гилберту оставалось полагаться только на помощь мистера Марлоу. Благо, тот оставил свой адрес на такой случай. Отправив констеблей по адресам, Гилберт и Стэнтон проверили оружие, накинули прорезиненные плащи и вышли под дождь, ловить кэб. Тащиться до Сохо пешком под таким ливнем никому из них не улыбалось.
Когда высокий силуэт повозки уже вынырнул из серого тумана, откуда-то со стороны Пикадилли послышался громкий топот и мальчишеский крик:
— Мистер Гилберт, сэр… Господин старший инспектор!
Гилберт обернулся, и увидел мальчишку, промокшего насквозь, шлёпающего по лужам раскисшими от дождевой влаги ботинками.
— Ты кто, парень?
Чумазый паренёк подскочил к инспектору и, уставившись в него лукавыми бусинками глаз, оттараторил:
— Сэр, вас хочет видеть Акула Джонсон… Сэр…
Старший инспектор замер. Из-за его спины неожиданного посыльного с интересом разглядывал Сэм. Тем более, что прозвучало имя Акулы Джонсона, главаря самой знаменитой банды лондонских доков, неуловимого и смертельно опасного. И вот нате, здрасьте…
— И где он ждёт меня?
— В курильне старого Тонга, у шестого пакгауза…
— В той самой, — прошелестел над ухом шёпот Сэма. Гилберт кивнул.
— Хорошо, бой… Скажи Акуле Джонсону, что я скоро буду.
Он же собирался было шагнуть к кэбу, терпеливо ожидающему поодаль, но мальчишка потянул его за руку:
— Акула обещал, что вы заплатите мне пенни…
Старший инспектор усмехнулся.
— Ну, если уж сам Джонсон обещал… На, держи.
Он сунул в грязную ладошку монетку. Которая тут же исчезла, словно бы её и не было, в кармане парнишки. Надвинув поглубже на глаза картуз, малый хихикнул и рванул прямо по лужам в серую пелену.
Сыщики переглянулись.
— А оружие, кажется, нам сегодня не оттянет карманы, — философски отметил Сэм. Гилберт только руками развёл, мол, «чудны дела твои, Господи». А вслух добавил:
— Полезай в кэб. Постараемся закончить дела сегодня засветло. Надеюсь, что я не пожалею об этом решении.
Он забрался в кабину повозки и захлопнул за собой дверку. Путешествие в безумие началось.


Глава 3. Хищники земные и водоплавающие

«Лондон — чудесное место,
если вы можете уехать из него».
Артур Бальфур


На западе Лондона, между Оксфорд Стрит, Риджент Стрит Черинг-Кросс-Роуд и площадью Пикадилли расположился, наверное, самый примечательный лондонский район — Сохо. Когда-то, во времена достославного Генриха VIII здесь была всего лишь непримечательная английская деревушка, вокруг которой монарх распорядился устроить свои охотничьи угодия. Так началась история будущего лондонского района. Само происхождение квартала связывают также с охотой. «Со хо!», — кричали загонщики дичи, название прижилось, район разрастался, сюда стали стекаться иммигранты, всякого рода сумрачные личности неопределённого (а иногда и вполне определённого, но уже полицией) рода деятельности, торговцы-евреи, непризнанные художники. Таверны с сомнительной репутацией, кварталы «красных фонарей», тёмные подворотни — всё это к середине девятнадцатого века окончательно отвратило состоятельных лондонцев от безумной мысли здесь селиться, не прельщала даже последних скопидомов умопомрачительно низкая квартплата. Начался исход зажиточных семейств в более спокойные и статусные места обитания, вроде Блумсбери, Мэрилбона или Мэйфера.
Даже после страшной эпидемии холеры, которая унесла жизни четырнадцати тысяч обитателей Сохо, район не обезлюдел, даже напротив — появились китайские кварталы, сюда переселялись докеры, открывались всё новые забегаловки, а скупщики краденого на своих чердаках и в подвалах потирали руки, принимая хабар у нищих, которые обкрадывали таких же голодранцев, как они сами.
Но среди этого великолепия характеров и портретов был один персонаж, встретиться с которым в сумрачное время на узкой дорожке не захотел бы никто. Звали его Акула Джонсон, и был он главарём, наверное, самой большой банды налётчиков в доках.
Поговаривали, что Акула некогда подвязался матросом во флоте Её Величества, избороздил пол мира, повидал чудес на своём веку — на сто книжек хватит. Но сам Джонсон книжек не писал и даже не читал по той простой причине, что был хронически неграмотен, зато имел странную привычку требовать с очередной жертвы расписку, что, дескать, та не имеет претензий к налётчику и отдаёт свой нехитрый скарб совершенно безвозмездно в дар неимущим обитателям трущоб Сохо. Если таковую расписку Акула заполучал, что у потерпевшего был шанс выкарабкаться из заварушки живым. Неграмотных Джонсон не жаловал, и тут уже в отношении бедолаги были возможны варианты: найдут ли того с верёвкой на шее в Темзе доблестные служащие речной полиции или его тело останется догнивать где-нибудь в подвале заброшенного дома. Такая вот история с каллиграфией…

Где располагается заведение Тонга, сыщикам подсказал первый же встречный чумазый мальчуган с кипой старых газет под мышкой. Гилберт выбрался из кэба, следом под косые струи дождя вылез Стэнтон. Мальчуган уже собирался было сквозануть в ближайшую подворотню, но старший инспектор ловко ухватил его за скользкое от сажи ухо — видимо, ночевал в подворотне у кострища, и негромко прошипел: «Веди… Только тихо». После чего у парнишки пропало всякое желание сопротивляться этим двум внушающим уважение солидным джентльменам.
— Эй, бой, — окликнул оборванца Сэм, — а зачем тебе столько старых газет? Кому нужна позавчерашняя «Таймс», к примеру?
Мальчуган постарался повернуть голову на голос, одновременно пытаясь освободить ушко, и пробурчал, скривившись от боли, поскольку цепкие пальцы Гилберта держали его слуховой аппарат клещами:
— Это не просто газеты, сэр… За них в ночлежке Хромого Данди, к примеру, отвалят кучу пенни… Их используют как подстилку, не валяться же на голых досках?
— Резонно, — только и смог вымолвить Сэм, качая головой. — Далеко ещё идти? Что-то дождь мне порядком надоел.
— Так пришли уже, — мальчишка ткнул пальцем куда-то за серую пелену водяных струй. — Заведение дядюшки Тонга там…
Сэм пригляделся и заметил впереди мутно темнеющую громаду здания. Размытое пятно фонаря качалось, видимо, над входом. Гилберт выпустил из пальцев распухшее с покрасневшее ухо мальчишки и, достав платок из кармана пальто, тщательно вытер перепачканные сажей пальцы. Маленький бродяжка поднял ворот кургузого пиджачка, затолкал поглубже под мышку пачку газет и вдруг, оглушительно свистнув в два пальца, истошно заорал:
— Боб, Том, здесь лягавые!
И опрометью бросился прочь по улице, мгновенно затерявшись в водной кисее. Сэм было бросился следом, но тут из водяных струй выдвинулись два могучих силуэта, наверняка те самые пресловутые «Боб и Том», одинаковые на первый взгляд субъекты в длинных регланах, надвинутых по самые брови картузах, которые носят погрузчики угля в порту, на ногах массивные ботинки с заправленными в них брезентовыми брюками.
Гилберт собирался было деликатно кивнуть вновь прибывшим персонажам, но у тех на его счёт были свои мысли: громадный кулак метнулся в челюсть инспектору, обдав его волной дождевых брызг!
Гилберт в последний момент успел отреагировать и слегка уклониться, однако могучая десница нападавшего отрихтовала ему левую скулу. В глазах метнулись ослепительные звёзды, свет далёкого фонаря на мгновение потух и наступила было, блаженная тьма, но её нарушил оглушительный вопль Сэма:
— Ты на кого руку поднял, мразь припортовая?!
Под веками ещё игрались фейерверки искр, но инспектор услышал глухой удар, кто-то утробно хекнул, и что-то большое рухнуло в ближайшую лужу, окатив Гилберта зловонной волной, он едва усел инстинктивно отпрыгнуть подальше. И, как оказалось, вовремя: на то самое место, где он только что стоял, со свистом опустился массивный молоток на длинной рукояти, из тех, которыми на верфях правят шпангоуты речных судёнышек.
Обладатель молота, долговязый и нескладный «Боб или Том» на секунду замер, пытаясь вырвать своё орудие убийства из объятий густой дорожной жижи, но инспектор не стал ждать и, подскочив к нему, наотмашь ударил его рукоятью револьвера по темечку, которое казалось как раз на подходящем уровне.
Незадачливый молотобоец удивлённо распрямился, некоторое время сверлил старшего инспектора невидящими глазами, а потом рухнул навзничь, спиной в лужу, из которой веером порскнули в сторону суетливые лягушки, и там замер.
Гилберт оглядел поле боя, повернулся к Сэму, который тряс отбитой о каменную голову первого нападавшего рукой.
— Ты как?
— Цел, — буркнул помощник отряхиваясь и оглядывая поле боя. Две туши в живописных позах замерли поодаль в грязи. — Как-то не очень гостеприимно тут. Мы, вроде как, к Акуле в гости не набивались, сам пригласил. Так отчего же такой радушный приём?
Старший инспектор опять тщательно вытер руки многострадальным платком, протёр револьвер, сунув его в карман, некоторое время смотрел с сожалением на окончательно потерявший первоначальный кипельно-белый цвет кусок батиста и, поморщившись, бросил платок куда-то в темноту.
— А вот мы сейчас его сами и спросим, — сказал многообещающе, и Стэнтон ему почему-то сразу поверил на слово…

Щуплый китаец потрёпанном халате, состоящем, казалось, из сплошных дыр, вёл их какими-то закоулками, и, казалось, пути этому конца-края не будет. Гилберт следовал за провожатым с ледяным спокойствием, достойным истинного джентльмена, а Сэм до пота в ладонях сжимал в кармане свой верный револьвер.
…Сам старина Тонг, сухонький владелец опиумного притона, встретил их в покосившихся дверях словно приклеенной к его узкоглазой физиономии улыбкой. Тощая, как крысиный хвост, косичка уныло свисала из-под конической шляпы, надвинутой почти на брови. Руки Тонг смиренно держал в традиционном китайском приветствии, вложив кулак одной руки в ладонь другой. При этом он старался всячески демонстрировать, что ладони его на виду, что он не представляет опасности для высоких гостей. То, что он разглядел под костюмами визитёров огнестрельное оружие, Гилберт догадался сразу.
Выдержав секундную вежливую паузу, трактирщик отступил в сторону, пропуская гостей, и рукой указал направление. И было оно не в сторону обеденного зала, откуда слышались разухабистые песни на самых разных языках, затрещины и смачная ругань, рука указывала на неприметную для неопытного взгляда дверь в глубине почти не освещённого коридора…
Гилберт решительно толкнул щелястую створку, за ней оказался столь же тёмный коридор, и тот самый невзрачный китаец в ветхом платье, который жестом пригласил следовать за собой.
— Заманивают? — нервно сплюнул прямо на никогда не видавшие швабры доски пола Сэм. Гилберт философски пожал плечами:
— А что им мешало убить нас при входе? Судя по звукам, в зале отдыхает не менее полусотни отчаянных головорезов, против которых мы с тобой даже при всех наших огнестрельных превосходствах долго не протянем. И смерть наша была бы долгой и очень не приятной. А тут нас ведут куда-то в святая святых местного сообщества. К самому Акуле, если я всё понимаю верно. Но сам факт, что бандит решил говорить с представителями власти, ставит его самого вне местных законов. Отсюда и вся эта конспирация.
— Надеюсь, сэр, что вы правы, — без особого оптимизма согласился помощник, но пальцев с рукояти револьвера не снял.
Шли относительно недолго. По тому, как они несколько раз куда-то спускались и поднимались, они пересекли, как минимум, под землёй пару улиц, и где теперь находились, одному Господу известно. Но всё на этой земле имеет конец, был очередной поворот, после которого проводник распахнул очередную дверь и кивнул:
— Проходите, сэр, вас там ждут.
Гилберт вошёл, невольно щурясь от хоть и неяркого, но после подземных коридоров просто-таки ослепительного света нескольких свечей в канделябрах. Инспектор невольно прикрыл глаза, чтобы скорее адаптироваться к перемене обстановки. И услышал хриплый, скрипучий, как половицы в провинциальном борделе, голос:
— Здравствуйте, инспектор. Спасибо, что приняли моё приглашение.
— И вам — хорошего дня, — буркнул Гилберт. — А почётный караул при встрече с пудовыми кулаками наперевес тоже является частью вашего гостеприимства?
— Недоразумение! — в голосе говорившего прозвучало неподдельное возмущение. — Пагубное стечение обстоятельств! Поверьте, сэр, ни я, ни мои ребята ничего не имеем против вас! Иначе зачем бы мне звать вас сюда, в самое сердце лондонских трущоб? Согласитесь, нелогично.
— В сказанном вами есть толика смысла, — согласился старший инспектор, одновременно приоткрывая глаза. Темнота потихоньку рассасывалась, и его взору предстала довольно-таки большая комната тлеющим камином у дальней, теряющейся в полумраке стены, и со столом внушительных размеров посередине, за которым расположилась весьма разношёрстная компания!
Этакой горкой за потемневшей от времени, но тщательно выскобленной любезным хозяином, уставленной оловянными кружками с элем и простой снедью столешницей собрались, казалось, представители всех человеческих типов, какие только снились перу Шекспира и его коллег по писательскому цеху. Были тут два портовых грузчика в одубевших от морской соли робах, какой-то щёголь в потёртом, но ещё добротном сюртуке, с тонкими пальцами, в которых теребил пилочку для ногтей… Пару громил с большой дороги выдавали выглядывающие из отвисших карманов давно потерявших товарный вид плащей рукояти ножей. Их украшенные густыми бородами по самые брови рожи хмуро разглядывали званых гостей глубоко посаженными злобными глазками. Видно было по всему, что полицейских они лично не жалуют, но готовы терпеть ради Акулы Джонсона, который восседал посередине этой разнопёрой компании.
Голос был обманчив, это выяснилось, когда инспектор смог видеть уже в достаточной степени хорошо: предводитель бандитского мира Сохо оказался статным, стройным, ну, насколько это виделось из-за стола, с черными, как смоль, волосами с редкой проседью в отдельных локонах… Джонсон сидел, опустив голову, и рассматривал нечто в кружке эля перед своим носом. Рядом с его правой рукой на столе покоился взведённый кремнёвый пистолет, штука морально старевшая, но смертельно опасная на столь близком расстоянии. Особенно в умелых руках. А об умениях Акулы Гилберт был весьма наслышан от сведущих людей.
Инспектор сделал пару шагов в сторону стола, Сэм тенью следовал следом… Акула Джонсон поднял голову, и…
Инспектор опешил: перед ним сидела пусть и не первой молодости, но ещё вполне себе симпатичная женщина. Лицо её имело правильные черты, чуть резкие скулы и продолговатый разрез глаз выдавали примесь  южной крови… Не обошлось тут без выходцев из Нового Света, однако… Левую половину лица скрывала прядь волос, глаза её, серо-стального цвета, резко контрастировавшие в мягкостью в движениях и жестах, пристально смотрели на вошедших.
— Чего замерли, инспектор? — невесело усмехнулась женщина. — Ожидали увидеть монстра, Голема, самого Сатану?
Инспектор опустился на свободный стул напротив, придвинул к себе кружку с услужливо подставленного служкой подноса, отхлебнул терпкого эля… Напиток оказался на удивление приятным, ласково холодил гортань…
— Признаюсь, — выговорил наконец Гилберт, — да…
Акула усмехнулась.
— Не вы первый. Через это в той или иной мере прошла вся моя гвардия, — она кивнула на своё окружение. Громилы сумрачно что-то проворчали. Вспоминали, видимо, непростое становление предводительницы, о котором в преступных кругах Лондона ходили слухи. Количество трупов мерилось телегами, кровь — галлонами; врали всё, конечно, но толика правды во всём этом, несомненно, была. В таком случае эта женщина была во сто крат опаснее того, что бы про неё не говорили. — Я рада, честно говоря, что вы пришли.
Гилберт чуть прищурился:
— Как я понимаю, у вас ко мне дело?
Женщина усмехнулась, достала откуда-то из-под полы камзола кисет с табаком, трубку, стала неспешно набивать. Гилберт терпеливо ждал. Раскурив трубку от услужливого поднесённого «щёголем» уголька из камина и выпустив к чёрному от копоти потолку первые сиреневые кольца дыма, Акула, наконец, произнесла:
— Скажем так, сэр, у нас с вами общее дело. Точнее — одна головная боль: Призрак Сохо…
— Вы говорите о…
Предводительница шайки резко перебила его:
— Я говорю сейчас не о том, кого вы знали под именем Шэлдона. Он никогда не охотился в моих угодьях… У нас с ним было взаимовыгодное перемирие.
Инспектор удивлённо приподнял правую бровь, демонстрируя заинтересованность:
— Что вы могли предложить слуге Её Величества и, главное, в обмен на что?
Женщина засмеялась, в отличие от хриплого голоса смех её был вполне мелодичен.
— Значит, вы недалеко продвинулись в своих расследованиях, инспектор… О, простите, сэр, Старший Инспектор!
Последние два слова она именно так и произнесла: с глубочайшей иронией и с большой буквы. Гилберт проглотил укол молча. И она продолжила:
— Шэлдон, как вы его называете, был не просто тёмной лошадкой, он был смертельно опасной «тёмной лошадкой». Пара-тройка наших это поняла в первые же дни, едва он снял квартиру в нашем районе. Пытались его прощупать, даже поставить на ножи…
— И — как? — уже предполагая ответ, поинтересовался Гилберт. Сэм за спиной даже перестал дышать.
Акула пожала плечами.
— А никак. Их тела нашли в обводном канале, у шестой пристани. Со свёрнутыми шеями. Прежде чем мы успели сделать какие-то выводы, к праотцам отправились ещё несколько не слишком умных наших… А потом Шэлдон пришёл сюда…
Акула затянулась, к потолку поплыли очередные, почти идеально ровные кольца. Гилберт терпеливо ждал.
— Он был предельно корректен, мы уже были осведомлены о некоторых свойствах его трости… Да-да, той самой, которую вы нервно теребите сейчас. И он сделал нам выгодное предложение.
— В чём оно выражалось?
Женщина невесело усмехнулась.
— Мы снабжали его нужной ему информацией в обмен на нашу безопасность.
Гилберт аж приподнялся.
— И вы… согласились?
— И мы согласились. Вот здесь, в этой комнате, перед тем, как достигнуть вышеназванного соглашения, полегли ещё четверо лихих парней, сэр… Он разделал их, как мясник туши на бойне. Мы даже глазом моргнуть не успели… И таки да: мы согласились на его условия.
— Впечатляет, — буркнул поражённый инспектор. — Но тогда невольно возникает вопрос: если он был столь опасен, то кто порешил его самого?
Акула развела руками.
— Видимо, тот, на кого он охотился.
Гилберт молчал, ожидая продолжения.
— Он интересовался Призраком Сохо…
— И вы…
— Мы сообщили ему всё, что только могли собрать об этом типе. Призрак, кем бы он не был, стоял и стоит у нас поперёк горла. Никто в Сохо, в доках и даже в Глазго… да-да, сэр, его руки дотягиваются даже до морского порта! Так вот, никто из нашего… круга, скажем так, не мог быть спокоен за свою жизнь, пока тень призрака нависает над нами.
— А Шэлдону зачем был нужен Призрак?
— Кто его знает… Он не делился своими тайнами.
Инспектор задумался… История принимала какой-то полумистический оборот.
— Хорошо, постараемся зайти с другого конца… Шэлдон часто бывал здесь?
Акула кивнула:
— Минимум — раз в неделю. Иногда он приходил не один, его сопровождал какой-то молодой итальянец, приятный малый, он всегда оставался снаружи, болтал со служанками на кухне у Тонга, говорят, был мил и непосредственен… Арман, что ли, или что-то в этом духе… Не помню точно его имени. Я видела его только мельком. Говорят, Шэлдон брал у него уроки верховой езды.
Что-то кольнуло мозг Гилберта, какая-то заноза впилась, но он решил отложить разбирательство на потом.
— А Призрак? Он когда появился в вашем районе?
Акула задумалась, некоторое время задумчиво теребила длинную прядь волос. Потом лицо её просветлело.
— А знаете, инспектор, это случилось всего-то за месяц до явления Шэлдона, да-да… Первое убийство, недалеко от Гайд-парка… О нём тогда много говорили, двоих налётчиков кто-то разделал мясницким ножом или чем-то похожим… Крови было, как на бойне… Газеты много писали про это, вы должны знать.
— Знаю, — кивнул инспектор. — Тогда действительно была шумиха, но быстро стихла. Всё-таки пришили не пэров Англии. Но когда через несколько дней это повторилось, весь Скотленд-Ярд был поставлен «в ружьё».
Акула хмыкнула.
— И что это дало?
— Да ничего, в принципе. Убийства стали реже, начальство поуспокоилось, паника в Сохо сошла на нет.
— Для вас сошла на нет, — Акула швырнула трубку на стол, резко поднялась, опираясь на обе руки, и тут Гилберт увидел, как откинулась с левой половины лица прядь и открыла длинный тонкий шрам, пересекавший почти лишённое морщин женское лицо… Женщина быстро вернула локон обратно, в глазах её сверкнула плохо скрытая злоба. Кому охота показывать свои недостатки? Особенно если это касается слабого пола. Хотя в отношении её слабости у инспектора были вполне обоснованные сомнения.
— Не нравлюсь? — ехидно бросила она, но голос предательски дрогнул.
Инспектор пожал плечами.
— А это имеет значение?
— Наверное, нет. Акула…
— Маргарет, — парировала бандитка. Гилберт склонил голову на бок, бросил на собеседницу внимательный взгляд.
— Не понял…
— Меня зовут Маргарет, инспектор. Так о чём вы хотели спросить?
Гилберт смущённо кашлянул, сзади охнул Сэм.
— Мэм, у меня много вопросов…
— Так задавайте. И пусть ваш помощник выпьет что-нибудь, а то стоит, словно кол проглотил. Эй, Райт, Доусон, составьте пареньку компанию, а мы пока с инспектором договорим.
Сэма подхватили за локотки двое улыбающихся самыми гнусными улыбками громил и поволокли куда-то в дальний угол залы. Гилберт проводил его встревоженным взглядом, но Акула успокоила:
— Здесь он в безопасности, сэр, мы знаем правила игры и никогда их не нарушаем. Сотрудники Ярда — табу, это всем известно, именно поэтому мы позволяем вам таскаться в наших кварталах даже без оружия, охранной грамотой служит вам жетон полицейского, мистер инспектор. А сегодня наши интересы тесно переплелись. Шэлдона нет, и мы остались один на один с Призраком Сохо. Куда он ударит, кого унесёт к праотцам — Бог весть. Но каждому хочется, чтобы это был не он. И я не исключение. Поэтому предлагаю объединить наши усилия и вместе отыскать обоих: вы ищете убийцу Шэлдона, мы — Призрака. И сдаётся мне, мы ищем одного и того же человека. Если это так, то у нас есть реальный шанс покончить с этим разом.
— А потом? — в голосе Гилберта эмоции отсутствовали напрочь.  Акула-Маргарет пожала великолепными плечами.
— Потом разбегаемся. И, надеюсь, пути наши больше никогда не пересекутся. По рукам?
Старший инспектор кивнул.
— По рукам… Маргарет. С чего начнём?
— Сначала, — пожала плечами женщина и пригубила эль. Инспектору оставалось только последовать её примеру.

Который час был снаружи этого явно не богоугодного заведения, Гилберт даже и не представлял. За то время, что он провёл в компании Маргарет и её подручных, инспектор выслушал кучу фактов, как достоверных, так и явно из области мистики. Но по всему выходило, что Призрак Сохо вышел на охоту где-то за неделю до появления в этих краях Шэлдона. По каким-то, ведомым только ему, причинам Шэлдон настойчиво искал встречи с неведомым убийцей, вложил кучу денег, оплачивая сведения о нём всем, кто мог хоть что-то рассказать: от дешёвых проституток до головорезов с самых зачуханных окраин.
Наложив на в своём воображении все выходки призрака на карту района, Гилберт лишний раз убедился, что не лгут немногочисленные свидетели и полицейские рапорты — Призрак действительно в своих выходках не покидал неких границ. А именно — пределов Сохо. А квартира самого Шэлдона оказывалась географически если и не в эпицентре событий, то достаточно близко к нему. И ещё одно становилось постепенно понятным старшему инспектору: погибший Шэлдон и таинственный убийца были как-то связаны. Бывшим шпионом Её Величества двигали вовсе не благородные порывы по части избавления общества от опасного преступника, вовсе нет! Он следовал каким-то своим, пока непонятным инспектору резонам, возможно, это как-то было связано с бурным прошлым человека, которого в Форин Офисе знали под именем Мак-Кинли. И инспектор всё больше укреплялся в желании снова встретиться с немногословным сэром Марлоу, обладателем трости-близнеца с продырявленной гинеей.
Что же касается собственно Призрака, то, если разобраться досконально, то не было в нём никакой мистики. При более тщательном изучении каждого его нападения на воротил преступного мира Сохо выяснилось, что делал он всё это отнюдь не бескорыстно. Карманы жертв, как правило, оставались в неприкосновенности, это правда, но зато бизнес жертв переходил потом к новым, никому не ведомым владельцам. Появлялись новые скупщики краденого, владельцы притонов, сутенёры, торговцы опиумом и оружием. Банды, лишившиеся главарей, переходили под руку неведомых вожаков, ещё более жестоких и хитрых, что не особенно волновало самих громил, которые в денежном плане от этого только выигрывали. Но зато банды эти переключались с грабежей редких вечерних прохожих на ювелирные лавки или салоны антиквариата, принадлежавшие вполне уважаемым гражданам, достойным обитателям богатых районов Лондона. Эти мелкие штрихи, почти неуловимые детали были пока не определены мастерами сыска с «Шотландского Дворика», но зато были отмечены всем преступным сообществом Сохо. И здесь заволновались.
Преступный мир любого города строится по сугубо своим, но всё-таки правилам. Здесь есть свои бургомистры, мэры, судьи и палачи. И законы, которые всеми членами сообщества исполняются неукоснительно. А теперь по всему выходило, что кто-то начал перекраивать столетиями сложившийся уклад, претендовать на роль местного «короля королей», пытавшегося подмять под себя весь преступный мир, и если не Лондона, то уж Сохо — точно!
Неприкасаемых не оставалось. Отныне любой, кто так или иначе не соответствовал планам неведомого претендента на власть в Сохо, не мог чувствовать себя в безопасности. Главари банд засуетились, мелкий люд попрятался по щелям в ожидании финальной схватки. В том, что она непременно случится, никто не сомневался.
…Старший инспектор откинулся на спинку стула, смежил веки… В голове шумело, и не только от принятого на грудь эля с виски. Он за относительно короткий промежуток времени опросил пару десятков преступников всех мастей, и постепенно перед ним раскрылась… пропасть! Он вдруг понял, что там, в сухи и чистых кабинетах Скотленд-Ярда даже и не представляют, что в действительности творится в подворотнях презираемых истинными джентльменами районах. И насколько сегодня обесценилась жизнь всех этих дэнди, мнящих себя властелинами мира! Достаточно одного оборванца с обрезком трубы, кистенём или банальной заточной, чтобы планам Её Величества в Европе или заморских колониях было уже не сбыться. От слова «никогда», ибо хоть и говорят, что незаменимых людей нет, на практике всё выглядит совершенно иначе, особенно в свете близких горизонтов планирования.
Разработал, к примеру, какой-нибудь лорд Адмиралтейства хитрый план захвата Сиама у французов, изложил его в Парламенте, а план-то только на тридцать процентов на бумаге, остальное в мудрой голове лорда. По которой и прилетает ему, к примеру, на выходе из лавки цирюльника кастетом. И — всё в порядке, живи в спокойствии, Сиам… А уж кто эту руку с кастетом направил… Тут полно вариантов.
Гилберт зябко передёрнул плечами. Как ему не хватало сейчас седого Марлоу! Инспектор окликнул Сэма, который тоже не терял времени даром и опрашивал очередного бродягу:
— Я думаю, нам пора.
— Так точно, сэр… Всё это ещё предстоит запротоколировать…
— А вот этого мы пока делать не станем, — предостерегающе поднял руку Гилберт. Стэнтон изумлённо воззрился на него.
— Не понял, сэр…
— Я говорю, что всё то, что мы услышали сегодня, протоколировать бесполезно. Эти джентльмены, — инспектор обвёл рукой собравшихся в зале притона громил, — всё равно не станут подписываться под своими словами. Не так ли, господа?
Ответом ему был сдержанный одобрительный гул. Сэм растерянно повертел головой.
— И что нам теперь со всем этим делать? Ведь здесь столько сведений, мы, почитай, раскрыли сразу пару десятков «висяков»…
— Главное, Сэм, что мы теперь имеем РЕАЛЬНОЕ представление о том, что действительно творится в нашем городе. А значит с большой долей уверенности могу сказать, что мы поймаем убийцу Шэлдона и, возможно даже, самого Призрака… Вот так. И положим конец всему этому беспределу.
По зале пронёсся восторженный ропот… Перед собравшимися здесь людьми, хоть и бывшими разбойниками с большой дороги по большей своей части, кажется приоткрывался свет в конце тоннеля… Жить под Дамокловым мечом в руках неведомого убийцы не хотелось никому. Все уже устали просыпаться в предчувствии удавки на шее.
Маргарет подошла к столу, положила руку на ладонь инспектора:
— Спасибо вам, сэр… Вы дали этим людям надежду.
Инспектор усмехнулся, но руку не убрал.
— Только не думайте, мэм, что с этим моё отношение к ним изменилось. Я — полицейский, а они, что бы мы тут сегодня не говорили, преступники. Будем исходить из этого.
— А я и не стремлюсь обратить вас в свою веру, — усмехнулась женщина. — Просто на данном отрезке жизненного пути нам некоторое время по дороге. А что будет дальше — покажет время.
Она хотела ещё добавить что-то к вышесказанному, когда дверь в залу неожиданно отлетела от мощного удара снаружи, и в комнату ввалились какие-то личности в тёмных одеждах…
О том, что произошло дальше, у старшего инспектора Скотленд-Ярда остались весьма смутные воспоминания. Он успел заметить, как Акула-Маргарет резко оттолкнула его, уводя себе за спину, и разрядила в одного из нападавших свой грозный кремнёвый пистоль… В замкнутом пространстве залы выстрел прозвучал оглушительно, нападавший громадной тенью, что-то прорычав, рухнул на давно не мытый пол. И тут же на его место выскочил другой, низкий, плотный и невероятно шустрый. Именно в это мгновение Маргарет слегка потерялась, отбрасывая в сторону грозное, но в такой драке совершенно бесполезное оружие, а инспектор не успевал выбраться из-за её спины. В руке нападавшего сверкнул короткий кинжал с волнообразным лезвием… «Крис!» — вскинулся Гилберт, с ужасом понимая, что не успевает отвести удар от Маргарет. И в этот момент между Акулой и нападавшим возник тот самый тощий хлыщ, в руках его оказался нож с широким лезвием, таким сапожники разделывают кожи… Один взмах, и нападавший откатился, схватившись за левую руку повыше локтя. Но и тощий уже сползал на пол со стекленеющим взглядом, прикрывая ладонью распоротый бок…
— Маргарет! — вскричал в ужасе Гилберт, увидев, как женщина тоже заваливается на левый бак, и едва успевая подхватить её за талию. Под руками расползалось что-то влажное и тёплое, алые капли просочились сквозь пальцы и канули на доски пола. Громила, там временем, перехватив крис поудобнее, снова рванул к инспектору, но его остановили два выстрела, слившиеся в один: это вступила в дело «артиллерия» Сэма! Верный помощник оказался рядом, прикрыв инспектора с Маргарет на руках, под его левым глазом наливался синевой свежий синяк, бровь была рассечена, левая перчатка перепачкана в чьей-то крови.
— Как вы, сэр? — водя стволом револьвера из стороны в сторону, бросил он через плечо. — Что с Акулой?
— Ранена, — Гилберт беспомощно огляделся. — Врача бы…
— Выжить бы, — резонно парировал младший инспектор, выстреливая куда-то в толпу, в ведомую только одному ему цель. — Похоже, наши одерживают верх, как-то здесь становится просторнее…
Гилберту аз-за его спины плохо было видно происходящее в зале, но вопли нападающих и крики их жертв постепенно становились всё реже и тише, кто-то рявкнул «Не давайте ему уйти!», сразу несколько теней метнулись в дальний конец зала, к двери, создалась куча-мала, и в этот момент инспектора потянули за рукав, а голос Марлоу прошелестел над ухом: «Пора уносить ноги, инспектор… Гарри нас прикроет, берите свою даму и следуйте за мной, на улице нас ждёт повозка…».
Гилберт не стал выяснять, каким образом шпион Её Величества оказался здесь, успел отметить только что Гарри оказался тем самым «хозяином» заведения, в котором произошла первая встреча с Марлоу, и который не понравился ему с самого начала. Подхватив с пола бесчувственную Маргарет, инспектор рванул в сторону, куда указал Марлоу. Сэм последовал следом, успевая контролировать их отход. Здоровяк Гарри прикрывал тылы, держа в обеих руках по многозарядному пистолету.
На улице действительно стояла повозка, они оказались на задах здания, во дворе курильни, скупо освещавшимся единственным масляным фонарём. Кучер не дремал, и едва все оказались в повозке, что-то гортанно крикнул, взмахнул кнутом, и экипаж рванул по брусчатке в темноту ночи…

Они сидели также напротив друг друга, как и при первой встрече. В том же заведении, а Гарри уже поставил перед ними по кружке глинтвейна и сэндвичи с ветчиной. Единственным отличием было то, что их тесную компанию разбавил Сэм, верный помощник не мог после всего того, что произошло в заведении Тонга, оставить своё начальство.
Маргарет они отвезли в Королевский госпиталь Лондона, где у Марлоу, как видно, были связи: в приёмном покое не задали вопросов, сразу пригнали каталку и увезли женщину на операцию, успев сообщить, что рана неглубокая, и всё будет в порядке, от чего на душе у Гилберта отчего-то сразу потеплело. Но оставались вопросы, и их обещал прояснить Марлоу. Для чего они и посетили «Георга IV». Время оказалось далеко за полночь, Гарри открыл дверь своим ключом, провёл гостей в залу и сразу же отправился на кухню сообразить что-нибудь погорячее во всех смысла. Так на столе появился глинтвейн…
Гилберт хотел было начать расспросы, но Марлоу предостерегающе поднял руку:
— Знаю-знаю, прежде всего вас будет интересовать, с какой стати я оказался в той курильне и, главное, так вовремя?
Гилберт только руками развёл. Марлоу рассмеялся.
— На самом деле всё относительно просто: я следил за вами все эти дни. Точнее, не столько я, сколько Гарри. А когда он увидел, что вы заглянули к старине Тонгу, а следом туда же последовала чудная компания головорезов, он телеграфировал мне, а я уж постарался оказаться на месте как можно раньше. Правда, успел лишь в последний момент.
— И с какой стати в следили за мной?
Марлоу отхлебнул душистый напиток, посмаковал его…
— Поверьте, это было не моё решение… Надо мной тоже есть начальство, и ему тоже не безразлична смерть нашего, хоть и бывшего, но работника. Виктор Мак-Кинли занимался щекотливыми делами в разных концах света. И потеря такого человека в нашем ведомстве — событие недопустимое. И всё-таки оно свершилось. По вполне понятным причинам мы не могли напрямую заниматься расследованием гибели Виктора, что привлекло бы в нему излишнее внимание. И так в дело уже замешана куча народу… Поэтому решено было не мешать вам идти по следу, а если дело коснётся государственных интересов, то и вмешаться… Да не дуйтесь, наши дела, действительно, не вершатся чистыми руками, как об этом на каждом кругу вещает пресса и эти болтуны из Палаты Пэров и Парламента. Мы — «рыцари плаща и кинжала», причём, зачастую, именно кинжала, а под плащом прячем испачканную в грязи дипломатических разборок одежду. К сожалению, я не могу вам помочь в расследовании чем-то конкретным, наша контора не любит делиться новостями… Но скажу только, что Виктор Мак-Кинли был одно время близок с Джоном Лонгвортом. Слыхали про такого?
Гилберт, ещё не успевший обидеться на собеседника за снисходительно-покровительственный тон, вскинулся:
— Что-то знакомое… Политик, предприниматель?
— Корреспондент «Таймс», — перебил Сэм, и тут же покраснел. Ему так хотелось щегольнуть своей осведомлённостью, что он посмел нарушить и субординацию, и правила приличия. Но Марлоу одобрительно кивнул ему:
— Совершенно верно, молодой человек. Лонгворт был корреспондентом газеты «Таймс» и в течение года путешествовал по Кавказу, жил среди местных дикарей, о чём и написал книгу. «Год среди черкесов» называется.
— То есть, этот журналист…
— Журналистика для таких людей лишь прикрытие, — тонко усмехнулся Марлоу. — Под крышей редакционного задания они часто работают на наше ведомство. И, поверьте мне, зачастую приносят больше, чем шпионы во вражеской ставке. Как правило, журналисты и писатели — весьма наблюдательные особы, от их внимания иногда не ускользает то, что видится обыденным для замыленного глаза профессионального разведчика. Часто их используют «втёмную», они выполняют то или иное наше задание, даже не имея об этом никакого представления. Но Лонгворт… Джон действительно был «нашим». А «Шэлдон»-Мак-Кинли был его лучшим последователем. Ну, одним из лучших.
— Кавказ… Это же у дьявола на рогах? — пробормотал старший инспектор, отпивая глинтвейн. — И как это может быть связано с убийствами в Сохо? С сегодняшним нападением?
Марлоу только руками развёл.
— Мы тоже о многом понятия не имеем. В последнее время Мак-Кинли пребывал в почётной отставке. И, как выясняется, именно в это время он активизировался, снял конспиративную квартиру и занялся поисками кого-то в Сохо.
— Вы считаете, что это как-то связано в его прошлым?
— Не знаю, — Марлоу щёлкнул пальцами, Гарри тут же почтительно поставил перед шефом шкатулку гаванских сигар, положил рядом гельотинку. Марлоу не спеша достал сигару из шкатулки, провёл ею над верхней губой, проникаясь заморским ароматом, отсёк гельотинкой кончик и прикурил сигару от свечи в канделябре на столе. Откинувшись на высокую спинку стула, он воздел глаза к потолку и задумчиво пробормотал:
— Наше прошлое, мой друг, не отпускает нас и на пенсии. У нас в мире слишком много врагов, и, неровен час, за мной тоже кто-то придёт. Так, как я приходил за другими. Мир — зеркало, и каждое событие зеркально по действию и последствиям. Я это уже запомнил навечно. Да, кстати, эта дама из притона… Неужели та самая Акула Джонсон?
Гилберт насупился.
— Сэр, по-моему вы слишком о многом осведомлены…
Марлоу небрежно махнул рукой:
— Оставьте, мой друг… С ней всё будет в порядке, она вне нашей юрисдикции, а со своим начальством вы уж как-нибудь сами разбирайтесь. Только вот мне непонятно, кто и зачем напал на притон, причём именно в то время, когда там были вы? И кого нападавшие искали: вас или её? Если вас, то тут всё просто. За себя-то вы постоять умеете, вон как карман оттопыривает пушка… А до неё они почти добрались. Я бы на вашем месте распорядился поставить у двери её палаты, в госпитале, пару констеблей посмышлёнее. Сдаётся мне, мы имеем дело с очень умным и коварным врагом. Если я прав, то последними смертями дело не закончится.

На утро мисс Пигги, шурша своими многочисленными юбками, оставила у кровати Гилберта неизменный утренний чай с пышками и удалилась к себе. Её постоялец, человек, несомненно, интеллигентный и уважаемый, заявился почти под утро с явным ароматом алкоголя, крякнул что-то вроде «Доброго вечера…» и рухнул, как есть, в костюме и ботинках, перепачканных в невесть где найденной грязи, на неразобранную постель. Добрая миссис Пигги не стала сетовать на столь беспардонное поведение постояльца и просто внесла в ежемесячный счёт за квартиру несколько пенни за своё беспокойство и стирку перепачканных простыней. Ничего личного, просто исключительно деловые отношения…
А когда после второго завтрака в гости к постояльцу заглянул весьма приятный молодой человек, представившийся сослуживцем мистера Гилберта, неким Сэмом Стэнтоном, она, неся свои юбки с достоинством королевы, проводила его в мансарду и передала ему с рук на руки всё ещё бесчувственное от изобилия вечернего алкоголя тело постояльца. И удалилась, воздев подбородок в зенит.
— Сэр, — Стэнтон осторожно потрепал старшего инспектора по плечу. — Эй, как вы?
Гилберт разлепил глаза, обвёл мутным взором стены в мелкий цветочек, покатый потолок мансарды, старинную посудную горку в углу и поморщился.
— Чёрт… Это надо же было так вчера надраться…
— Это всё Гарри, сэр… Он предложил догнаться виски, — попытался оправдать начальство Сэм. Гилберт поморщился.
— При чём здесь Гарри, юноша? Свою голову нужно на плечах иметь. Ты-то вон в порядке, если не считать фингала… Везёт нам в последнее время. Мне скулу снесли в той квартире, тебе глаз подбили. Хоть в управление не появляйся. На меня и так уже Хендерсон волком смотрит: результатов расследования нет, одно членовредительство. Интересно, вчерашняя поножовщина в Сохо нашла место в сводках управления?
Сэм усмехнулся, пощупал синяк.
— Вряд ли, — категорически заявил он. — Как я понимаю, заявлять никто не стал, значит, и дела нет. За сутки в доках, в Сохо таких разборок — десятки. Кому они интересны?
— Тоже верно. Слушай, Сэм… Я тут валяюсь, как обожравшийся крокодил… А всё недосуг узнать…
— Как там Маргарет Джонсон? — невозмутимо поинтересовался помощник. Гилберт слегка покраснел и отвёл глаза в сторону. Сэм как ни в чём не бывало продолжил:
— Я был в Королевском госпитале, вы вчера распорядились относительно констеблей у её палаты… так, это, не волнуйтесь, всё в порядке. Будут дежурить парами, смена через двенадцать часов. Ничего, что я там раскомандовался от вашего имени, сэр?
— Всё в порядке, вы — молодец, — только и нашёл, что сказать, старший инспектор. Сэм отчего-то замялся. Гилберт приподнял брови:
— Что ещё?
— Я там немного посамовольничал…
— В смысле?
— Купил в кондитерской Аткинса и Ноббла коробку печенья, отнёс от вашего имени мисс Джонсон. Простите…
— Вдвойне молодец, — улыбнулся, наконец, Гилберт. Сэм расплылся в довольной улыбке. — Потрясающая женщина…
— Хоть и преступница, — всё-таки вставил помощник, но старший инспектор только кивнул.
— Пусть даже так. Но, как я понимаю, ты примчался ко мне домой не затем, чтобы рассказывать и событиях в Королевском госпитале Лондона? Признайся, а?
— Так точно, сэр… есть новости.
— Говори?
Сэм приосанился:
— Вы помните, как накануне принимали этих двух щёголей из полиции Сити, тех, прикомандированных, им ещё предложили составить план расследования?
— Было такое. И?
— Они не просто разложили всё по полочкам… Видна школа Центрального округа… Они накопали на нашего Шэлдона кучу материала. Оказывается, он шастал не только в Сохо, отметился в Черинг-Кросс, на востоке города, в Сити вообще был завсегдатаем. И в результате им удалось вычислить, что кроме квартиры в Сохо и на Чейни Уолк было у Шэлдона ещё одно пристанище.
Отчего-то Гилберту сразу же вспомнился ключик от неизвестной дверцы…
— И где она? Выяснили?
— Пока нет, — покачал головой Сэм. — Но парни сказали, что у них есть пара идей, и они хотят их проработать сначала с вами.
— Отличная мысль, — Гилберт окончательно поднялся с кровати, поправил безнадёжно испачканное покрывало, одновременно во сколько ему обойдётся стирка, одёрнул сорочку перед зеркалом, поправил воротничок. — Так чего ж мы сидим? Вперёд!
Сэм покосился на поднос с остывающим чаем и заманчивыми плюшками. Гилберт хлопнул себя по любу:
— Дьявол! Если я сейчас уйду, не отведав плюшек, миссис Пигги меня точно четвертует! К столу, Сэм, отдадим должное кондитерскому искусству нашей славной квартирной хозяйки. А все преступники Лондона могут и подождать.


Глава 4. Джентльмен достоинством в один шиллинг

«Родиться джентльменом — случайность,
но умереть джентльменом — достижение».
Из юмора лондонских кэбменов

Салли и Аткинс ожидали появления Гилберта у дверей его скромной каморки, громко именуемой кабинетом. К слову сказать, в Скотленд Ярде далеко не каждый, даже старший инспектор, имел свою комнату, тут больше работали в заставленном многочисленными столами громадном зале, который некоторые, особо ядовитые языки прозвали «вокзалом». Было тут шумно, пахло табачным дымом, свет из сводчатых окон, и без того мутно серый, и вовсе растворялся в сиреневых клубах. Как сказал какой-то местный мудрец, «…концентрация табачного дыма усиливает концентрацию мысли», и все посчитали это достойным оправданием своих порочных привычек, к которым, несомненно, курение и относится.
Гилберт, достигнув определённых успехов в карьере, как-то раз решился на категорическое изменение в сложившемся укладе и вытребовал у субинтенданта Шиллинга небольшую каморку в дальнем конце коридора второго этажа, которую когда-то использовали под архив. Со временем архив перевели в более просторное помещение, поскольку преступный мир Лондона всё не желал вымирать, и количество папок с делами росло просто в невероятной прогрессии.
Шиллинг поворчал по своему обычаю пару дней, но потом соблаговолил подписать разрешение, и Гилберт приступил к уборке. В течение суток он навёл в каморке порядок, добыл где-то пару столов и стулья, Сэм приволок полки под бумаги, оба надраили полы, протёрли узкое окно с видом на кирпичную стену соседского дома и, наконец, ощутили себя в некотором роде собственниками лондонской недвижимости. Остальные инспектора желчно завидовали, но скорее хватке Гилберта и его сообразительности, нежели самому кабинету. Большинству нравился их «вокзал», в котором, как они говорили, «…витает дух сыска». Гилберт с ними не спорил.
Едва завидев в полутьме коридора старшего инспектора в сопровождении его помощника, Аткинс и Салли бросились ему навстречу.
— Сэр, сэр, — ещё на подходах заголосили они, — мы нашли его!
Гилберт, улыбаясь, шутливо поднял руки:
— Сдаюсь, сдаюсь… Только вот не так сразу, да ещё в коридоре… У меня вчера был трудный день, а по сему голова пока ещё с трудом соображает. Прошу в наш кабинет, господа, там и поговорим обо всём, а Сэм сообразит нам по чашечке утреннего чая… Я полагаю, у вас не будет возражений по этому поводу…
Молодые инспекторы из Сити слегка растерялись, но синхронно кивнули: возражений против такого порядка ведения дел у них не было и быть не могло. Сэм потащился на «вокзал» за чаем, и остальные прошли в кабинет.
Ароматный утренний чай и великолепные пончики от миссис Пигги развязали языки молодым инспекторам, и они наперебой стали рассказывать Гилберту, как они, опросив кучу констеблей в центре и поблизости к нему, показывая всем портрет Шелдона сумели выяснить, что он часто появлялся в Холборне, навещал один и тот же дом на Бич Стрит. Ничем не приметный домишко в три этажа, заселённый, по большей части, клерками из Сити.
Переговорив с жильцами, с теми, кого удалось застать — уточнил Скалли, констебли выяснили, что одна из квартир была снята Шэлдоном. Он нередко наведывался туда, по большей части — один, иногда в сопровождении молодой женщины по вуалью. Нет-нет, сэр, вы не подумайте чего-то непристойного, по мнению соседок там были исключительно деловые встречи. Откуда такая уверенность? Но, сэр, вы же сами понимаете, женщины — они в таких делах всё понимают, у них, видимо, какой-то свой язык жестов там или чего ещё… Только не походила эта пара на любовников. Уж скорее он покровительствовал этой особе, но наверняка между ними были весьма доверительные отношения. Скажем, как у отца с дочерью или дяди с племянницей.
Час от часу не легче… Гилберт провёл платком по вспотевшему лбу. Простое убийство на задворках Лондона постепенно обрастало кучей несуразных подробностей: Призрак Сохо, Акула Джонсон, целых три квартиры, неведомый тайник, ключ к которому есть, а следов замка пока и не видно. А теперь ещё и таинственная незнакомка. Сэм за своим столом старательно делал вид, что занимается какими-то бумагами.
Аткинс и Скалли, выговорившись, снова навалились на остатки пончиков. Сэм, вздохнув, отложил папку и отправился за чаем.
Гилберт задумчиво вертел в руке карандаш. Потом отложил его, педантично поправил блокнот на столе, стопку листов бумаги. Зачем-то поменял местами чернильницу и пресс-папье. И глубоко задумался.
Вернувшийся с чаем Сэм застал начальство в полной меланхолии, передал чашки констеблям, сам тихонько прошёл к своему столу и опустился на стел, стараясь не скрипеть.
Наконец старший инспектор встряхнулся, повертел головой, разминая мышцы шеи, провёл ладонью по затылку.
— Так, джентльмены, и что же у нас получается? По порядку. Отставного шпиона убивают в Сохо на собственной квартире. При том, что сам Шэлдон не дурак подраться и не одному задире надрал уже задницу в этом весьма специфическом районе. Выясняется, что наш потерпевший разыскивал некоего Призрака Сохо, легендарную личность, занимающуюся сокращением поголовья бандитов в нашем славном городе. Причём, заметьте, действовал этот Призрак избирательно, исключительно в пределах одной части Лондона. На тот же Холборн, Вестминстер или Сити ему было глубоко наплевать. Далее… Выясняется, что наш герой владел ещё двумя квартирами. Одну, на Чейни Уолк, он имел в собственности, другую, на Бич Стрит, снимал. Сам собой возникает вопрос: зачем простому смертному платить за всё это? Даже с учётом того, что он мог неплохо зарабатывать, служа отечеству (надеюсь, меня все поняли правильно?), он не походил на человека, склонного к бессмысленным тратам. Певичек из оперы к себе не таскал, в трактирах и более солидных заведениях замечен не был, да и жил, судя по квартирной обстановке, весьма скромно. И тем не менее… Есть у кого-нибудь версии, почему он так поступал?
Аткинс и Скалли уже опустошили по второй чашке и теперь внимали каждому слову Гилберта. И, конечно же, у них была своя версия происходящего.
Начал Джо Скалли.
— Для начала я бы хотел называть вещи своими именами. Как мне видится, погибший однозначно вёл двойную жизнь. Несколько квартир, разные имена. И давайте называть его уже не Шэлдоном, а Виктором Мак-Кинли, как его когда-то назвали родители. Хотя, при его профессии, и это имя вполне может оказаться фальшивым. Он — человек с несколькими лицами и чёрт знает со сколькими душами! Привратник в Челси знает его любезным и милым жильцом, бандиты из Сохо — холодным убийцей. А теперь ещё и «добрый дядюшка» с Бич Стрит… Я совсем запутался. При таком раскладе его мог убить кто угодно: от обиженного когда-то уличного бандита до молочника, кому он задолжал за месяц… Но и здесь не вяжется. Долгов у него нет и не было, если судить по опросам соседей просто знакомых с ним людей. Деньги, вроде как, у него водились, не зря же он захаживал на Лондонскую биржу и интересовался курсами различных валют и драгоценных металлов. У него даже есть там пара личных брокеров, сэр.
— При трёх квартирах это не удивительно, — буркнул Гилберт. — Продолжайте, мне интересен ход ваших мыслей.
Скалли вскинулся, в глазах его стал разгораться огонёк азарта.
— Так вот, сэр… Мы побывали на его квартире в Холборне, констебль Аткинс сумел заполучить судейское предписание. И знаете, что удивительно: в этой квартире однозначно проживала женщина.
— Из чего вы сделали такой вывод?
Теперь в дело уже вступил Эдди Аткинс, ревниво ёрзавший на стуле всё то время, что его напарник заливался соловьём.
— Из обстановки, сэр. Повсюду рюшечки, кружева. Весьма милые занавески, идеальная чистота, что абсолютно не свойственно постояльцам-мужчинам. Мы, конечно, служим в полиции на столь долго, как вы (Сэм хихикнул, Гилберт свирепо зыркнул на него, и тот поперхнулся), но квартир посмотрели на своём коротком веку достаточно. В общем, есть с чем сравнивать.
Гилберт взял чистый лист бумаги, перо и что-то быстро записал, поднял взгляд на констебля.
— Продолжайте. Бумаги, записки, что-то интересное там нашлось?
— Нет, сэр. Когда Джо сказал, что там проживала женщина, он несколько… погорячился, что ли…
— Вот как?
— Да. То есть, не про женщину, в этом-то как раз и нет сомнений. Сомнения в том, что она именно там проживала. Бывала — да. Даже, скорее всего, периодически проводила там некоторое время.
— Какое?
— День, пару дней… Неделю.
Гилберт заинтересованно откинулся на спинку стула.
— Что, по-вашему, на это указывает?
— В доме абсолютно нет продуктов. То есть, совсем. Я понимаю там молоко, мясо… Они скоропортящиеся, их никто хранить не станет. Но крупы, мука! В кухонных шкафах идеальная чистота, на кухне нет и следа готовки. Знаете, остаются всякие там пятна на столешницах, даже чистое полотенце носит следы использования. Так там всё не так. Кухней либо не пользовались вообще, либо готовили там давно. Понимаете… Как бы это сказать? Ну, нет там запахов, присущих именно кухне. Они обычно не выветриваются либо уходят крайне долго. Я понятно выражаюсь? Простите, сэр…
— Вполне. Вы — наблюдательный малый.
Аткинс зарделся. Гилберт продолжил:
— Мне не хотелось бы заниматься ещё одним жилищем нашего Мак-Кинли. Я уверен по прежнему опыту, ничего интересного для себя мы там не найдём. Но то, что в деле появился живой персонаж, непосредственно знакомый именно с Мак-Кинли, в этой его ипостаси, не может не радовать. Вы пробовали узнать, что это за женщина?
— Да, сэр, — встрял Скалли, в свою очередь возревновавший к вниманию, уделяемому старшим инспектором теперь уже не к его напарнику даже, а к конкуренту. Это некая Эмили Джонсон, молодая особа, у неё с мужем своя ферма на западе от города, в паре-тройке миль.
— Эмили Джонсон, — повторил Гилберт, тщательно записывая.
Сэм, до этого внимательно слушавший констебля, вдруг вздрогнул. Потом осмелился подать голос:
— Сэр, вам не кажется знакомой фамилия? Как-то на слуху, вы не находите?
Гилберт отложил перо, задумчиво всмотрелся в потолок.
— Джонсон, Эмили Джонсон…
— Маргарет Джонсон, — вдруг хлопнул себя по лбу Сэм. — Акула…
Он осёкся, натолкнувшись на тяжёлый взгляд старшего инспектора.
— Но ведь…
— Ты прав, Сэм, — Гилберт поднялся, убрал записи в ящик стола, снял со спинки стула пиджак. — Господа, вы отлично поработали. Для вас следующее задание: накопайте мне всё, что можете, о биржевых делах Мак-Кинли, его связях в этом мире. Поинтересуйтесь его банковскими счетами. В общем, всё, что есть в этой области. Там, где вертятся большие деньги, всегда льётся большая кровь. В общем, вы меня понимаете.
— Да, сэр, конечно, сэр…
Констебли, поняв, что аудиенция закончена, засобирались, поднялись с мест. Гилберт с чувством пожал им руки, похлопал по плечу и осторожно выпроводил из кабинета. Обернулся к Сэму.
— Дело становится всё запутанней. Маргарет Джонсон и Эмили Джонсон. Однофамилицы? С одной стороны, Джонсон — фамилия далеко не редкая, в Лондоне таких, вероятно, не одна сотня, а то и тысяча. Но вряд ли будет совпадением то, что обе эти женщины как-то связаны с Шэлдоном… Тьфу ты, с Мак-Кинли… Пожалуй, поеду я в госпиталь, переговорю с Маргарет, заодно и справлюсь о её здоровье. А ты пока разыщи-ка мне эту ферму, возьми в помощь этих двух петушков из Сити, толковые парни, хорошо начинают. Пусть на земле с тобой поработают, хватит витать в их эмпиреях, там реального опыта не наберёшься.
— Хорошо, сэр… Передайте Маргарет привет от меня!
— Всенепременно, — буркнул Гилберт и вышел из кабинета.

К середине восемнадцатого века ситуация сложилась так, что в городе насчитывалось всего пять добровольческих бесплатных больниц — Гая, Святого Варфоломея, Вестминстера, Святого Фомы и Святого Георгия. Эти богоугодные заведения предоставляли бесплатную медицинскую помощь всем тем, кто не мог себе позволить оплачивать услуги врача. Но вся беда была в том, что город со временем стал разрастаться на восток, и сравнительно бедное, но весьма многочисленное население Спиталфилдса и Уайтчепела оказалось без медицинской помощи. Эту пустоту нужно было срочно заполнить. История говорит, что Лондонская больница, тогда ещё не «Королевская», была основана некими семью джентльменами, собравшимися в таверне «Перья», что в Чипсайде, в самом лондонском Сити. Свершилось это 23 сентября 1740 года, когда эти семеро подписались на создание «предполагаемого нового лазарета».
Лондонский лазарет, как он поначалу назывался, распахнул свои двери для сирых и убогих уже 3 ноября. Его штат тогда состоял из одного хирурга, врача и аптекаря, медицинская помощь оказывалась бесплатно, а уход за больными финансировался за счёт благотворительности.
Но уже в мае 1741 года лазарет была вынужден переехать в более просторное помещение на Прескотт-Стрит, хотя район тот был весьма неблагополучным. Нужно было что-то делать, и хирург лазарета Джон Харрисон пошёл ва-банк, убедив Второго герцога Ричмондского стать первым президентом новой больницы. Впоследствии «лазарет» переименовали в больницу, и был открыт фонд подписки на строительство нового здания, поскольку дома на Прескотт-Стрит были в совершенно непригодном для использования состоянии.
Была куплена земля на горе Уайтчепел, и в 1757 году на Уайтчепел-Роуд по проекту Бултона Мэйнуаринга было возведено новое здание больница на триста коек. А через год попечители заведения приобрели «Королевскую хартию», чтобы образовать из больницы юридическое лицо. При больнице открылся и Лондонский медицинский колледж. Частные учебные медицинские заведения существовали, конечно, и до этого, но это был первый в истории колледж, созданный непосредственно при больнице, в которой будущие медики приобретали прекрасную практику. И вот теперь это Королевский госпиталь Лондона…
Палата, в которой содержали Маргарет, находилась на втором этаже, в отделении хирургии. Несмотря на загруженность госпиталя, по просьбе старшего инспектора мисс Джонсон выделили отдельную палату, и остальные пять коек пустовали, укрытые тщательно заправленными одеялами.
После заверения мистера Дженкинса, старшего хирурга отделения, что с пациенткой всё будет в полном порядке, рана не опасная и уже благополучно заживает, степенная медицинская сестра проводила Гилберта к Маргарет.
Мисс Джонсон лежала на кровати возле окна. Старший инспектор отметил, что горячечный румянец пропал с её щёк, и даже тонкий шрам почти не виден. Её глаза, удивительно глубокие и спокойные, как два горных озера, внимательно, но без насторожённости смотрели на инспектора.
Гилберт смущённо положил на тумбочку возле кровати, укрытую белой салфеткой с изящными кружевами, пакетик с пончиками, которые прикупил по дороге у старины Дэвиса, неподалёку от своей конторы, присел на невысокий табурет.
— Добрый день, мисс Джонсон. Как вы себя чувствуете?
Женщина слабо улыбнулась:
— Примерно так, как выгляжу…
— Ну, поскольку вы выглядите великолепно, то значит дело идёт на поправку, не так ли?
— Надеюсь. Доктору виднее.
— Я только что разговаривал с ним, он даёт удивительно благоприятные прогнозы.
— Почему «удивительно»? — наконец-то улыбнулась Маргарет. У Гилберта на душе потеплело, и он смело произнёс:
— Потому, дорогая Маргарет, что я очень переживал за вас, а теперь от души отлегло. Всё будет в порядке.
— Какое вам дело да какой-то бандитки? — взгляд женщины потускнел, она прикрыла глаза, словно ей было снова больно. Гилберт набрал в грудь побольше воздуха и выпалил:
— Вы не бандитка, просто так сложились обстоятельства, я в этом уверен. Я пересмотрел в Ярде все дела, что касались вас. Лично на вас мисс Джонсон, там ничего нет. Вы не убивали, лично не грабили… А что делали остальные, прикрываясь вашим именем, дело судейских чиновников. Но, мне думается, теперь всё спишут ввиду отсутствия обвиняемых.
— Но не все же погибли тогда! — вскинулась Маргарет и даже села на постели. Гилберт усмехнулся:
— Конечно. Не все. Но кто об этом знает, кроме меня и Сэма? Ну, и вас теперь. В одном из погибших пара констеблей однозначно узнала «Акулу Джонсона», а мы с помощником, со своей стороны, не стали лишать людей радости от поимки опасного преступника. Пусть и в виде хладного трупа.
Маргарет бессильно откинулась на подушки.
— Кажется, я вас понимаю… Акула Джонсон мёртв…
Она вдруг резко повернулась к инспектору схватила его за руку, поднесла к своим губам и горячо поцеловала. Гилберт от неожиданности выдернул руку, вскочил с табурета и отступил на шаг.
— Что вы делаете, Маргарет? Что это за выходки?
— Просто человеческая благодарность. Акула умерла во мне в тот вечер… Я не вернусь больше туда, откуда вы меня вытащили с риском для своей жизни. Так сложились в своё время обстоятельства, что я была вынуждена заниматься грязными делами. Мне нужны были деньги. Много денег. Теперь это уже в прошлом, и та жизнь потеряла смысл. А новую я пока не обрела…
Старший инспектор снова опустился на стул.
— Могу я задать вам один вопрос? — осторожно начал он. Маргарет усмехнулась невесело.
— Конечно, инспектор. Вы же за этим сюда и пришли. Задавайте.
— Вам знакомо имя Эмили Джонсон?
Глаза женщины потеплели.
— Конечно! Это моя младшая сестра.
Гилберт напрягся. Но продолжил:
— А что её связывает с погибшим Шэлдоном?
Маргарет улыбнулась:
— Не волнуйтесь так, сэр…
— Джонатан.
— Простите?
— Для вас я Джонатан, Маргарет. Итак, что там про Шэлдона?
— Если вы про преступный мир Сохо, то тут мимо. Эмили не такая. И вообще, это долгая история.
— А я никуда и не спешу…
— Готовы слушать? Тогда пожалуйста. Мы с Эмили росли вместе, потом, уже в юности пути наши разошлись. Я отправилась в Новый Свет, попытать счастья на строительстве железной дороги. Там нужны были учётчицы, а у меня всегда всё было хорошо с грамотой, родителя наши позаботились. Я вернулась, когда прошло Великое Зловоние. Эмили написала мне, что переболела холерой, и теперь у неё осложнения. Дела у них с мужем, Джеком, шли не ахти, лавочка дохода почти не давала, а тут ещё и здоровье подкосилось. Я вернулась в Лондон, кое-какие деньги у меня были. Было ясно, что в общедоступных больницах Эмили не помогут, ей нужна была квалифицированная помощь. А тут даже моих скромных средств не хватило бы. Сначала мы продали лавочку, но и это не покрывало расходов. Несколько лет я смотрела на то, как угасает моя сестра. Джек нанялся на пароход, кочегаром, хотя он прекрасно разбирался практически во всём: от устройства любого оружия до лошадей и овец. Помотался парень по миру, рукастый да головастый, но куда без начального капитала? Решение пришло неожиданно…
Маргарет замолчала. Взгляд её помутнел, видно было, что она предалась воспоминаниям.
— Полтора года назад на меня напали в тёмном переулке. Двое. Здоровые, что твой гризли. Хотели… В общем, мало ли, чего они хотели. Ещё с Америки у меня осталась привычка таскать с собой револьвер. Там, особенно на Западе, это привычное дело. И обращаться с ним я научилась там же. Стреляю, конечно, не так, как американские гангмены , но вполне себе сносно, особенно по местным меркам. В общем, я тогда прикончила обоих и четь не умерла от страха. Но переулок был по-настоящему безлюдный, свидетелей не было, утренние газеты даже и не написали о ночном происшествии. И мне вдруг подумалось, что вот он, относительно несложный способ зарабатывания средств. Так родилась Акула Джонсон. Конечно, пришлось биться за место под солнцем преступного мира, но это — дело житейское. Главное, что дела с Эмили пошли на поправку, мы нашли врачей, оплатили лечение. Но оно давало лишь опосредованный результат. Врач сказал, что нужно уезжать из города, воздух Лондона ещё не очистился полностью от всей той гадости, что приключилась десять лет назад. Да и очистится ли когда-нибудь, Господь знает. Но денег на ферму или домик в пригороде, даже с учётом доходов Джека и моих приходов, нам было не собрать. И тут появился Шэлдон. Когда мы с ним нашли-таки общий язык, несколько отличный от грохота перестрелок и шума поножовщины, он расспросил о моей проблеме и неожиданно сделал предложение, от которого отказаться было чрезвычайно трудно: он предложил купить для Эмили с Джеком ферму!
— Вот как! — изумлённо воскликнул Гилберт. Маргарет кивнула.
— Моя реакция была примерно такой же. Но Шэлдон спокойно пояснил, что это вовсе не благотворительность. У него была мечта разводить лошадей. Самому ему заниматься этим было не с руки, он объяснял это регулярной занятостью, а работа с лошадьми требует полной самоотдачи. Поэтому он предложил купить на имя Джека и Эмили ту самую ферму, он же и лошадей приобрёл, у него был какой-то специалист по этому вопросу. Кроме того, он бросил странную фразу, вроде «Я столько в этой жизни сделал грязного и жестокого, что даже это благое дело не смоет крови с моих рук. Так не мешайте мне хоть напоследок примириться со своей совестью». В общем, Эмили с мужем переехали жить за город. Шэлдон часто наведывался к ним, иногда один, иногда в компании какого-то молодого итальянца. Гостили день-два, ездили на лошадях, причём оба оказались великолепными наездниками. А ещё Шэлдон прикупил в городе, в Холборне, квартиру…
— На Бич-Стрит? — уточнил Гилберт. Маргарет удивилась:
— Откуда вы знаете?
— Так получилось, что Эмили и Шэлдона видели там вместе…
— Ну, да… Эмили жила в этой квартире, когда приезжала в Лондон на очередной курс лечения. Вы только не подумайте, инспектор…
— Джонатан.
— Простите, Джонатан… Между ней и Шэлдоном ничего не было и быть не могло. Он был настоящим джентльменом, как это не покажется странным.
— Удивительная история, — потёр подбородок старший инспектор. — Начиналась с банального убийства, а обросла такими событиями, что я постепенно теряю смысл происходящего вокруг меня. Столько завязано тут людей и судеб…
— Не могу с вами не согласиться, — прошептала Маргарет. — Но я рада, что  судьба свела меня с вами, Джонатан. Вы удивительно хороший и добрый человек. Несмотря на то, что полицейский.
Гилберт почувствовал, как у него перехватило дыхание.
— Маргарет… Вы не поверите, но вы для меня вдруг стали так много значить…
Поняв, что сказал лишнее, старший инспектор покраснел и замолчал. Положение спасла мисс Джонсон.
— Инспектор, я совсем забыла! Простите, за всеми этими треволнениями… Шэлдон передал мне на хранение шкатулку. Просил, если с ним что-нибудь случится, передать её какому-то мистеру Марлоу через его помощника Гарри.
Гилберт аж подскочил на табурете.
— О, чёрт! И этот при деле! Простите, мисс… Вырвалось.
Маргарет лукаво улыбнулась.
— Так что вы там говорили про меня? Ну, до того, как я вес перебила с этой безделицей?
И Гилберт понял, что пропал…

Он возвращался с Уайтчепел-Роуд омнибусом, была ужасная давка, в салоне стоял несокрушимый аромат немытых тел, дешёвого табака и плохо продублённой кожи. Экипаж неимоверно трясло на колдобинах, работный люд ругался на разных языках, но Гилберт впервые за много лет был по-настоящему счастлив. Он вдруг понял, что если и не влюбился, как никогда в жизни, то по крайней мере настолько привязался к этой женщине, что без неё он просто сойдёт с ума.
В разуме его удерживало только то обстоятельство, что в кармане его сюртука позвякивали два ключика: от квартиры мисс Джонсон и от тайника за кухонным шкафом, в котором покоилась таинственная шкатулка загадочного Шэлдона — Мак-Кинли.

До квартиры Маргарет они добрались только к вечеру. Сначала Гилберт долго выслушивал соображения комиссара Хендерсона по поводу умственных способностей его подчинённых, которые не могут свести вместе несколько очевидных фактов и вычислить убийцу, и вместо расследования устраивают фарс со стрельбой и поножовщиной, выставляя Скотленд Ярд на посмешище всей столичной полиции. Теперь о «резне в Сохо» во всю глотку не треплется разве что глухонемой нищий на вокзале Черинг-Кросс, да и тот, наверное, уже руки утомил рассказывать собратьям о тупых констеблях из Шотландского Дворика. Выдохшись, комиссар устало посмотрел на невозмутимого Гилберта:
— Джонатан, скажи мне, что делать дальше? Меня, с одной стороны, достают газетчики. «Таймс» и «Кроникл» не вылазят из моей приёмной! С другой меня давят эти белоручки из Парламента, министр, ещё Бог весть кто… Меня даже в церкви уже дёргают за рукав и просят пояснить, когда полиция наведёт в городе порядок! И кончится это дело тем, что меня отправят в отставку или зашлют возглавлять полицию куда-нибудь в Новую Зеландию, а то и простым констеблем в Глазго. Последнее — вернее всего.
Гилберт повертел в руках котелок, который до этого держал на коленях, тяжело поднялся.
— Сэр, мы делаем всё возможное, чтобы поскорее закрыть это дело. Но всё оказалось слишком запутанным, Шэлдон или Мак-Кинли, но он под крылышком Форин Офиса. Там же, где-то рядом и молчаливые парни с Даунинг-Стрит. И они мне не по зубам. Но мы и так со Стэнтоном делаем всё, что в наших силах. И эти ребята, из полиции Сити, очень нам помогают.
— Так вы нашли общий язык? Я откровенно рад, — с облегчением вздохнул Хендерсон. Гилберт кивнул.
— От них есть реальная польза, сэр. А сейчас, с вашего позволения, я откланяюсь, у нас ещё есть дела с Сэмом сегодня.
— Да, конечно, конечно, — поспешно кивнул комиссар. Гилберт прихватил трость и вышел из кабинета начальства. И только за дверями позволил себе расслабиться. Ситуация действительно была весьма щекотливой. Уж кто-кто, а он это знал точно.

Квартира оказалась типичной «девичьей светёлкой»: много кружев, милых фарфоровых статуэток, недорогая, но аккуратная и даже где-то изящная мебель. Небольшая кухонька, у дальней стены — шкаф с посудой. Гилберт кивнул на него. Сэм подошёл, слегка навалился плечом на левый угол. Шкаф неожиданно легко провернулся, открывая доступ к почти незаметной на обоях в мелкий цветочек дверке. Сэм выжидательно посмотрел на Гилберта.
Старший инспектор подошёл поближе, порывшись в кармане, достал витиеватый ключик, вставил в замочную скважину. Осторожно провернул до щелчка. Дверка, видимо, приводимая в действие пружиной, отворилась. Какое-то время инспекторы молча смотрели на проём тайника, затем Гилберт сунул руку в перчатке внутрь, покопался там и извлёк на свет Божий небольшую чёрную шкатулку эбенового дерева. По краям её украшал незнакомый орнамент, а в середине было изображение всё той же змеи, обвивающей земной шар. Гилберт хмыкнул, и поднял крышку. В полумраке комнаты он поначалу ничего не разглядел, но когда перевернул шкатулку, то на подставленную ладонь выпала… гинея. Простая золотая гинея с аккуратным круглым отверстием посередине.
Сэм нетерпеливо выгладывал из-за плеча старшего инспектора, завидев монету, не утерпел, спросил почти полушёпотом:
— Это она? Та, о которой говорил Марлоу?
Гилберт пожал плечами.
— Да кто ж её знает? Может, и она. А может и похожая. У этих ребят какие-то свои игры, недоступные нашему разуму. А мы пока только за ними трупы прибираем. Вот так-то.
Он захлопнул шкатулку, прикрыл потайную дверку, Сэм придвинул на место шкаф.
— А что ещё в тайнике? Смотреть не будем? — поинтересовался помощник. Гилберт отмахнулся, а сам вспомнил слова Маргарет: «Я храню в этом тайнике деньги и драгоценности из тех, что были добыты разбоем. Можете изъять их, если это нужно для дела. Мне отныне противно касаться этих вещей».
«Ну уж нет, — подумал старший инспектор. — Пусть всё идёт, как идёт. А с побрякушками своими мисс Джонсон пусть разбирается сама».
А вслух произнёс:
— Завтра поутру навестим ферму Эмили Джонсон и её супруга Джека. Сдаётся мне, сынок, там найдутся ответы на некоторые наши вопросы. По крайней мере, я на это надеюсь.

До фермы Эмили они добрались только к полудню. Сначала кучер перепутал дороги, и они радостно покатили в другую сторону. На счастье, им попался чумазый мальчуган, который пояснил джентльменам, что Джонсон-Хаус совсем в другой стороне, и за пару пенни, усевшись на облучке подле незадачливого кучера, он сопроводил их к вожделенной ферме. Но тут получилась другая незадача: одна из лошадей вдруг стала хромать, пришлось опять останавливаться и извлекать колючку, которая неведомо как попала под подкову. Но главное результат, и вот они уже напротив незапертых ворот, за которыми виднелся добротный двухэтажный дом, выложенный из грубого песчаника и обмазанный известью. Крышу крыли тёсом, черепица в этих местах вещь, видимо, не всем по карману.
В дальнем конце большого двора виднелась обширная конюшня, иначе нельзя было определить назначение этого громадного строения. К ней примыкало ещё одно здание, по-видимому, сарай для всяких сельскохозяйственных приспособлений. За фермой простирался безграничный луг, местами покрытый пожухшим уже вереском. Гилберту почему-то подумалось, что летом тут настоящий рай. Идеально чистый воздух, полное отсутствие болот, а значит и всяких надоедливых мошек. И, главное, блаженное одиночество, особенно желаемое после суматошного Лондона.
Поёжившись от пронзительного осеннего ветра, старший инспектор бросил Сэму:
— Идём?
Тот только плечами пожал, зачем тогда, мол, мы сюда ехали столько времени? Поправив котелок, Гилберт направился к дому. Сэм поспешил следом. Не успели они сделать и пары шагов, как дверь, сколоченная из плотно пригнанных морёных дубовых досок распахнулась, и из неё выдвинулся здоровый мужчина в брезентовых штанах на лямках, сапогах, с обнажённым, несмотря на время года, торсом.
Гладко выбритое лицо Джека — а в том, что перед ним хозяин дома, Гилберт ни секунды не сомневался — не лучилось радушием, настроение владельца фермы больше всего характеризовало громадное ружьё, ствол которого смотрел прямо в грудь старшего инспектора.
Сотрудники Скотленд Ярда благоразумно остановились. Гилберт слегка приподнял котелок, склонив голову. Сэм на всякий случай сунул руку в карман пальто, где держал свой револьвер.
— Кто такие? — хмуро бросил Джек, пристально разглядывая незваных гостей.
— Джек Кроу? — протокольно поинтересовался Гилберт. Хозяин склонил голову на бок, словно стараясь получше рассмотреть его.
— Ну, допустим. Вам-то что с этого?
— У меня письмо к вашей супруге, Эмили Джонсон. От её сестры, Маргарет.
Ствол ружья по-прежнему смотрел прямо в вырез жилетки старшего инспектора, но выражение лица мистера Кроу несколько смягчилось.
— То есть, вы хотите сказать, что вас послала Маргарет Джонсон?
— А я разве утверждаю нечто иное? — позволил себе сыронизировать старший инспектор. Сэм нервно хмыкнул.
— Кроме того, мистер, у вас в ружье только одна пуля, а у моего помощника, к вашему сведению, их в револьвере шесть. И даже если вы убьёте меня, он успеет сделать из вашего великолепного торса решето, как вам такой расклад? Так что давайте лучше приступим к делу. Я не для того тащился в такую даль, чтобы вести переговоры с человеком, который угрожает мне ружьём.
— Да кто вы, мистер? — грубо бросил Джек. — Чешите языком славно, да только рожа ваша мне не слишком нравится.
— От вашей физиономии, мой друг, я тоже не в большом восторге. А зовут меня Джонатан Гилберт, я — старший инспектор Скотленд Ярда. А у меня за спиной нервничает и готовится спустить курок мой помощник, Сэмюэль Стэнтон, тоже, кстати, представитель той же славной конторы. Вы знаете, что за убийство полицейского вам светит виселица?
Джек опустил ружьё, вышел из дверного проёма.
— Прошу прощения, сэр, но может быть у вас, кроме письма Маргарет, есть ещё и документы?
Сэм распахнул пальто и показал жетон на сюртуке, Гилберт следил за реакцией хозяина. Тот секунду разглядывал полицейскую бляху, потом сделал широкий приглашающий жест:
— Прошу в дом, джентльмены, сегодня что-то не по сезону зябко.
Сэм шумно выдохнул и достал руку из кармана.

Глядя на Эмили, Гилберт словно бы видел Маргарет, настолько они были похожи. То же изящество, грация в движениях, скромность во взгляде. Хотя, если вспомнить, чем промышляла Маргарет в последние годы, со скромностью там было сложно… И тем не менее!
Эмили расставляла на столе горшочки и плошки с отварным мясом, разливала по тарелкам картофельный суп. Джек сноровисто резал громадный каравай хлеба, расставлял перед гостями глиняные чарки под неизменный на селе эль.
Сэм удивлённо озирался по сторонам, рассматривая тёмные от времени потолочные балки, крепкие ставни на окнах, потемневший от копоти камин в дальнем конце комнаты, добротную, явно самодельную мебель, впрочем, не лишённую определённого эстетизма. У хозяина были явно золотые руки. И полы, кстати, не скрипели, как у меня дома, отметил Сэм.
Эмили категорически отказалась читать письмо и что-либо обсуждать, пока гости не отобедают с хозяевами, поэтому стол был моментально накрыт, и гостям не оставалось ничего другого, кроме как дать оценку кулинарному искусству хозяйки.
После того, как всё было поглощено и залито несколькими щедрыми кружками терпкого эля, Эмили приняла от Гилберта письмо и удалилась к окну, поближе к свету, чтобы прочитать послание сестры.
А Джек тем временем пояснил гостям, что в последнее время возле фермы стали появляться какие-то мутные личности, а места здесь, сами знаете, глухие, вот и приходится всё время быть настороже. Гилберт одобрительно кивнул, Сэм от комментариев воздержался.
Эмили, наконец, закончила чтение и вернулась к гостям. Джек накинул ей на плечи плед из тонкой шерсти, она присела за стол напротив Гилберта.
— Значит, вы и есть тот самый Джонатан Гилберт? — лукаво прищурив глаза, поинтересовалась она. Старший инспектор пожал плечами.
— Смотря что вы имеете в виду под понятием «тот самый».
— Я же не всегда жила в деревне, сэр… А газеты раньше частенько писали о ваших подвигах. Удивительно, как людей жизнь сталкивает…
— Совершенно с вами согласен, — деликатно поддакнул Гилберт, думая о Маргарет.
— Сестра просит рассказать вам о Шэлдоне… Что именно вам интересно?
— Даже и не знаю… Наверное, всё.
— Тогда я хочу, чтобы вы сразу осознали: для нас мистер Шэлдон — первый после Бога, как капитан на корабле. Если бы не он, я бы просто умерла, врачи уже опустили руки. А он не просто оплатил лечение в дорогой больнице, но и пригласил какого-то восточного знахаря, и тот своими окуриваниями и отварами окончательно поставил меня на ноги.
— А за ферму мы будем ему благодарны по гроб жизни, — вставил Джек. — Он, кстати, обещал на днях приехать, мы ждём его в нетерпении, я приготовил для него и его приятели отличных скакунов!
— А разве в письме Маргарет вам ничего не написала? — вкрадчиво поинтересовался старший инспектор. Сэм замер.
— Нет, — улыбнулась Эмили, — она попросила меня рассказать всё об этом удивительном человеке, ну, из того, что я знаю, и показать его комнату.
Гилберт глубоко вздохнул и хрипло произнёс:
— Мистер Шэлдон был убит несколько дней назад в своей квартире, в Сохо.
Джек вскочил, чертыхаясь, Эмили вдруг обмякла на стуле и стала сползать на пол, но Сэм бросился к ней и успел подхватить бесчувственное тело женщины.

Когда Эмили пришла в себя, она уже лежала на большом диване в гостиной, укрытая тем же клетчатым пледом, Джек сидел у её ног, готовый дать воды по первому требованию.
— Так вот что привело вас сюда, — пошептала женщина, глядя на Гилберта.
Тот кивнул.
— Да, мисс. Как это не прискорбно, но это так.
— Кто посмел поднять на него руку? Он был сама скромность и терпеливость!
— Мир полнится мерзавцами, мисс Эмили. Увы, зло пока неискоренимо.
— Я не усну сегодня, — глаза Эмили опять наполнились слезами, Сэм протянул ей свой платок, она приняла его с благодарностью. — Пусть ваш помощник останется со мной, а Джек покажет комнату мистера Шэлдона. Мне кажется, я знаю, что вы ищете. Джек, это лежит в левом ящике секретера, мистер Шэлдон говорил, что за этим когда-нибудь придут…
— Мистер Марлоу или его помощник Гарри, — невесело продолжил старший инспектор. Эмили удивлённо подняла брови.
— Откуда вам это известно?
— Просто я слышу эту фразу в среднем раз в день, — слегка поклонился Гилберт. — Ведите меня, Джек, раскройте мне ещё одну тайну этого удивительного человека.

Со второго этажа старший инспектор и Джек спустились с небольшим свёртком, который нёс Гилберт. Как отметил Сэм, это было нечто, завёрнутое в сатин и перевязанное бечёвкой. И лёгкое, судя по тому, как держал свёрток Гилберт.
— Вам уже лучше? — поинтересовался последний, отметив, что мисс Джонсон уже сидит на диване, правда, на лице её ещё лежала печать недавнего обморока.
— Да, спасибо, весьма… Новость для меня была слишком тяжёлой…
— Тогда мы покинем вас, отдохните. Только один, последний вопрос. Вы говорили, что мистер Шэлдон приезжал с приятелем. Вы, случайно. Не знаете его имени? Кто он? Может он сможет пролить хоть какой-то свет на всю эту историю?
Джек развёл руками:
— Нам о нём ничего ровным счётом неизвестно. Зовут Арман, он итальянец… по-моему. Ни где живёт, ни чем занимается, мы не знаем. Впрочем…
Гилберт напрягся…
— Как-то проскользнула фраза Шэлдона, что парень днюет и ночует на ипподроме в Аскоте. Там, кстати, завтра осенние скачки, он там непременно будет.
Гилберт подтянулся.
— Большое спасибо, мистер. Вы нам очень помогли. Если нам станет что-то известно о тех, кто посягнул на жизнь вашего друга и благодетеля, мы всенепременно расскажем вам. В свою очередь, если вдруг вам станет известно нечто, способное пролить хоть какой-то свет на всю эту историю, телеграфируйте мне в Скотленд Ярд. И — спасибо за обед, он действительно был великолепен. Ради одного этого стоило сюда ехать!

Кэб трясло неимоверно, но Сэм старался не пропустить ни одного слова из того, что рассказывал ему Гилберт о скачках в Аскоте. А рассказывал тем временем старший инспектор много чего интересного.
Аскот расположен недалеко от Виндзора и по счастливому стечению обстоятельств однажды стал место проведения Королевских скачек. Во время одной из своих конных прогулок в окрестностях летней резиденции королева Анна заприметила живописный пустырь, на котором можно было наслаждаться, по её словам, «беспрепятственным галопом». Это случилось в далёком 1711 году, а уже в 1725-м скачки Аскот вошли в непременный летний «сезон» британской знати. По посещаемости скачки — первый вид спорта в Англии. Их сезон длится практически круглый год, перерывом служат только рождественские и пасхальные каникулы. Для истинного джентльмена не проблема ни снег, ни грязь, ни изнуряющая жара, ни пыль, главное — поболеть за любимого скакуна, а его леди — выгулять свой новый наряд. Хотя бытует и такая шутка, что «…если вдруг с ипподрома исчезнут все лошади, никто особенно этого и не заметит — настолько все заняты собой».
Наиболее престижные, Королевские скачки, происходят обычно в июне, это так называемый «флэт» или «гладкие скачки». Самый зрелищный и статусный вид этого спорта. Аскот был приспособлен именно под него: правильная овальная форма и когорта егерей, которые круглый год следят за состоянием дёрна. Во время Королевских скачек проходят по четыре-пять забегов в день, каждый имеет своё название и правила. Забеги объединяют в сери с собственными названиями. Так, например, субботние, самые зрелищные скачки, называются «Бриллиантовый юбилей». А самым популярным забегом считается проходящий по четвергам Golden cup. Четверг называется также Ladies Day, именно в этот день дамы выгуливают свои самые экстравагантные шляпки и образы. Кстати, победительницу выбирает сама королева.
Первый Золотой Кубок был учреждён в 1807 году, в 1844 при его розыгрыше соизволил присутствовать сам русский император Николай I, в честь чего последующие девять лет Кубок назывался Императорским. Правда, Крымская война, в которой русские и англичане были по разные стороны баррикад, вернула трофею его изначальное название.
Сейчас по сезону соревнования в стипль-чезе: забегах на преодоление природных препятствий. А значит джентльменам самое время выгуливать осенние сюртуки и охотничьи сапоги, а дамам — твидовые жакеты и фетровые шляпы с фазаньими перьями…
Несмотря на интересный рассказ из кэба Стэнтон вывалился изрядно помятым. И хотя на него практически никто из громадной толпы обожателей запаха конского навоза не обратил внимания, ему казалось что нет-нет, да какая-нибудь из местных элегантных дам да посмотрит на него с укоризной.
Против ожидания, Гилберт не двинулся к трибунам, а направился в сторону, туда, где возле конюшен служки готовили великолепных животных к соревнованиям. Любуясь по ходу дела изумительными скакунами, старший инспектор высматривал в толпе зевак кого-то, известного только ему. И, по-видимому, нашёл, поскольку резво сменил направление движения и широко зашагал в сторону финишной разметки. В стороне, в тени чахлого куста акации, стоял высокий мужчина со следами былого джентльменства на лице, и что-то разглядывал на поле для скачек.
— Эй, мистер, — негромко окликнул его старший инспектор. Джентльмен озадаченно посмотрел на него. Гилберт подошёл поближе, приподнял котелок.
— Честь имею, мистер.
— Чем обязан? — проскрипел незнакомец.
— Да ничем особенно, — пожал плечами Гилберт. — Просто разглядел в вас истинного знатока традиций Аскота и вот решил просветить моего юного друга в области талантливых жокеев. Кто, по-вашему, выиграет нынешний стипль-чез? Грэг или Лу Кантор?
Джентльмен тонко усмехнулся, достал из внутреннего кармана помятого сюртука небольшую бутылочку, лихо свернул пробку и опрокинул резко пахнувшее виски содержимое себе в горло. Изящно утерев губы рукавом, убрал заветный сосуд на место и только после этого изрёк:
— Дерьмо эти ваши наездники… Дешёвки. Им далеко до настоящих мастеров.
— Но Лу Кантор, кажется, в прошлом году выиграл даже Золотой Кубок во флэте? — осторожно закинул удочку старший инспектор. Это был верный посыл: джентльмен встрепенулся настолько, что даже вроде как стал шире в плечах. Настолько его возмутило заявление незнакомца.
— Лу Кантор, — в его голосе вылилось столько презрения, что будь обладатель этого славного имени тут, он бы сгорел на месте от стыда за себя и своих родителей, посмевших произвести его на свет на посмешите истинных знатоков скачек. — Не говорите мне он нём, сэр… Это всё презренные подмастерья. Настоящие мастера не отсвечивают своим талантом понапрасну. Они не трясут регалиями и кубками. И стоят весьма недёшево. И — хотите страшную тайну?
— Сколько? — с пониманием поинтересовался Гилберт.
— Сразу видно чуткого знатока ситуации! — восторгнулся джентльмен. — Для истинных ценителей скачек… Пусть будет шиллинг. Я не слишком загнул?
— Самую малость, — Гилберт протянул мужчине монету. И она моментально исчезла в кармане собеседника.
— Лучшие наездники — черкесы, сэр. А из черкесов самый лучший — Арман или как его там… но его сегодня не будет, так что можете со спокойной совестью ехать домой и принять добрую пинту грога за моё здоровье.
Гилберт кивнул и, подхватив под локоть Сэма, направился к тоскующим с отдалении кэбменам.
— Джентльмен стоимостью в один шиллинг, — пробормотал Сэм про себя, а потом вдруг посмотрел на старшего инспектора. — Он сказал: черкесы?
— Именно, мой друг, — кивнул Гилберт. — Так что не зря ты читал Лонгворта. Поехали домой, у нас ещё остался таинственный свёрток с фермы Эмили и Джека. Я приберёг его сегодня на десерт.

Глава 5. Последняя тайна Виктора Мак-Кинли

«Дневники пишутся не для того, чтобы их читал кто-то
 помимо автора... Смысл дневников в том, чтобы их писать.».
Эрленд Лу. «Мулей»

— Присаживайтесь, мистер старший инспектор, — Марлоу широким жестом указал на стул напротив себя. — Чай, виски, что-то ещё на ваш вкус?
Верный Гарри стоял за спиной шпиона и рассеянным взглядом окидывал тёмные потолочные балки. Гилберт усмехнулся. Забавно… Ощущение какого-то дежавю не покидало инспектора все последние часы. Телеграмма Марлоу, место встречи, антураж и даже индифферентный Гарри. Всё повторяется в этом мире.
— Чай, с вашего позволения, и без молока.
Гарри распорядился быстро. Марлоу неспеша потягивал скотч, время от времени рассматривая янтарный напиток на просвет. А когда старший инспектор пригубил свой чай и блаженно откинулся на стуле, Марлоу осторожно поинтересовался:
— Чему обязан, сэр? Что такого случилось, что я был вынужден выкручиваться, чтобы отклонить приглашение на аудиенцию самого лорда Стэнли . Конечно, он сейчас не совсем у дел, но всё-таки он — лорд. Итак?
Гилберт демонстративно порылся в кармане, Марлоу и Гарри пристально следили за его рукой. Наконец он извлёк на свет Божий и небрежно бросил на стол продырявленную гинею.
Марлоу вздрогнул, Генри вытянулся, словно бы перед ним внезапно возникла сама королева Виктория.
— Этого достаточно? — усмехнулся старший инспектор. Марлоу кивнул машинально.
— Вполне. Но — откуда?
Гилберт пожал плечами.
— Неисповедимы пути Господни, сэр… Я могу задать вам пару вопросов?
— Конечно! Мы теперь, как бы это сказать…
— В одной Лиге? — предположил Гилберт, Марлоу кивнул.
— Точно так. Сэр.
Гилберт полез во внутренний карман сюртука и извлёк оттуда перевязанный бечёвкой свёрток, трофей с фермы Эмили. Неспеша развязал бечёвку, Марлоу и Гарри следили за ним, как дети за иллюзионистом, собирающимся вытащить из шляпы кролика. Гилберт не спешил, он аккуратно отложил бечёвку и разложил свёрток на столе. Перед изумлённым взором Марлоу предстала пачка писем. Обычных конвертов с адресами, подписанными ровным академическим почерком.
— Это переписка Виктора Мак-Кинли с приятелем, неким Лонгвортом.
— Тем самым? — неожиданно подал голос Гарри из-за плеча Марлоу. Тот уже хотел было одёрнуть своего охранника, но старший инспектор предостерегающе поднял руку.
— Тем самым, — подтвердил Гилберт. — Но вот что интересно: содержание писем вовсе не соответствует тем усилиям, которые были предприняты, чтобы сохранить эту переписку в тайне. Банальные впечатления от тех или иных красот природы, стран и континентов.  К чему было вести эту банальщину, а потом прятать её так, что и королевский прокурор не отыщет…
— Я могу глянуть? — Марлоу внимательно посмотрел на Гилберта. Тот благосклонно кивнул.
— Конечно. С тем и пришёл.
Он придвинул свёрток Марлоу. Гарри заглядывал тому через плечо. Марлоу аккуратно взял в руки первое письмо, развернул пожелтевший лист.
— Этим письмам лет десять, сэр, — равнодушно прокомментировал Гилберт, достав пилку для ногтей и углубившись в полезное занятие — приведение рук в идеальный порядок.
— Я вижу, — Марлоу перебрал несколько писем, достал одно, развернул и углубился в чтение. Гилберт равнодушно полировал ногти, время от времени бросая косой взгляд на шпиона Её Величества. Тот погрузился в чтение, время от времени облизывая пересохшие губы.
Прошло несколько минут, наконец Марлоу оторвался от чтения и поднял недоумевающие глаза на старшего инспектора Скотленд Ярда.
— Я не понимаю… Разговор не о чём…
— Да, — Гилберт сдул с пилки налёт, аккуратно уложил её в чехольчик и убрал в карман сюртука. — Я это отметил. Честно говоря, я рассчитывал, что вы мне проясните, в чём там дело. Но, видимо увы…
И в этот момент Гарри, с позволения Марлоу взявший один из листов письма, что-то быстро сказал своему патрону на ухо. Марлоу встрепенулся, достал из конверта лист, посмотрел его на просвет…
— Я глубоко ошибался, сэр, — торжественно произнёс он. — Конечно же, стоило иметь в виду, что такой старый лис, как Виктор, просто не мог обойтись без тайнописи. И здесь она присутствует в полной мере. Вот, можете полюбоваться…
Он протянул письмо Гилберту. Тот в который уже раз пробежал знакомый текст. Недоумённо пожал плечами.
— И что? — слегка раздражённо поинтересовался он. Марлоу рассмеялся, впрочем, безобидно.
— А вы посмотрите текст на просвет.
Гилберт поднял листок на уровне глаз и направил в сторону настольного канделябра. И тут заметил почти невидимые проколы над некоторыми из букв.
— Что это? — взволнованно вопросил он. Марлоу развёл руками.
— Та самая тайнопись… Только не обольщайтесь, сэр. Это всего-навсего первичный набор текста. Он тоже ничего не значит. Необходим ключ.
— И он у вас есть, — скорее утвердительно, нежели вопросительно произнёс старший инспектор. Марлоу удовлетворённо кивнул.
— Именно. Виктор воспользовался старым шифром, чтобы кто-нибудь гарантированно разобрался в том, что там написано. Если вы согласитесь разделить со мной трапезу, я обещаю, что через пол часа, максимум — час Гарри принесёт нам полностью расшифрованные письма Виктора Мак-Кинли к Лонгворту. Вы готовы пожертвовать своим временем, инспектор? — весело поинтересовался Марлоу. Гилберт мрачно кивнул.
— Делайте, что должно, — и потянулся к чайнику. Хотел добавить: «И будет что будет», но в последний момент передумал. Не до заповедей Соломона сейчас.
Остальное время прошло в относительном молчании. Старший инспектор разговор первым не начинал, а Марлоу и без того был немногословен, сказывались издержки профессии. Наконец откуда-то из подсобки нарисовался Гарри, в руке у него была стопка исписанных листов. Он положил их перед Марлоу и отступил на пару шагов назад.
Марлоу пробежал написанное глазами, брови его поползли вверх от изумления, Гилберт терпеливо ждал, справедливо считая, что уж коли именно он доставил эти странные письма сюда, то он вправе ознакомиться с их содержимым в первую очередь. Но не тут-то было!
Бегло прочитав несколько страниц, Марлоу аккуратно сложил листы стопкой и передал Гарри. Тот с лёгким поклоном их принял и унёс обратно в заднее помещение трактира. Гилберт почувствовал, как начинает потихоньку закипать. Почувствовал это и Марлоу. Он предостерегающе поднял руку:
— Старина, не стоит принимать это близко к сердцу, поверьте мне!
— Позвольте мне самому, сэр, определять, что принимать близко, а на что наплевать, — слегка повысив голос, произнёс старший инспектор.
Марлоу вздохнул, плеснул себе виски, отошёл к стойке бара, достал из-под неё стакан, наполнил и его на два пальца и поставил перед инспектором.
— Друг мой, вы и не представляете, какое благое дело вы сделали для нашего королевства… Не вдаваясь в детали, могу сообщить, что в этой переписке содержатся сведения государственной важности, до поры, до времени считалось, что эти бумаги безвозвратно утеряны. Лонгворт утверждал, что его визави безвременно канул в Луту, унеся  собой уникальные сведения о Кавказе. В то время у нас были большие интересы на Кавказе, знаете ли…
— В то время? — старший инспектор позволил себе иронию. Марлоу грустно усмехнулся.
— У старой доброй Англии, как всегда, нет союзников, есть только собственные интересы, и вам это прекрасно известно… сэр.
Гилберт промолчал.
Марлоу продолжил:
— Ей Богу, для вашего расследования эти письма не представляют никакой ценности. Но зато они могут, в буквальном смысле слова, закопать  карьеры нескольких высокопоставленных чиновников Форин-Офиса. Вам это нужно? Мне лично — нет.
— Мне, пожалуй, тоже, — буркнул Гилберт. Он потёр лоб, поднялся. И вдруг спросил:
— А вам, Марлоу, не стыдно таскать каштаны из огня чужими руками? Всю жизнь… Поверьте, я сейчас не про себя говорю.
Марлоу пожал плечами.
— Такая наша работа, сэр. Грязная, постылая, проклинаемая всеми. Вы, как библейский бессеребренник, действительно сделали за нас громадную работу. За это вам спасибо от имени высочайших особ. Но из того отрывка, что попал мне в руки, я могу сделать вывод, что Виктор вёл довольно подробные жизнеописания… И они до сих пор не найдены. Вполне возможно, что именно в них содержится ключ к разгадке череды таинственных убийств.
Гилберт аккуратно промокнул салфеткой губы, бросил её на стол. В этом выразилось всё его отношение к этой странной истории. Поднялся, склонил голову.
— Спасибо, сэр. Как я догадываюсь, на этом наше знакомство иссякает. Или я чего-то не понимаю в вашей братии. Поверьте мне, с уголовниками Лондона гораздо проще иметь дело. Они, как начищенная монета… Все на виду. А вы… Вы теперь толкаете меня на поиски дневников вашего же пропащего агента. А потом так же конфискуете и опечатаете их. И глубоко плевать вам, сколько людей положили свои жизни за то, чтобы вы смогли отчитаться перед «высочайшими особами». Но, как говорится, Бог вам судья…
Гилберт рывком поднялся и направился к выходу.
Марлоу кивком подозвал Гарри, который наблюдал за происходящим издалека.
— Друг мой, проследите за ним… Прекрасный человек, но мир наш слишком жесток. Он ввязался в войну, правила которой даже мы с вами не знаем до конца. Дадим ему шанс свой путь земной пройти до последнего вздоха.
Гарри сдержанно кивнул и вышел следом за сыщиком. А Марлоу ещё долго сидел за столом, не притрагиваясь к своему скотчу, и размышлял о чём-то глубоко личном.

Сэм поджидал старшего инспектора в ближайшем сквере, занимаясь от скуки тем, что кормил голубей булкой, приобретённой в ближайшей булочной. Наглые тучные птицы, привыкшие к дармовой прикормке, лениво клевали белые хлопья батона, курлыкая и распушая хвосты при виде своих красавец.
По всему видно было, что Стэнтон был весьма обижен на Гилберта за то, что тот не допустил его на встречу с настоящим шпионом Её Величества. По молодости Сэм слегка романтизировал эту профессию, о которой знавал лишь понаслышке, хотя и весьма внимательно изучил книгу Джона Лонгворта о неведомых черкесах. Книга его впечатлила настолько, что он временами своими цитатами выводил Гилберта из равновесия, хотя тот не мог не признать, что столь бесполезные, с виду, познания, иной раз в данном расследовании им весьма помогали.
Старший инспектор поёжился, поднимая воротник пальто, и присел на слегка влажную после очередного дождя скамейку.
— Как всё прошло? — поинтересовался Сэм, бросая дармоедам на газоне очередной кусок булки. Гилберт нехотя пожал плечами:
— Ожидаемо, Сэм. Всё в пределах наших предположений.
— То есть, если я верно вас понял, сэр, нас вежливо завернули прочь?
Гилберт усмехнулся.
— Ох, уж мне эта твоя прозорливость… Но, по большому счёту, ты прав. Нам перекрыли любые сведения по вопросу деятельности Виктора Мак-Кинли. Такой ответ тебя устроит?
— Главное, чтобы он устроил вас, сэр… Я сразу предположил, что нам будут ставить палки в колёса. Или я вам об этом не говорил? Эти ребята с Даунинг-Стрит не зря едят свой хлеб. Любое преступление можно прикрыть «интересами государства». И поставить громадный шлагбаум на пути расследования дела. Что они и сделали. Простите за любопытство: вы передали им все письма Шэлдона-Мак-Кинли?
Гилберт расстроенно крякнул.
— А у меня были варианты?
— Конечно, сэр… Они же не знали объём всего архива. И если бы вы утаили пару-тройку из этого наборы, то, возможно, мы и смогли бы найти какую-либо зацепку.
Теперь уже старший инспектор откровенно расхохотался в голос:
— Мой юный коллега, эти письма были зашифрованы самым неожиданным образом, и то, что мы с вами читали — эти розовые сопли про пейзажи и выражения взаимного уважения и преданности — всего лишь шелуха, под которой скрываются секреты большой политики. Ну, как я теперь понимаю. Марлоу продемонстрировал мне эти их фокусы весьма наглядно и тут же «отобрал конфетку». Да и насколько нам смогли бы помочь эти размышления о далёкой восточной стране? Единственное, что мне удалось выяснить, то, что наш покойный друг вернулся откуда-то с Ближнего Востока. А переписка с Лонгвортом носила весьма утилитарный характер: вопросы-ответы на тему нравов и обычаев тех или иных народов, краткие описания местностей пребывания, какие-то ещё размышления в ту же сторону. И ничего из того, что могло бы нас приблизить к разгадке гибели этого, несомненно, неординарного джентльмена.
— Неординарного? — воздел очи горе; Стэнтон.
— Конечно! — воскликнул Гилберт. — Он, как древнеримский Янус, двулик и неоднозначен. С одной стороны, душегуб, положивший в драках несколько десятков разбойников в Сохо. Причём, как мне кажется, за ним тянется кровавый шлейф ещё с Востока. Такие ребята не бывают чистоплюями, они не стесняются в средствах ради выполнения задания Правительства. С другой, он оказал помощь сестре Маргарет… Акулы в приобретении фермы и оплатил лечение недуга у лучших эскулапов Лондона. О нём одни высказываются с ненавистью и презрением, другие с нарочитым уважением. Таков вот он, мистер Виктор Мак-Кинли.
— Согласен, — задумчиво ответствовал Сэм. — Но, сэр, нам пора бы в участок, там нас наверняка заждались эти симпатичные парни из Сити с новостями… Надеюсь…

Аткинс и Скалли, казалось, нетерпения даже вспотели, томясь в коридоре в ожидании старшего инспектора. Едва завидев Гилберта, они бросились к нему с восторженными воплями:
— Сэр, вы не поверите! Сэр!
Гилберт успокаивающе поднял руку тем более, что находившиеся поодаль праздношатающиеся сотрудники Ярда уже начинали вытягивать свои шеи наподобие африканского жирафа.
— Господа, пройдёмте в кабинет, там вы поделитесь своими, несомненно важными, сведениями.
А Сэм отметил про себя, как слетел с этих рафинированных констеблей весь их напускной лоск, от былой напыщенности не осталось и следа! Нормальные парни, если приглядеться, толковые и знающие своё дело.

— Для начала, сэр, мы хотели бы отметить, что этот ваш Мак-Кинли или Шэлдон был весьма состоятельным джентльменом, — начал повествование Скалли. Гилберт тут же остановил его движением руки:
— Джо, то, что ты сейчас нам выдал — эмоции… Говоря «состоятельный» ты обязан уточнить насколько. У разных людей своё мерило ценностей и стоимости того или иного джентльмена. Итак, насколько «тянул» наш Виктор?
— Про самым скромным прикидкам — а банки строго хранят сведения о своих клиентах, но готовы поделиться крохами информации, когда их прижмут — состояние Виктора Мак-Кинли оценивается в несколько тысяч фунтов.
— Ого! — даже привстал со своего места Стэнтон, но быстро взял себя в руки под грозным взглядом начальника. Сам Гилберт тоже был слегка ошарашен, хотя то, что он знал о погибшем, казалось, уже должно было приготовить его к чему-то подобному.
— То есть, наш потерпевший не бедовал, — резюмировал старший инспектор и что-то отметил в своей записной книжице. — Отлично, кое-что начинает сходиться. Дальше…
— Судя по некоторым записям в банковских книгах…
Аткинс замолк под удивлённым взглядом Гилберта.
— А что, эти финансовые волки вас допустили до святая святых — своих отчётов?
— Ну, не то, чтобы допустили, сэр, — Эдвард Аткинс замялся, теребя в сразу повлажневших руках котелок. — Скажем так, эти сведения всё равно мы бы не смогли использовать в суде, случить такое дело.
Гилберт рассмеялся:
— Понятно. Говорите смело, не тушуйтесь… Нам сейчас важно не осудить покойного, а понять мотивы убийства и найти преступника. Так что там не так со счетами?
— Со счетами всё в порядке. Есть только один нюанс: нашего подопечного весьма интересовали курсы русской и турецкой валют… Все последние годы он тщательно отслеживал рубль и лиру, играл на бирже, в чём основательно преуспел. И ещё одно: свой самый большой вклад он внёс в банк лет десять назад. Моя… знакомая рассказала, что это было весьма приличное вложение даже для лондонского Сити…
— Вот как, — Гилберт задумчиво потёр подбородок, бросил взгляд на Сэма. Тот кивнул:
— Как раз тогда, когда он покинул Константинополь и вернулся в Лондон, — подтвердил Сэм мысли старшего инспектора. Гилберт расслабленно откинулся на спинку стула. Что-то постепенно начинало складываться.
Салли и Аткинс, затаив дыхание, смотрели на Гилберта, ожидая вердикта. И он последовал:
— Господа, вы отлично поработали. Я немедленно телеграфирую вашему начальству о ваших успехах в этом расследовании и выражу свою благодарность.
Молодые люди зарделись и таже как-то распрямили плечи.
— Но, — продолжил старший инспектор, — мы ещё пока не раскрыли это странное убийство, поэтому прошу вас, молодые люди не расслабляться и быть в постоянной готовности. Не ровен час, нам придётся вместе задерживать убийцу, а то и целую шайку головорезов. И вот тогда нам каждый ствол пригодится. А пока можете быть свободны, хорошего дня и успехов. Отчёты пришлите, пожалуйста, с нарочным.
Довольные констебли из Сити поднялись, и, вежливо попрощались, удалились весьма довольные таким оборотом событий. Гилберт их прекрасно понимал: были они молоды, по-хорошему тщеславны и рвались в бой… Старший инспектор, глядя на них, вдруг вспомнил свои первые шаги в сыске и вдруг неожиданно для себя заключил, что ему, тогдашнему, до них, теперешних, было далеко… Времена меняются, меняются люди, меняется ритм и скорость жизни. Эти юные волки матереют гораздо раньше, но что стоит их матёрость против опыта, дарованного самой жизнью?

Последующие несколько дней для Гилберта прошли в рутине отчётов и протоколов, которая нарушалась, разве что, визитами в госпиталь к Маргарет, которые, несомненно, им обоим скрашивали относительно серое существование. Мисс Джонсон регулярно интересовалась ходом следствия по делу Шэлдона, и старший инспектор, насколько ему было позволено рамками должностных инструкций, стремился удовлетворить её любопытство в полной мере. Их отношения становились всё теплее с каждым таким визитом к обоюдному удовольствию.
Но однажды столь размеренное течение дней было нарушено самым беспардонным образом. С утра, как обычно, прежде чем приступить к бумагомаранию, Гилберт успокаивал свои нервы чтением утренней «Таймс», как вдруг в его клетушку ворвался Сэм и лентой телеграммы в руках:
— Сэр, срочно! Прочтите, пожалуйста, это лично вам!
Отложив газету старший инспектор принял из рук помощника депешу и углубился в чтение. Телеграмма была от Эмили Джонсон, и она просила о встрече в кафе на Флит-Стрит, уповая, что это очень срочно и категорически важно для его расследования. Дважды перечитав текст, Гилберт бросил через плечо Сэму:
— Что там у нас на улице, мистер Стэнтон?
— Как обычно, дождь, сэр.
— Тогда прихватите зонты и поймайте кэб, едем на Флит-Стрит.

В кафе они добрались, как и было уговорено в телеграмме, к полудню. Серый день за окном не прибавлял посетителей в такой час. До обеда клерков ещё было время, а праздношатающихся под холодным осенним дождём на сыскать и в помине.
Старший инспектор и Сэм, закрывая зонты и смахивая воду с котелков, зашли в тёплое и даже с виду уютное помещение под мелодичный перезвон колокольчика у двери.
Хозяин, степенный мужчина средних лет, в рубахе с закатанными рукавами и чистом белоснежном фартуке, самолично выкатился навстречу залётным гостям, надевая на широкое и добродушное лицо дежурную улыбку:
— Что господам угодно? Второй кофе, чай, что-то посущественней?
Гилберт усмехнулся.
— Благодарю, мистер. Нас ждёт леди…
— Если не ошибаюсь, вон та молодая особа у окна, сэр, — проницательно кивнул хозяин и широким жестом указал направление.
Эмили Джонсон сидела у большого окна, за которым уныло стучал по брусчатке мостовой непрекращающийся дождь. При виде инспекторов она привстала, указала на свободные места. Гилберт и Сэм приложились к ручке в лайковой перчатке, устроились за столом
Расторопный хозяин уже спешил со спиртовкой и чайником, его супруга успела расставить перед гостями чайную посуду.
— Чему обязаны, мисс, вашим приглашением? — когда все приличествующие моменту действа со стороны хозяев кафе были завершены, и они удалились, предоставив гостей самим себе.
Эмили зябко поёжилась под лисьей накидной, скрывающей её точёные плечики.
— Я уже думаю, сэр, что, возможно, излишне перепугалась и оттого перестраховываюсь, но… Как бы это сказать…
— Да говорите, как есть, — рассмеялся Гилберт. — Мне вы, кстати, с первого раза не показались боязливой особой. Тем более, что уединённая жизнь в сельской местности не располагает к излишним сантиментам. Итак?
Эмили вздохнула.
— На нашу ферму проникли неизвестные грабители…
Сэм аж привстал от такой новости, Гилберт замер на своём месте.
— Они проникли в дом, когда мы были в отъезде, возили молоко и масло на рынок, на продажу, в ближайшую деревню. Да и к кузнецу нужно было наведаться, договориться о перековке лошадей. В общем, когда мы вернулись, обнаружили, что дверь в доме взломана, в комнатах перевёрнуты вещи.
— Что похитили? — перебил нетерпеливо старший инспектор. Эмили развела руками.
— В том-то и дело, что, по сути, ничего. Если не считать, что куда-то запропастился ключ от моей квартиры в Лондоне, ну, помните, той, что купил для меня мистер Шэлдон…
Сэм обернулся к Гилберту:
— Сэр, кажется я понимаю, в чём дело…
— Я тоже, — кивнул тот. Эмили грустно усмехнулась.
— А я вот и мой муж совершенно не понимаем, что творится вокруг. Они могли взять мои драгоценности в доме: в ларце, в шкафу у камина, чуть ли не на виду, лежат несколько сот фунтов и пара гиней… Ничего этого не забрали странные налётчики. Да и пропажу ключа я обнаружила совершенно случайно, когда протирала пыль  в прихожей. Ключ висел слева от входной двери, на гвозде. И вот теперь его нет. Самое смешное, если такое слово употребительно в данной ситуации, что как раз в квартире-то взять нечего! Я там бываю от случая к случаю, если вы помните. Может быть, у вас, сэр, есть какое-то разумное объяснение случившемуся?
Гилберт медленно кивнул.
— Кажется, я знаю, в чём дело… Простите, мисс, мы с помощником вас вынуждены покинуть. То, что вы сообщили нам сейчас, требует незамедлительных действий. Честь имею…
Поднявшись, он махнул рукой Сэме:
— Вперёд, мой друг, у нас мало времени. И телеграфируйте с ближайшего телеграфа Скалли и Аткинсу: пусть немедленно направляются на квартиру Шэлдона в Холборне. Они там бывали, адрес известен.
Поклонившись мисс Эмили Джонсон, сыщики скорым шагом направились к дверям, на ходу надевая котелки. К вящему неудовольствию хозяина заведения, с тоской провожавшего взглядом упущенную прибыль в этот и без того беспросветный во всех смыслах день.

В три часа пополудни сыщики прибыли к дому Эмили. Их уже ожидали и, по меткому замечанию Сэма, «били копытами в нетерпении» юные коллеги из Сити. Аткинс выступил вперёд и бодро отчитался:
— Судя по всему, в квартире пока никого не было, опросили соседей, те подтверждают — тишина который день. Что прикажете нам делать?
Гилберт внимательно оглядел констеблей, поправил портупею на Скалли, хмыкнул скептически.
— Стрелять приходилось?
— Никак нет, сэр, — отрапортовал Аткинс. Потом добавил, немного помявшись:
— У нас в Сити, сэр, народ по большей части финансовый, к оружию и насилию не склонный. Если и ловим кого, то мелких жуликов, карманников (куда уж без этих), тех, кто по квартирам промышляет. Но мы готовы, сэр, если что…
Сэм хохотнул, Гильберт сердито зыркнул на него, достал из кармана свой револьвер, протянул Аткинсу.
— Умеете пользоваться, молодой человек?
Тот недоумённо покрутил оружие в руках, с сожалением вернул Гилберту.
— Нет, сэр, эта система мне не знакома.
— А мне позволите посмотреть? — неожиданно подал голос Скалли. Старший инспектор удивлённо передал револьвер ему.
— Машинка капризная, но, надеюсь, вы справитесь. Вряд ли нападающие, дабы такие найдутся, будут равны вам в огневой мощи.
— А вы сами, сэр? — удивился Аткинс. Гилберт показал трость Шэлдона, слегка обнажив клинок. Констебли посмотрели на опасный предмет с видимым уважением.
— Если все всё поняли, то занимаем диспозицию. Вы, Скалли, остаётесь у входа, никого не пускать, никого не выпускать. Аткинс, квартира, как мне помнится, на втором этаже?
— Да, сэр.
— Поднимаетесь на третий, стережёте дверь на чердак и чёрный ход. А мы с инспектором направляемся в квартиру. Есть вопросы?
— Нет, сэр!
— Вот и отлично. Тогда — по местам. И всем быть внимательными, у наших соперников есть ключ, и они, скорее всего, пойдёт через парадный вход.
Старший инспектор поправил котелок, одёрнул пальто и решительно шагнул внутрь подъезда.

Отсутствие ключа не стало проблемой для проникновения в квартиру. Сэм что-то проделал с замком, тот щёлкнул обиженно, и дверь распахнулась. Гилберт осторожно вошёл в прихожую, на удивление пустую, без следов того, что здесь кто-то проживает. Голая вешалка, шкаф без следа частого применения, ни одной пары обуви или шляпы, никаких следов прежних жильцов.
«А чего ты, собственно, ожидал? — про себя усмехнулся Гилберт. — Съёмное жилище, в котором молодая девица жила время от времени, приезжая из пригорода на приём к доктору… Правда, эти ребята из Сити вещали что-то про рюшечки и кружева…».
Кружева обнаружились в остальных комнатах. Видимо, мисс Эмили любила создавать уют вокруг себя, где бы она не находилась. Комод с милыми салфетками и парой фарфоровых фигурок наяд на полке, круглый стол, укрытый простой скатертью в шотландскую клетку. Этажерка с горкой посуды, на стенах — незамысловатые эстампы с пейзажами Суссекса или иной провинции, славной своими равнинами.
Спальня тоже не вызывала интереса, как, впрочем, и маленькая кухонька. Судя по минимуму сажи на заслонке, кухней, практически, не пользовались. По всему было видно, что здесь недавно делали ремонт. Стены были аккуратно выбелены, пол сверкал свежими досками. Гилберт наклонился, тщательно разглядывая половицы, когда в кухню ввалился Сэм.
— Сэр, по-видимому, здесь нет тайников, — выдал он с ходу. Инспектор выпрямился и с интересом посмотрел на помощника.
— И откуда такие кардинальные выводы?
Сэм пожал плечами.
— Стены целые, без следов того, что с ними кто-то работал. Я разве что не обнюхал каждый квадратный ярд этих миленьких обоев. Смотрел и за шкафами, и под коврами. Ни-че-го… То есть, даже никаких признаков тайников.
Старший инспектор кивнул:
— А тайники потому так и называются, что их не так-то просто отыскать. Нужно только внимание к деталям.
Сэм посмотрел на него недоверчиво.
— И откуда у вас такая уверенность, что искомое всё-таки тут?
Гилберт рассмеялся.
— На поверхности лежит ответ: потому, что кто-то украл у мисс Эмили ключ от этой квартиры.
Теперь уже пришла очередь Сэма веселиться:
— Но, сэр, когда воришек останавливали замки? К чему такие сложности? Я, например, отомкнул замок без ключа за минуту. Думаете, у них навыки в этой области слабее? Сомневаюсь…
— Мне кажется, что я знаю ответ.
Сэм глянул на старшего инспектора вопросительно. Гилберт, словно фокусник, извлёк из кармана тот самый таинственный ключ, извлечённый из тайника в трости.
— У их нет этого. А это значит…
Старший инспектор вдруг замолчал.
— Что именно это значит? — недоумённо вопросил Стэнтон. Гилберт внимательно огляделся.
— Скажу позже, вдруг я ошибаюсь. А сам тайник, мальчик мой, вот он, перед тобой…
Сэм огляделся.
— Где?
— Не там смотришь, — засмеялся Гилберт. Он откинул носком ботинка коврик, указал на широкую половицу. — Нужно её чем-то подцепить. Видишь, гвозди совсем свежие, даже ещё не потемнели. Сходи до привратника, спроси у него что-то вроде ломика или кочерги. Беги, я пока тут посторожу.

Сэм вернулся через несколько минут, Гилберт перехватил у него небольшой ломик, аккуратно поддел половицу на стыке, поднатужился… Кованые гвозди с сухим скрежетом полезли наружу, открывая чёрный провал подпола. Следом пошла и вторая доска, Сэм подхватил её и отложил в сторону. А Гилберт уже что-то разглядывал во тьме подполья. Сэм принёс спички с каминной полки, запалил одну. В трепетном пламени сверкнула металлом пластина замка. Гилберт осторожно вставил в прорезь ключик, аккуратно провернул. Поднял дверку за стальное кольцо. Запустил руку в отверстие и вытащил на свет белый свёрток, обёрнутый в грубую рогожу, нечто небольшое, по размеру чуть больше той пачки писем, что удалось отыскать на ферме Эмили.
— Это то, что все ищут? — недоверчиво вопросил Сэм. Гилберт пожал плечами.
— Кто его знает… Но наверняка ничего более ценного в этой именно квартирке нет, поверь мне.
Он распрямился, положил свёрток на кухонный стол, спрятал ключ в карман. Повёл головой, разминая шею. Сэм в нетерпении топтался рядом. Наконец, он не выдержал и поинтересовался:
— Посмотрим, что внутри?
— Я предполагаю, что там, — ровно произнёс Гилберт. — Но пока предлагаю просто покинуть этот гостеприимный дом. Пока…
Он не успел договорить, что именно «пока». Снизу, от входа в подъезд раздались звуки схватки и выстрел.
— Это ещё что? — встрепенулся Сэм, Гилберт поудобнее перехватил трость:
— Доставай револьвер, парень, это то, чего я и ожидал.
Сэм, доставая оружие из кармана, развернулся к двери, но опасность пришла со стороны окна, которое разлетелось мириадами осколков, с хрустом вылетел переплёт, и в комнату последовательно, один за другим, ввалились трое.
Что успел отметить старший инспектор, были они невысокого роста, гибкие, быстрые, одетые в плотно прилегающие к телу одежды, лица их скрывали широкие шарфы, на головах были повязаны платки на тот манер, что присущ морякам.
Нападавшие были вооружены длинными кинжалами, времени на прелюдии они не стали тратить и сразу же бросились на инспекторов. Сэм слегка замешкался, что не помешало ему выстрелить в первого нападавшего практически в упор.
Тот что-то прокричал на гортанном языке, на каком — Гилберт не сумел определить, да и некогда ему уже было: второй нападавший бросился на него с явным намерением ухватить со стола свёрток. Гилберт сделал лёгкое движение в сторону и выхватил из трости клинок, немедленно обрушив его на кинжал врага. Нападавший не ожидал такого отпора, оружие выпало у него из рук, но он с неимоверной скоростью скользнул куда-то вниз и подхватил кинжал, едва тот успел вонзиться в доски пола. Паритет восстановился, и старший инспектор отступил, одновременно прихватив свёрток со стола.
Снизу раздался ещё один выстрел, по лестнице затопали тяжёлые шаги. Все на мгновение замерли, размышляя, к кому идёт подмога, затем третий нападавший вдруг что-то метнул в Гилберта поверх головы его оппонента. Не ожидавший такого хода старший инспектор увернуться не успел, и небольшой клинок вонзился ему в левое предплечье, заставив уронить свёрток, но когда его давешний противник наклонился, чтобы ухватить его, ему на голову Гилберт обрушил удар шпагой. А Сэм, не тратя времени даром, выстрелил в метателя из револьвера.
Ещё на развеялся в комнате дым пороховых газов, как дверь на лестницу с грохотом распахнулась, и в квартирку ввалились Скалли и Аткинс. Получивший удар по голове бандит, как оказалось, не потерял сознания, а, откатившись в сторону, гибким движением бросил своё тело в разбитое окно. Инспектора кинулись следом, но увидели только, как упавший с высоты второго этажа, словно кошка, извернулся перед самой землёй и, мягко приземлившись на четыре конечности, метнулся в заросли кустарника.
Гилберт, стиснув зубы, вырвал клинок из раны, откуда сразу же толчками стала бить кровь. Аткинс, ухватив умело предплечье, перетянул его повыше раны сделанным их кружевно столовой салфетки жгутом, а Скалли принялся делать тампон и перевязку, разорвав при этом рукав и без того прорезанного ножом пиджака.
— Сволочи, — беззлобно ругнулся старший инспектор, кривясь от боли. — Мой рабочий костюм…
— И часто у вас так? — с лёгкой завистью спросил Аткинс. Сэм, осматривающий тела нападавших, хмуро бросил:
— Если бы часто, давно бы бросил такую работу. Но за последние пару недель я насмотрелся столько, что хватило бы на несколько карьер в Сити.
— Сэр, рана достаточно глубокая, я остановил кровь, но вам нужно в госпиталь, — вдруг заявил Скалли. Сэм хохотнул:
— Я даже знаю, в какой…
Старший инспектор только крякнул от досады.

В королевском госпитале ему уже профессионально обработали рану, что-то зашили, наложили повязку, и Гилберт, отправив Сэма к констеблям на квартиру протоколировать всё и наводить порядок, вышел и перевязочной и двинулся к палате Маргарет.
Она словно ждала его прихода, выглядела совершенно потрясающе, уже свободно сидела на кровати.
— Инспектор? — кокетливо поприветствовала она его.
— Маргарет? — рука на перевязи достоинства не добавляла, но Гилберт с этим уже смирился, втайне надеясь, что это будет отражать его мужественность.
— Что с вами? — женщина вскочила с постели, бросилась к нему, замерев в шаге, глядя на свежие бинты. Гилберт пожал плечами.
— Сегодня был трудный день, Маргарет. Но это стоило всего пережитого.
Она отступила, давая проход к стулу. Гилберт присел, положил на прикроватный столик свёрток из квартиры Эмили.
Маргарет посмотрела на свёрток, перевела взгляд на старшего инспектора:
— Это то, что вы искали? Из-за чего весь сыр-бор?
— Не знаю, — честно ответил Гилберт. Он тяжело опустился на стул, поморщился, когда неловко двинул рукой на перевязи. — Даю вам возможность первой распечатать этот «ящик Пандоры» .
Маргарет осторожно взяла в руки свёрток, с чисто женским тщанием развязала бечёвку, которой он был перевязан, развернула рогожу… Ничего особенного, кипа листов бумаги, уложенных аккуратной пачкой, исписанных ровным, почти каллиграфическим почерком. И даже не успевших ещё пожелтеть от времени. То есть, сроку этим запискам было не более десяти-пятнадцати лет.
— «Они напали неожиданно настолько, что я даже не успел выхватить пистолет», — прочитала Маргарет на одном из листков, выпавших их общей пачки. Гилберт удивлённо воззрился на неё…
— Что-то я не понимаю…
— Что именно?
— Во всех показаниях, касающихся Акулы-Джонсона упоминается, что он был паталогически безграмотен, но не терпел такого у своих жертв. Он заставлял их писать…
Маргарет рассмеялась.
— Господи, Джонатан, мне же приходилось выживать среди этих людей, а значит — соответствовать их понятиям о настоящих вожаках. Вот так и появилась легенда о дремучем главаре бандитов, чему я немало посодействовала. Это прибавило мне немало популярности в этих кругах и весьма добавило авторитета.
Гилберт расхохотался и сразу же сморщился от боли.
— Ох, простите великодушно… Действительно, я как-то об этом не подумал. Преступный мир, как и мир полицейских, рождают свои легенды, порой весьма далёкие от реальности. Весь наш мир, по большому счёту состоит из мифов…
— Но ведь ты дашь мне почитать эти записки? — и Гилберт отметил про себя это интонационное «ты».
— Конечно… милая, — дерзнул он произнести давно вынашиваемое слово. Она тепло улыбнулась.
— Когда начнём?
— Да хоть сейчас… Я теперь здешний пациент,  хотя бы несколько дней мы будем обитать по соседству. Что нам мешает уединяться и придаваться совместному чтению? Тем более, что моё начальство понятия не имеет об этой рукописи. Ну, хотя бы ПОКА не имеет.
И словно в ответ на его тираду из-за дверей палаты раздался скрипучий голос комиссара Хендерсона:
— О чём таком не имеет понятия твоё начальство, прохвост ты эдакий?
Дверь распахнулась и в палату вплыл комиссар Столичной полиции собственной персоной. Вежливо кивнув мисс Джонсон, он сосредоточился на подчинённом.
Гилберту неимоверно захотелось стать мышкой и шмыгнуть вон туда, в щель между плинтусами, и там замереть на пару часов. Но он мужественно вытянулся и отрапортовал:
— Старший инспектор Гилберт, сэр. Я имел в виду, что вам ещё не доложили о сегодняшнем происшествии…
Из-за плеча комиссара выглянул Сэм…
— Ошибался, видимо уже доложили, — Гилберт бросил на помощника испепеляющий взгляд, тот развёл руками сделал страшные глаза. Где-то на фоне маячили и эти «сиамские близнецы» из Сити. В общем, почти весь состав полиции Лондона при полном параде.
Хендерсон обратился сразу к мисс Джонсон:
— Мэм, настоятельно не рекомендую иметь дело с этим типом… У него странная привычка влипать во всякие передряги. Вот совсем недавно, например, он щеголял разбитой скулой, а теперь, смотрю, уже и рука на перевязи… Ладно-ладно, — предупредил он возмущённое движение старшего инспектора. — Понимаю, было дело… Но разве обязательно было самому подставляться. Вон при тебе какие орлы! Ну, да Бог с вами, я здесь не для этого. На меня с утра насел Форин Офис, они свято уверены, что ты отправился добывать какие-то там сугубо секретные документы. Я их, конечно, поставил на место, разъяснив, что ты — мой подчинённый, и не работаешь на их контору. Но, поскольку тебе придётся провести некоторое время в этом богоугодном заведении, сразу рекомендую подумать, как потом ты станешь с ними объясняться. А пока — благодарю за службу, да в следующий раз постарайся не лезть в подобные заварушки, не по годам уже.
Осторожно похлопав старшего инспектора по здоровому плечу, комиссар покинул палату, прихватив с собой попытавшегося было упереться Сэма.
Когда дверь за визитёрами захлопнулась, Гилберт кивком пригласил Маргарет в подоконнику, на котором, за занавеской, он успел припрятать бумаги. За окном гас поздний осенний вечер, фонарщики уже принимались за работу.
Маргарет зажгла свечи, они уселись за столиком у дальней от окна стены, и Гилберт взял в руки первый лист.
В том, что перед ним дневник, сыщик не сомневался ни минуты. Исписанная мелким убористым, прекрасно различимым почерком бумага начиналась с зарисовки какой-то карты, на которой хорошо различались отметки: одинокая скала, ущелье, каменный мост, горная река.
А следом, без пояснений и переходов, начинался текст…
«Они свалились на наш караван, словно коршуны с небес. Наш караван-баши сразу куда-то исчез, словно его и не было, немногочисленная охрана даже не успела вскинуть ружья… Со змеиным шипением из ножен вылетели сабли, и я понял, что, скорее всего, это конец моего недолгого путешествия по этим диким местам…».
Гилберт переглянулся с Маргарет, и они погрузились в призрачный мир дальних странствий Виктора Мак-Кинли.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ



Часть 2. Врата Кавказа

Глава 1. Законы гор

«Лучше иметь умного врага, чем глупого друга».
Пословица адыгов

Долина реки Пшиш , земли абадзехов, май, 1861 год

Они свалились на наш караван, словно коршуны с небес. Толстый, обычно услужливо-сальный караван-баши сразу куда-то исчез, словно его и не было, немногочисленная охрана даже не успела вскинуть ружья… Со змеиным шипением из ножен вылетели сабли, и я понял, что это, скорее всего, конец моего столь недолгого путешествия по этим диким местам…
Началось всё с того, что из чахлых кустов по краям утоптанного миллионами копыт и колёсами телег тракта по нам ударил кучный залп из ружей, а затем, словно армада всадников Апокалипсиса, по нам ударила конница этих дикарей. А ведь ещё накануне, на привале, Ахмед, тот самый «проверенный и закалённый в походах» вожак каравана, или караван-баши, как его здесь называли, клялся всеми своими родственниками, что тракт этот абсолютно безопасен. И ему все, как один, вторили охранники каравана. Из которых остались в живых после того залпа человека три, да и те стремительно растворились в жидкой растительности местной степи.
И мгновения не прошло после того нападения, как я и мой слуга, верный Мухтар, оказались в окружении десятка горцев, горячащих своих коней ударами пяток и потрясающих над головами «карамультуками» . В косматых шапках, в кафтанах на голые волосатые тела, по самые косматые брови заросшие иссиня-чёрными, похожими на абиссинские, бородами, эти дикари всем своим видом показывали, что нам лучше не двигаться с места. Конечно, в моих седельных сумках имелась пара заряженных пистолетов с сухим порохом на полках, да и Мухтар мог бы угостить непрошенных гостей таким же количеством свинцовых гостинцев, но мы оба понимали, что последует за этим безрассудным шагом. Сабель у нас не было, а даже и при их наличии, но таком соотношении сил шансы наши стремительно уходили в отрицательную величину. Я слишком много времени провёл на Востоке, чтобы иметь какие-то иллюзии на этот счёт.
Я остановил коня, жестом приказав Мухтару сделать то же самое. Тот сверкнул на меня бешеным взглядом, но тут хе покорно склонил голову и бросил в песок обочины дороги свои готовые к выстрелам пистолеты.
Горцы заорали ещё восторженней и кинулись к нам. В мгновение я был выдернут из седла сильными руками, спелёнат грубыми верёвками и переброшен через спину лошади. Уткнувшись носом в потный конский бок, я успел заметить, как один из нападавших, приблизившись к Мухтару,  непринуждённым движением вонзил ему саблю в живот и, рванув в верх, распорол тому грудину до шеи. Махмуд без стона рухнул под ноги собственной лошади, захлебнувшись кровью. Надеюсь, смерть его была мгновенной.
Несколько минут грабители шарили по карманам и мешкам покойных, затем, сноровисто увязав наших лошадей в походную колонну, двинулись куда-то в горы. Меня немилосердно трясло, ибо поездка в седле коренным образом отличается от таковой же, но в позиции поперёк конской спины. Скоро меня настолько растрясло, что я полностью потерял ощущение пространства и времени. В памяти остался только жаркий июньский день и беспощадное солнце местных пыльных степей. А затем сознание спасительно отключилось.

Пришёл я в себя в полной темноте, а по сему не смог даже сразу определить, день ли стоит или ночь, да и вообще, сколько часов провёл я в блаженном беспамятстве. Некоторое время я не раскрывал глаз, чтобы привыкнуть к окружающему меня мраку. Затем осторожно приподнял веки. Постепенно выяснилось, что темнота не была такой уж плотной, наверху и чуть в стороне от того места, где я лежал, бледный свет проникал как бы сквозь щели. Присмотревшись, я понял, что это ответ недалёкого костра. Невнятное бормотание голосов снаружи указало, что мои пленители пока ещё бодрствуют, а снаружи царит ночь. Следовательно, я пробыл без сознания почти шесть часов, поскольку напали на нас ближе к вечеру, а темнеет в этих местах рано.
Следующим шагом к осознанию своего положения стало то, что я постарался осторожно пошевелить руками и ногами. Меня не особо удивило то, что и руки, и ноги мои оказались связанными. К счастью, руки скрутили не за спиной, а оставили довольно свободно двигаться спереди. А вот ноги скрутили основательно, от щиколоток до колена, а узел оказался сзади, и достать до него связанными руками не представлялось никакой возможности.
В целом, у меня оставалось достаточно оснований для оптимизма. Во-первых, в отличие от бедняги Мухтара, я пока ещё был жив. Во-вторых, меня даже не избили, что не преминули бы сделать с пленником, к примеру, наши славные британские военные. И, в-третьих, оставались возможности диалога, если уж местные дикари не прикончили меня сразу. Или побега, что тоже не стоит отметать вот так уж сразу.
Я откинулся на спину, под которой оказалось нечто вроде грубой циновки, брошенной прямо на утоптанную, чуть влажную землю. Яма? Или полуподвал? Второе вероятнее, судя по уклону к двери. Из ямы выбраться шансов куда меньше, поверьте знатоку таковых. Вспомнился сразу зиндан в Персии, где я провёл несколько отвратительных недель без надежды на освобождение. Тогда произошло чуда в виде явления некоего дервиша, который разъяснил местному царьку всю пагубность его поведения в отношении посланника могущественной державы. А поскольку служители местного культа пользуются в тех местах непререкаемым авторитетом, меня отпустили с витиеватыми восточными извинениями и богатыми дарами, дабы не пробудить мой гнев и гнев моей королевы. Несчастные не знали, что вряд ли бы Её Величество даже услышало о пропаже своего верного служки… В общем, тогда удалось унести ноги.
Но теперь — совершенно другая история. В Персии даже самый распоследний дехканин является наследником тысячелетней цивилизации и, следовательно, следует хотя бы самым простым человеческим законам. Судя по тому, что мне рассказывал старина Лонгворт, здесь мне не светило ничего хорошего. В лучшем случае, за мою голову могут попросить выкуп. Всё остальное — в худшем. А точнее — одно: смерть. Здесь не особенно церемонятся с чужаками, тем более, что с местными правительство Российской Империи вот уже почти сто лет ведёт затяжную и кровопролитную войну.
И черта нужно нашему Форин Офису в этих диких краях? С кем договариваться? С кем разводить политесы? Какие интересы могут быть у Британии, владычицы морей, например, в Ногайских степях, выжженных до состояния городской брусчатки палящим солнцем Юга?
Впрочем, дело это не моё. Мне было приказано пересечь земли Персии с Юга на Север, собирая при этом данные о крепостях и вооружении этого государства, с которым у нас и у русских всегда были непростые отношения. Я высадился в порту Чахбар и за два долгих года прошёл всю страну от Белуджистана до Мазандерана. Мне пришлось голодать в утлой сакле, в Кераме, сражаться вместе с войсками шаха с разбойниками под Ширазом, где меня ранили в левое плечо, что задержало меня при дворе местного владыки почти на полгода. Зато он подарил мне пару серёжек чудесной работы, которые с тех пор я неизменно ношу с собой. Потом был уже помянутый мною зиндан в Исфахане. И, наконец, в Амирабаде меня принял на борт местный контрабандист, который возил в сторону русских земель индийские пряности, в чём немало преуспел.
Звали его почтенный Сеид Мухаммади, был он безудержно толст, его обширный халат, казалось, не вмещал телеса хозяина и всё норовил распахнуться на волосатом пузе. Бородатый, в потёртом головном платке, вечно с трубкой какого-то отчаянного зелья в руке, он зычным голосом гонял по шканцам свой бандитский экипаж, слушавший его малейший шёпот с придыханием. По вечерам он поглощал сытный ужин, который ему лично в каюту приносил кок Аббас, потом выходил перед закатом на полубак и долго всматривался в багряное небо на западе, определяя погоду. И, надо отдать ему должное, за недельное плавание он не ошибся ни разу!
Уже на подходе к берегам Кумыкского округа Терской области Российской Империи он неожиданно вызвал меня через боцмана в свою каютку на баке. Я вошёл, откинув пёструю занавеску. В полутьме, на тахте, покрытой чудесным ковром, возлежал капитан и вдумчиво тянул кальян с какой-то вонючей дрянью. Небрежно махнув мне косматой лапищей в сторону когда-то богатого, а теперь изрядно потёртого кресла, он пробурчал, разлепив свои сальные губы:
— Доброго ветра тебе, Абу Саид, пожелал далёкий Селим Шах…
Я напрягся. Толстый капитан произнёс фразу, которую я должен был услышать ещё пару месяцев назад в одном из духанов Тегерана, но так и не услышал… После чего и отправился по заранее оговорённому маршруту к далёкому дому. И вот вдруг посреди Каспия капитан-контрабандист произнёс пароль, который должен был сказать связной.
— Да ниспошлёт Аллах благодать на его седую голову, — пробормотал я в ответ и напрягся. Мухаммади расхохотался:
— Какая седина, брат? Голова Абу Саида плешива, как прибрежная галька при отливе!
Я расслабился, «шпионский ритуал» был соблюдён в тонкостях. И бросил себе в рот пару виноградин с позолоченного блюда на колченогом столике при кресле.
— И что просил передать мне почтенный Абу Саид?
Мухаммади отложил в сторону мундштук кальяна, грузно повернулся на тахте и сел, тяжко вздохнув. Уперев мощные руки в голые колени, он глянул на меня исподлобья.
— На словах только одно: на берегу, где я пристану, тебя будет ждать человек. Зовут его Мухтар, он станет тебе проводником, слугой, телохранителем. Вы пойдёте с караваном через Ногайскую степь в сторону русских земель. Там, в городе с труднопроизносимым названием Ekaterinodar ты встретишься с тем, кто передаст тебе очередной привет.
Я помолчал, переваривая новость. Затем спросил осторожно:
— Так это на словах… И что ещё он передал для меня?
Почтенный Сеид протянул руку к изголовью своего ложа и, взяв в туки небольшой ларец, открыл его и вложил в мою ладонь нечто. Я поднёс предмет к глазам и в полумраке каюты увидел золотую гинею с дыркой посередине… И понял, что у меня теперь действительно нет выбора, кроме как идти с тем караваном. В неизвестность. И не вполне ясные перспективы выжить в новых приключениях. Как показали сегодняшние события, опасения мои оказались вполне обоснованными.

Из размышлений меня вывел неясный звук, донёсшийся из дальнего угла моей темницы. Или не только моей? Я насторожился. Через некоторое время в темноте что-то пошелестело, послышался явный стон.
— Кто здесь? — спросил я на фарси, предполагая, что знакомые слова найдутся. В ответ донеслась пара слов на незнакомом гортанном наречии. Я напрягся. Английского в этой стороне явно не слыхали, я неплохо говорю и понимаю по-турецки, но вопрос я повторил всё-таки на русском языке, резонно предполагая, что местное население должно понимать язык врага, с которым воюет почти сто лет.
— Вы кто?
— Анзор, сын Дауда, — голос был приятным, глубоким, с явным восточным акцентом. — Ты знаешь язык урусов?
— И не только его. Я — Виктор Мак-Кинли, путешественник, географ… Этнограф.
В темноте хмыкнули.
— Странные слова говоришь, пришелец. Забыть здесь, кто ты. В этой яме все — пленники.
Помолчали.
— Нас убьют? — наконец поинтересовался я. Невидимый Анзор, сын Дауда тяжело выдохнул.
— Не думаю. Пленников убивают сразу, чтобы не переводить еду и воду на лишние рты. Если мы до сих пор живы, значит мы чего-то стоим. Сколько ты стоишь, Виктор Мак-Кинли?
— В каком смысле? — удивился я.
Незнакомец хмыкнул, слышно было, как он шевелится, меняя позу.
— В самом прямом. Сколько за тебя могут дать твои родные, близкие? Ты кому-то нужен в этом мире настолько, что он будет готов заплатить за тебя выкуп? И немалый.
Я призадумался. Если говорить о выкупе, то жизнь такого господина, как я, и цента не стоит. Если рассудить, британская корона на нас давно наплевала, используя своих агентов исключительно как безмолвное мясо. Родных и близких своих я растерял в незапамятные времена. И в этом смысле моё дальнейшее существование, судя по всему, будет здесь и в данном качестве продолжаться до тех пор, пока мои похитители не поймут всю бессмысленность моего содержания в этом не особо приятном месте.
— А чего стоишь ты, Анзор, сын Дауда? — на всякий случай поинтересовался я. Из темноты послышался лёгкий, как дуновение утреннего бриза, вздох.
— Я — князь своего племени. Оно небольшое, но на выкуп мои кунаки скинутся. И эти хункэко  будут ждать выкупа, пока его не соберут в моих аулах. Но я уже опозорен самим фактом пленения…
Я насторожился.
— Но ты жив, а это главное…
— Ты не знаешь законов адыгов, чужестранец. Плен страшнее смерти.
— Выбирай жизнь и отомсти. Так бы я сделал.
— Это нормально для вашего рода, Виктор Мак-Кинли. Это неприемлемо для адыга. Вы, люди из-за моря, можете и умеете торговаться, а эти шакалы довольны уже тем, что захватили уорка.
Я не понял последнего слова, пожал плечами.
— В таком случае, моё положение тоже незавидное, поскольку никто не станет платить золотом за мою грешную душу. Если…
— Если — что, незнакомец?
Я тихо рассмеялся.
— Если только нам не попытаться отсюда бежать.
Анзор, сын Дауда был настолько ироничен, что это передали даже гулкая тишина с полной темнотой. Я почувствовал это кожей. Через некоторое князь неведомого народа тихо поинтересовался:
— Ты связан?
— Да, но это не проблема. Если ты поможешь.
— А как ты связан?
— Руки спереди, ноги с узлом сзади.
— А ты видел, как связан я?
Это был вопрос. Но я уже знал, как его разрешить.
— Если я зажгу свет, снаружи это заметят?
Князь помолчал некоторое время, потом ответил:
— Если ты станешь чиркать кремнём о кресало, то это услышат.
Я тихо засмеялся.
— Я постараюсь тихонько.
Извернувшись и улёгшись на бок, я исхитрился достать из кармана небольшой коробок спичек Лундстрема, новомодного проявления человеческого гения, а дальше всё было делом техники. Чиркнув по воспламеняющей поверхности, я приподнял животворный огонёк повыше и в сторону голоса. То, что я там увидал, мне совсем не понравилось, но, тем не менее, вселило надежду.
Мой собеседник и сокамерник был скручен весьма своеобразно и изобретательно. Два куска дерева с рогатинами на концах были связаны между собой таким образом, что будучи закинуты сзади, за шею, на плечи пленника, с его кистями, прикрученными к собственно рогаткам, представляли собой нечто вроде колодки и совершенно не давали князю пользоваться руками. А у меня отнимали надежду выбраться отсюда. Но была одна-единственная возможность, и  я, при зрелом размышлении, решил на время не упоминать о ней, пока не овладею информацией о наших похитителях в полном объёме.
Несмотря на то, что всполох спички был мимолётен, я успел разглядеть моего визави. Молод, на вид лет чуть больше тридцати. Крепок и, судя по всему, среднего роста. Непременная борода, но аккуратно постриженная. Длинные густые, слегка вьющиеся волосы.
Из одежды кафтан наподобие тех, что были на бандитах, Лонгворт описывал такие в наших беседах, со странными накладными большими карманами на груди. Я даже вспомнил их название: газыри! В них горцы носили патроны, как мы в патронташах.  Пояса нет, свободные мягкие штаны и сапоги коровьей кожи, в таких удобно скользить по горным склонам или красться по тропе войны наподобие коренных обитателей Нового Света.
Но больше всего меня поразили его глаза: бездонно-чёрные, исполненные глубокого ума и истинного благородства. Даже в своём теперешнем положении этот горец сохранял непоказное спокойствие и достоинство.
— Неприятная ситуация. Но не безвыходная.
Я отметил, что мой товарищ по несчастью напрягся. Потом он тихо прошептал:
— И в чём выход? Перегрызть друг другу глотки, чтобы не достаться врагам?
Я усмехнулся с наивозможнейшим в этой ситуации спокойствием. И столь же тихо прошептал.
— А у тебя крепкие зубы, князь?
— Достаточно для того, чтобы вырвать кадык любому, кто покусится на моё достоинство или на честь моих близких…
— Вот и славно. Тогда поговорим о другом. Сколько бандитов в отряде?
Анзор, сын Дауда молчал некоторое время, потом ответил:
— Если они не понесли потерь в схватке с твоим караваном, то их не больше двух десятков.
Я вздохнул.
— Увы, мой друг, нам не довелось нанести им урона, мои охранники были или убиты или разбежались в первые же мгновения схватки. Всё было слишком неожиданно.
— Жаль, — Анзор, сын Дауда, помолчал. — Но это всё не имеет значения, когда у тебя развязаны руки. Ночь и неожиданность были бы на нашей стороне.
Теперь пришла моя очередь задуматься. Тишина становилась осязаемой и невыносимой, и я решился.
— А что бы ты сделал, князь, если бы у тебя были развязаны руки?
Тот тихонько усмехнулся.
— Я бы вышел отсюда, а они бы ловили конский топот…
— А дверь?
— Она не заперта. Да и к чему, если у пленников связаны руки и ноги? Кроме того, есть и другая возможность.
— Например?
Князь, казалось, размышлял о чём-то своём, но вдруг ровным и спокойным голосом ответил:
— Если мы в течение получаса сможем освободить руки и, следовательно, ноги, то сможем выйти отсюда.
— Почему именно полчаса?
— Через полчаса страж придёт сюда с водой. Они хоть и не кормят, но воду носят исправно, это — святое.
— А дальше?
— Я скручу стражника, ты заткнёшь ему глотку. Можешь убить, если хочешь. Дальше крадёмся к коновязи, убиваем того, кто стережёт лошадей, берём себе двух основных и пару заводных, остальным по куску пакли в уши и — отпускаем. Эти шакалы будут их долго собирать по окрестным холмам. Но у нас связаны руки…
— А вот это уже моя забота.
Я осторожно, чтобы не шуметь лишнего, перевернулся на живот, откинув полу сюртука.
— Наклонись ко мне. Попробуй носом нащупать у меня, пардон, над задницей, на поясе, завязку.
В темноте засопели, потом зашевелились, и я почувствовал, как на меня навалилось крепкое тело. Какое-то копошение у поясницы, хриплый голос:
— Есть…
— Потяни завязку.
Я почувствовал, как шнуровка на поясе стала слабее, потом вообще развязалась. Но это было полдела. Оставалось самое главное…
— А теперь, князь, постарайтесь нащупать в развязанном поясе кусок железа…
Снова молчаливая возня, и вдруг я почувствовал, как некогда упругий пояс стал мгновенно мягким… Клинок дамасской стали не упал, он остался в зубах нашего спасителя, теперь его можно было так называть с полным на то правом.
Анзор, сын Дауда, осторожно опустил его на пол нашей темницы и разжал зубы. Я не видел этого, но почувствовал кожей… Дело было за малым.
— Это — чудо, — прошептал воин. — Кто ты на самом деле, чужестранец?
Я не ответил, мне было не до этого.
Через пару мгновений я оказался вновь сидящим на полу, а кинжал уже был в моих руках. Мгновение — и сыромятные ремни на руках пленника перерезаны, упавшую колодку я принял на свои ноги, и она не наделала много шума. Ещё пара минут, и мы оба были свободными. Князь усиленно растирал онемевшие от неподвижности и холода темницы руки, я занимался тем же в отношении своих ног.
— Что дальше? — наконец спросил теперь уже я. Князь поднял колодку.
— Сделай мне её так, как она была.
Я осторожно пристроил это ужасное орудие пыток на его горбу, Анзор, сын Дауда, ухватился руками за рогатины. В темноте не было видно, что пленники не связаны, по крайней мере, мы надеялись, что стражник, который принесёт нам воду, не заметит этого сразу.
Эти минуты прошли в нервном и тягостном ожидании. Мысленно я уже двадцать раз отрепетировал, как наброшусь на бандита сзади и загоню ему в глотку свой шейный платок. Анзор, сын Дауда, ожидание проводил в сосредоточенном молчании. Наконец, засов на двери скрипнул и отвалился, щелястая дверь распахнулась, и на фоне блеклого отсвета догорающего кострища возник угловатый силуэт одного из наших тюремщиков. Оружия у него в руках не было, он нёс в правой руке, судя по виду, глиняный кувшин с водой. Слегка пригибаясь из-за малой высоты сводов пещеры или ямы (я так и не разобрался), он приблизился к князю и приблизил к его губам край кувшина, что-то гаркнув на своём языке.
Я напрягся, изготовившись к прыжку, но пошло всё абсолютно не по сценарию, к моему вящему неудовольствию и пользе для нас. Анзор, сын Дауда, потянулся к кувшину, в следующее мгновение рогатина соскользнула с его плеч, а в сердце тюремщика вонзился мой дамасский кинжал, о котором я, каюсь, совсем успел позабыть! Левой ладонью князь зажал бандиту рот, дабы он не смог позвать на помощь или просто бы не заорал от боли, но этого и не потребовалось: смерть настигла дикаря мгновенно.
Осторожно опустив бесчувственное тело на пол, князь стал лихорадочно шарить по одежде, доставая из карманов полезные мелочи вроде огнива и трута, патронов из газырей, снимая с пояса кинжал. Мой, дамасский, он протянул мне, но я отрицательно покачал головой: оставь это оружие себе, горец. Анзор, сын Дауда, словно бы распрямился в плечах, насколько это можно было различить в полумраке каземата, благодарно кивнул. Я забрал себе трофейный кинжал и пристроил его на поясе.
Саблю князь тоже снял с тела и сразу же нацепил на себя. Махнув мне рукой, он направился мягким кошачьим шагом к выходу. По дороге он подхватил бурку и мохнатую шапку тюремщика и нацепил их на себя. Я понял, что если кто и наблюдает сейчас со стороны за выходом из нашей тюрьмы, то в первое время не сразу различит в ночной тьме подмену.
Выйдя наружу и секунду постояв, князь сделал мне знак, и я последовал за ним.
Как оказалось, узилище наше было на довольно-таки большом расстоянии от костра бандитов, которые спали на земле вповалку, завернувшись в свои косматые бурки. Убежище отряда, кстати, было сделано весьма грамотно: со всех сторон поляну окружал густой кустарник, в котором был прорублен проход, заложенный срубленными же ветками сразу после того, как бандиты проникли на поляну. Снаружи их убежище обнаружить постороннему было просто невозможно. Всё это мне объяснил Анзор, сын Дауда, пока мы ожидали нашего спасителя-тюремщика.
Я сразу вспомнил старину Лонгворта, который указывал в своих заметках на умение черкесов словно бы растворяться после не особо удачного набега. Преследователи теряли след и в бессильной ярости поворачивали коней обратно. Теперь я разгадал эту загадку и, если такое чудо случится, по возвращении обязательно дополню записки своего приятеля. Тем временем князь приник к земле и предложил жестом последовать его примеру. Я, как подкошенный, рухнул на чахлую траву.
Извиваясь ужом, мой товарищ пополз в сторону коновязи, определив направление по приглушённому всхрапыванию коней. Преодолев столь экзотическим способом несколько ярдов мы замерли, Анзор, сын Дауда, замер и указал мне куда-то вверх. Я поднял глаза.
Среди корявых ветвей невысокой, но раскидистой чинары, я разглядел размытое пятно, явно чуждое природе самого дерева. Князь кивнул, но тут уже я взял инициативу на себя, ткнув кулаком себе в грудь. Мой приятель только кивнул.
Я откинулся на спину, достал из деревянных ножен кинжал и, чуть привстав, метнул его вверх, целясь чуть в сторону, туда, где, по моему мнению, была верхняя часть туловища стражника.
Конечно, я рисковал, но судьба в эту ночь явна была на нашей стороне. Чуть сдавленный стон, шелест веток, приглушённый — всё-таки высота была небольшая — звук падения закутанного в бурку тела. Князь метнулся к нему и резким движением кинжала слева направо перерезал ему глотку. Махнул мне, и мы опять ползком же двинулись к коновязи.
По одному ему ведомым качествам Анзор, сын Дауда, выбрал пару лошадей, потом жестом попросил у меня мой шейный платок. Я отдал, он наделал из него небольшие жгуты и вставил их в уши остальным лошадям.
Накинув сбрую и передав сне поводья наших коней, князь взял у меня спички и, стремительно перебегая от коня к коню, поджёг фитили, одновременно обрезая ремни, которыми стреножили лошадей. Пару мгновений ничего не происходило, затем первая лошадь взволнованно заржала и поднялась на дыбы. Одновременно мы по сигналу князя вскочили на спины своим скакунам и рванули в сторону кустарника, в котором черкес только ему одному ведомым чутьём обнаружил проход!
Мгновение — и, пролетев сквозь чащу колючих веток, мы оказались в чистом поле, а следом за нами последовал и весь табун бандитских лошадей. Анзор, сын Дауда, что-то проорал на своём гортанном языке и, дав коню шенкеля пятками, рванул прочь от места нашего пленения… Я не стал терять времени даром и последовал за ним.

Бешеная скачка на запад продолжалась всю ночь. Мы гнали по степи в полном молчании, изредка погоняя коней окриками. Через три часа князь остановился, и мы сменили коней. И всё продолжалось до тех пор, пока нам в спину не ударили первые лучи восходящего солнца, позолотившие далёкие пики предгорий Северного Кавказа.
Только тогда Анзор, сын Дауда, сбросил темп, и мы постепенно с бешеного аллюра перешли на рысь. Лошади были в мыли, но мы и не думали останавливаться, жалея бедных животных, которые даровали нам вожделенное спасение. Когда их бока достаточно просохли от пота, мы свернули в какую-то балку, по дну которой протекал холодный ручей, берущий начало своё, скорее всего, в теперь уже близких предгорьях. Остановившись на его берегу и соскочив, мы тщательно протёрли бока лошадей травой и, стреножив, пустили их к воде, а потом отвели на соседнюю поляну, давая возможность остыть и немного попастись, чем они и занялись с видимым удовольствием. Сами же мы рухнули навзничь на ещё влажную от утренней росы траву и провалились в глубокий сон без сновидений. Мы знали, что получили фору по времени от погони по крайней мере в десять часов, меньше эти бандиты не могли бы потратить на отлов своих разбежавшихся по степи скакунов.

Я вынырнул из сна, когда солнце уже достаточно припекало. Всё тело болело. Даже мне, изрядно закалённому путешествиями человеку, такая бешеная скачка даром не прошла. Я повернул голову: князь сидел неподалёку и, пожёвывая травинку, задумчиво смотрел в сторону гор и что-то напевал себе под нос.
— Поздравляю, ваше сиятельство, — насмешливо промолвил я. — Кажется, мы всё-таки спасены.
Он повернул ко мне голову и впервые за всё это время улыбнулся открытой улыбкой счастливого человека.
— Да, чужестранец, мы добыли себе свободу. Только для тебя я не князь, а друг и брат. И называй меня без титулов, просто Анзор. Тем более, что на нашем языке «анзор» и означает — «князь». А каково в твоём народе значение имени Виктор?
Я пожал плечами.
— Это старинное имя, и означает оно — «победитель».
У него брови поползли вверх от удивления.
— Вот и не верь в Судьбу после этого, — он молитвенно сложил ладони на груди. — Мы будем отличной кампанией, чужестранец. Князь и Победитель. Кто устоит против нас?
Тут уж расхохотались мы оба. Я хлопнул его по плечу, он ответил тем же. Теперь я видел, что ему не более тридцати, то есть возраст даже в темноте я определил правильно.
Он протянул мне деревянную бутыль-флягу, которую, как оказалось, он успел прихватить у срезанного моим ножом часового. Нож, кстати, он тоже не оставил в теле и теперь протягивал мне.
Я тщательно вытер травой клинок и сунул его в деревянные, обитые кожей, ножны. Вытащил зубами тугую пробку, приник к горлышку… Ледяная родниковая вода наждаком пошла по горячему горлу, рухнула в съёжившийся от голода желудок. Дыхание перехватило, я закашлялся, Анзор весело грохнул мне кулаком по спине. Вытерев слезы и теперь уже основательно напившись, я спустился к ручью и заново наполнил бутыль, забил пробку, протянул князю. Тот пристегнул её специальным ремешком к поясу. Я лишний раз поразился предусмотрительности черкеса, успевшего даже за те краткие мгновения, которые он выкроил во время суматошного, полностью построенного на экспромте, побега озаботиться такими столь необходимыми в походе «мелочами», как вода. Сказывался богатый опыт походной жизни.
— Можно вопрос, князь? — наконец решился я. Горец оторвался от своих размышлений, сдержанно кивнул.
— А как ты оказался в той темнице? Каким образом бандитам удалось захватить врасплох столь опытного воина?
Анзор помрачнел, насупился. Мне показалось, что он даже некоторое время раздумывал, отвечать мне или нет, но наконец задумчивые морщинки на его молодом лице разгладились, он взглянул на меня открытым взглядом, в котором не было и тени недоверия.
— Ты сам ответил на мой вопрос, чужестранец. Врасплох. Я с женой и сыном в сопровождении невеликой охраны возвращался со свадьбы кунака из соседнего аула, когда завидел вдалеке этих… Сыновей шакала и шлюхи! Я сразу понял, что моих воинов не хватит, чтобы защитить семью, и сделал то, что было единственно верным в той ситуации: отослал жену и сына в сопровождении охраны домой, а сам с двоими джигитами принял бой. Они полегли, защищая меня, а я сам был оглушён ударом шашки и попал в плен. Такова моя история.
— Впечатляет, — пробормотал я, поднимаясь и направляясь к лошадям.  Бросил через плечо:
— Куда дальше направляемся, Анзор?
Он широко улыбнулся.
— Домой, Виктор. Домой…

Мы мчались куда-то на запад. Постепенно степь сменялась предгорьями, появлялись обширные изумрудные луга, рубленная цепь недалёких хребтов становилась всё отчётливей на фоне изумительно голубых небес.
Мы пересекали неширокие долины, останавливались на отдых в тени раскидистых оазисов, поили лошадей ледяной водой из родников, питались ягодами, плодами яблок и диких груш. Иногда Анзор ставил силки, и в них попадались цесарки или куропатки. Тогда мы закатывали пир, запекая тушки птиц, облепив их глиной прямо с перьями. Удалив глину, мы получали изумительное жаркое безо всяких следов растительности.
Мы говорили мало, да и совместный запас русских слов и выражений у нас был достаточно ограничен. Но я старательно учил язык князя, а он настойчиво пытался вникнуть во все тонкости английского. Неожиданно мы нашли много общего в наших познаниях турецкого языка, и постепенно наше общение становилось все более насыщенным эмоциями и оттенками нашего внутреннего мира — моего и его.
Мы щадили наших лошадей, поскольку добыть новых было бы почти невыполнимой задачей. Несмотря на то, что теперь мы двигались по землям адыгов, обращаться за помощью к посторонним было бы для опрометчивым поступком. Единоплеменники по крови были почти врагами по сути. Племена черкесов жили разобщено, и даже украсть скот у соседа считалось для вождя племени поступком, заслуживающим уважения. Нация, которая проводила большую часть жизни в седле и походах, не принимала тех, кто ратовал за спокойную и мирную жизнь. Здесь за доблесть считалось угнать, захватить, отнять, и я постепенно стал понимать, почему это гордое племя не могло победить русских захватчиков. Просто они были все каждый за себя! Это же так легко: быть в ответственности исключительно за свой тейп!
Великий Шамиль сумел на время объединить народы, но и он не смог добиться полного единения между князьями. Вековая психология, построенная исключительно на местных интересах, привела к тому, что Российская Империя, действуя политикой «кнута и пряника», постепенно захватила большинство земель черкесов, зачастую даже и не участвуя в реальных боевых действиях.
И во сегодня эта война начала сходить на нет. Мне был глубоко симпатичен Анзор, да и всё его племя, к которому я привязался заочно, исключительно по рассказам своего приятеля. Он мог часами с придыханием рассказывать о своей жене, дочерях, младшем сыне, по которому особенно скучал. Он описывал их жизнь, а я, слушая его рассказы, словно бы уже побывал в том далёком ауле, под сенью Кавказского хребта.
На третьи сутки нашего гона мы вступили, по словам князя, на земли его племени. Чем они отличались от остальных, я бы не смог угадать даже под дулом пистолета. Те же предгорья с чахлой растительностью, реки и ручьи, тучные стада… Но неожиданно перед нами, словно бы из-под земли выросли трое джигитов в  традиционной одежде, с винтовками, заброшенными за спину. Они сидели неподвижно, словно каменные изваяния, на фоне предзакатного неба.
Мы тоже остановились, отпустили поводья. Анзор протянул руку и слегка коснулся рукава моего камзола.
— Это свои, — тихо бросил он и медленно двинул коня им навстречу. Когда между всадниками оставалось ярдов двести, князь что-то крикнул им, я почти не понял, хотя и учил его язык.
Но результат был налицо: все трое рывком выбросили свои тела из сёдел, опустились перед Анзором на одно колено!
Он остановил лошадь, перекинул правую ногу через луку седла, спрыгнул на землю. Неспешно сделал несколько шагов к коленопреклонённым соплеменникам. Обернулся ко мне, весело рассмеялся:
— Эй, Победитель! Подходи, не бойся. Это — друзья.

До деревни Анзора мы добрались, когда на склоны гор уже опустилась вязкая южная ночь. В небольшой долине расположились два-три десятка… хижин? Скорее, глинобитных домов. В обнесённых длинными жердями дворах иногда виднелись вторые дома или похожие на них строения, а также амбары, конюшни и овчарни. При виде нашей немногочисленной процессии обитатели деревни высыпали наружу, мужчины спешили навстречу, следом за ними бежали ребятишки, одетые кто во что, чумазые и восторженные, как все дети во всё мире, получившие новую игрушку или радостное известие.
Женщины, одетые в длинные одежды, стояли за оградами своих домов, и хоть изнывали от любопытства, но всем своим видом старались этого не показать.
Наша кавалькада спустилась в долину, и мы сразу сбросили ход. Анзора было не узнать. Князь проявился во всей своей красе, которую он умело скрывал все те дни, когда мы уходили от погони. Теперь скакун нёс истинного владыку, даже я, побывавший при дворах многих властителей в самых разных странах, без сомнения признал в нём властелина собственного, пусть и невеликого народа. А уж достоинства в нём было на всю семейку Виндзоров, клянусь бакенбардами моего покойного дяди!
Едва князь приблизился к основной массе встречающих, как его челядь, все как один, склонили головы и приложили руку к сердцу. На колени никто не опустился, что я немедленно отметил. А как наши монархи любят коленопреклонённый люд! Но этих людей вряд ли кто-либо когда-либо поставит на колени. Не удалось это Российской Империи за сто лет войн, не удастся и другим, я был в этом уверен на все сто процентов.
Анзор соскочил с лошади, небрежно бросив повод одному из встречающих его воинов, сделал несколько шагов вперёд и вдруг обнял неприметную с виду, невысокую хрупкую пожилую женщину.
— Мама, — тихо произнёс он, утыкаясь носом в копну её седых волос, выбившихся из-под традиционной косынки. Узловатые, привыкшие к суровому физическому труду пальцы женщины перебирали его локоны, она что-то шептала, но даже мой изощрённый слух не мог разобрать слов.
Меня осторожно взял под руку один из тех кунаков, что встречали нас.
— Господин, — сказал он по-русски. — Позволь отвести тебя в гостевой дом. Там ты сможешь отдохнуть в спокойствии и достатке, ни в чём не станешь испытывать нужды столько времени, сколько пожелаешь…
— А князь? — я оглянулся на Анзора, который, придерживая мать под локоть, направился к встречающей его челяди.
Сопровождающий усмехнулся.
— Поверь мне, ему ещё некоторое время будет не до тебя, но он приказал принять тебя, как дорогого гостя, а значит, что ты теперь здесь — второй князь. Вон в том доме. Там каждое твоё слово — закон для хозяина.
Я несколько смутился. О законах восточного гостеприимства я знал не понаслышке. Ближний Восток, Индия, Турция… Где только мне не приходилось побывать. Но чтобы вот так, любое желание, как у джина из «1001 ночи»… Или я теперь действительно настоящий Али-Баба?
Я повернулся к своему сопровождающему.
— Скажите, любезный, как долго я могу испытывать терпение хозяина и оставаться в вашей деревне?
То воззрился на меня в полном недоумении.
— Я не совсем понял ваш вопрос, господин…
— Ну, когда мне надлежит её покинуть? Есть какие-то рамки приличий?
Казалось, что мой собеседник сейчас провалится сквозь землю от стыда!
— Вам не понравилось у нас, господин? Почему вы спешите нас покинуть?
Тут я, наконец-то, стал понимать, что ступил на какую-то скользкую тропинку и чего-то фундаментального действительно не знаю.
— У вас прекрасная деревня, друг мой! Вы замечательные, гостеприимные люди, гордый и храбрый народ. Но я просто хотел бы знать, на сколько я могу задержаться у вас в гостях, чтобы это не стало в тягость хозяину.
На лице черкеса появилось явственной облегчение! Он широко улыбнулся.
— Господин, кажется, я начинаю понимать, в чём соль вопроса! Не беспокойтесь, по нашим законам гость священен. Вы можете жить у нас столько, сколько захотите, и при этом ни в чём не будете испытывать недостатка. Удовольствие гостя — благо для хозяина.
— А если бы я приехал не один, а, скажем, в сопровождении огромной свиты?
Черкес недоумённо воззрился на меня:
— А что бы это изменило? Вы бы остановились в гостевом доме, а остальных мы бы разместили по семьям, по всей деревне, и они также бы ни в чём не испытывали нужды! Их кони были бы сыты, сами они накормлены и напоены. Что-то не так?
В моей европейской голове это никак не укладывалось. В общем-то не слишком богатый народец готов был не только принимать у себя короля с многочисленной свитой, но и содержать их неопределённое время на свой кошт! Невероятно.
— Если вам так будет понятнее, — продолжил черкес, — то могу вас успокоить: продолжительность пребывания гостя ограничивается исключительно его пониманием приличий. Мы, адыги, можем останавливаться на ночлег хоть в чистом поле, если будет такая необходимость, но стараемся найти приют путь даже и у незнакомого, но в деревне, под крепкими сводами дома. И сами всегда готовы предоставить кров случайному путнику. Если он не разбойник, конечно…
Я рассмеялся.
— А как вы отличаете доброго человека от ночной тати?
Тут уж мой сопровождающий окончательно растерялся.
— А разве этого не видно сразу, мой господин?
Тем временем, за разговорами, мы незаметно подошли к стоящему в глубине самого большого в деревне двора дому. Если сам дом Анзора был, хоть и добротен, но почти неотличим от остальных в деревушке, то это строение, а хозяева называли его «кунахской» иди хиджичижем, было весьма основательным. Его огораживал плетень, за которым росла пара яблонь, в тени которых гость, как пояснил мне сопровождающий, мог бы наслаждаться прохладой и покоем.
Мы вошли под невысокие своды, и я слегка удивился… Идеальная чистота, камышовые циновки на полу и скамьях, вдоль длинной стены — обширный диван, также покрытый циновкой. Над ним было вбито несколько деревянных колышков, на одном из которых висел странный музыкальный инструмент, похожий на скрипку или русскую балалайку о двух струнах. Остальные колышки, как разъяснил мой провожатый, предназначались для размещения узды, оружия и иных походных принадлежностей гостя.
Была ещё и массивная скамья, вот и всё из мебели. Как я понял, скамью по мере необходимости двигали в нужное место. В стороне стоял медный таз с кувшином для омовения и намаза, молитвенный коврик из шкуры дикой козы.
В одном из углов комнаты, аккуратно свёрнутые, лежали стёганые ситцевые одеяла и подушки. Всё это освещалось слабым светом чтаури — плошки с горящим в ней жиром.
Я вдруг вспомнил, как на одном из привалов Азор, сын Дауда, учил меня основам черкесского гостеприимства, и слова его сами собой вырвались из моих уст:
— Благословение на дом и жену твою! Во имя славных дел своих, славный джигит, требую гостеприимства, седла и бурки!
И сзади мне ответил чуть насмешливый голос Анзора:
— Голова моя и заряд за друга или недруга! Ты — гость мой и, стало быть, властелин мой… Надеюсь, что ты не недруг мне, а, Победитель?
Я обернулся. Князь стоял передо мной, а рядом с ним… Я словно бы вдруг проглотил язык, слова застряли у меня в горле… такой красоты я никогда до сего дня не видел! А потому просто преклонил колено.

Глава 2. Ветер с вершин

«Неназначенный срок далёк, назначенный наступит».
Пословица адыгов

Её звали Гиснур, и Анзор представил её, как свою супругу. Первые несколько секунд я стоял на колене, потрясённый её красотой. До сего дня в моём представлении, основанном более на рассказах тех, кто до меня работал на Кавказе, горцы всё поголовно выглядели как неорганизованная масса дикарей. Но вот появился Анзор, и моё восприятие местного мира слегка поколебалось, а Гиснур — она просто привела меня в состояние столбняка!
Я видел множество прекрасных рафинированных британских леди как в лондонских салонах, так и в наших колониях. Многие их них блистали определённой красотой, но красота та была взращена поколениями городских жительниц, обитательниц замков и дворцов. Здесь же я впервые столкнулся с поистине прекрасной дикаркой, хотя даже язык не поворачивается так отозваться об этой женщине.
Передо мной стояла одетая в строгие тёмные одежды, что в обычаях у этого народа, стройная молодая женщина, правильные черты лица её обрамляли волосы цвета воронова крыла, собранные под цветастой косынкой. Стройная длинная шея, наверняка точёные ножки под длинной юбкой (да простят меня ханжи, но даже джентльмен имеет право додумать недоувиденное).
Но самым невероятном в этом портрете «дикарки» были глаза… Огромные, чуть вытянутые, миндалевидные, глубокого голубого цвета… Они сверкали, подобно звёздам на южных небесах, и я с первого мгновения растворился в них без остатка.
Когда она сделала шаг мне на встречу, мой столбняк перешёл в состояние сурового паралича. Она двигалась… Я не знаю как это описать… Нечто подобное, вероятно, Иосиф Флавий увидел в иудейской царевне Беренике. Если верить его описанию, то она не представляла из себя в плане красоты ничего особенного, но стоило ей сделать шаг, как тут же все мужчины в пределах прямой видимости готовы были пасть к её ногам. Примерно такое же желание пронзило и мой мозг, готовый взорваться от избытка впечатлений. Но я сдержал себя, поднялся с колена, сделал осторожный шаг ей на встречу, взял в свою лапищу её тонкую ладошку и слегка коснулся её губами:
— Леди…
— А это наш сын, Анис, — она тонко улыбнулась и кивнула куда-то в сторону.
Я распрямился и глянул. Рядом с князем стоял мальчуган лет десяти, в традиционном черкесском костюме, даже газыри наличествовали, в мохнатой шапке, из-под которой выбивались космы непокорных чёрных волос. Он смотрел на меня сурово, в подражание взрослым, но в чёрных его глазах то и дело проскакивали бесенята любопытства.
Я сдержанно поклонился княжичу, тот ответил мне не менее достойным поклоном и неожиданно протянул руку, которую я осторожно пожал. Но я зря беспокоился: рукопожатие юного горца было не по годам крепким.
— Виктор, пойдём в дом, сегодня не станем говорить о делах, ты — мой гость, а у нас, у адыгов, гость — святой человек. Кунаки уже приготовили мясо, есть прошлогоднее вино и много тем, на которые мы можем вести неспешные беседы. Я хочу услышать всё о твоей стране, а ты можешь спрашивать у меня и у моих нукеров всё, что пожелаешь.
Анзор пристально глянул мне прямо в глаза и, улыбнувшись неожиданно мягкой улыбкой, направился к своему дому, перед которым под большим навесом уже были накрыты пиршественные столы. Гиснур с Анисом за руку проследовали за ним, я тоже направил свои стопы к богатому по местным меркам достархану.

Пир затянулся далеко за полночь. Едва село солнце, а это в горах происходит быстро, на деревню тут же навалилась кромешная тьма. На столах загорелись чтаури, их добрый жёлтый отсвет разогнал темноту под навесом, голоса зазвучали веселее. Кто-то затянул песню, её мелодичное звучание потянулось над долиной. И даже не скажешь, что где-то совсем рядом идёт почти столетняя война местных племён с могущественной империей… Кстати, подумалось мне, а что вдруг решил делить русский царь или цари с народом, у которого кроме коня и бурки и нет-то ничего? И когда гости стали поодиночке покидать наш стол, я осторожно задал этот вопрос Анзору.
Князь нахмурился и задумался на некоторое время. Я отметил вообще эту черту местных: прежде чем ответить, горец сначала берёт паузу, здесь не любят быстрых решений и поспешных слов. Небрежность не в чести у адыгов.
— Никто не скажет тебе, Победитель, сегодня, в какой момент всё началось. Много странного произошло в мире в последние десятилетия. Веками мы жили с русскими не просто в мире, а в благородном союзе. Не раз цари русские обращались к нам за помощью. Не смотри, что живём мы по разным деревням, и с виду все обособлены. Это будет поспешным выводом, человек. Если нужно, мы собираем огромную армию наездников; когда твои соплеменники с союзниками высадились в Крыму, они просили у нас конницу в двадцать тысяч сабель, но отказались дать нам пушки. А это многое могло бы тогда изменить. Но, увы, мы им отказали. Чтобы ты знал, даже крымские ханы направляли к нам в обучение своих сыновей, а если вдруг кто-то из них не проходил обучение воинскому искусству у нас, то свои считали его «тентеком», то есть никчёмным человеком.
Я откинулся на скамье, прислонившись к столбу, поддерживавшему крышу навеса. Это было уже интересно. А князь, между тем, продолжал:
— Нас постоянно кто-то пытался завоевать, и это вынудило адыгов превратиться в народ воинов.  Наш народ составляют несколько сословий — пши,  уорки, беслен-пшитли и многие другие. Пши — князь одного из четырёх владетельных родов. Я же, как владетель деревни, ношу титул уздени-пшихао (сын князя, конвойный свиты). Уорки посвятили свою жизнь воинскому делу, они составляют почти треть моего народа. Ещё во времена знаменитого Тамерлана наши уорки тревожили даже далёкие Бухару и Самарканд! Мы грабили Крымское и Астраханское ханства. В Крым мы ходили по зиме, когда прибрежные коды моря замерзали, и горстка наших воинов обращала в бегство сотни татар. Даже османы оказывают нам уважение и называли нас «черкес спага», что в переводе означает благородный конный воин. А беслен-пшитли, крестьяне, считаются дворянскими или, в переводе, княжьими людьми.
Теперь я уже был весь внимание…
— Когда-то русский царь Иван, которого свои же прозвали Грозным, попросил союза у черкесов против Крымского ханства. Мы вместе разбили татар, а сам царь женился на Черкесской княжне Гуашаней. Кабардинские князья до сих пор живут в Москве, а первый император России их династии Романовых был их племянником. В составе русского войска всегда были полки черкесской конницы. Султаны с черкесской кровью несколько столетий правили Египтом, Сирией, Палестиной…
Я был поражён. Над столом на некоторое время зависла пауза, в ходе которой я залпом выпил вино из деревянной плошки. Встал и вышел из-под навеса на простор, освежить гудевшую голову ветром с горных вершин…
Куда я попал? Я думал столкнуться здесь с настоящей войной, фашинами, батарейными залпами, стремительными походами и атаками казачьей лавы, а по сути оказался среди людей, основным занятием в жизни которых в течение сотен поколений была эта самая война, они родились воинами, ими живут и умирают. И словно в отклик на эти мои мысли прозвучали слова Анзора:
— Пойми, чужестранец, регулярные битвы — тот естественный фон, на котором развивался наш народ. Но чтобы в таких условиях не оскотиниться и оставаться людьми, наши предки придумали правила черкесского этикета «Уорк Хабзэ», которые регулируют поведение воина во время набегов или битв. Например, для нас никогда не была самоцелью добыча. Она лишь символ доблести воина, знак того, что он одержал победу. Мы осуждаем личное богатство, излишнюю роскошь. Правда, это не касается оружия, тут уж извини… Поэтому добычу, согласно «Уорк Хабзэ», следует отдавать другим. И нельзя захватывать её без боя, это позор. Никогда в набегах мы не жжём людские жилища и посевы, не топчем нивы и не разоряем виноградники. Ибо не следует трогать труд Божий и человеческий, это пристало городским разбойникам, не останавливающимся ни перед каким злодейством. Мы никогда не оставляем на поде боя тела погибших товарищей…
Я вдруг вспомнил, как старина Лонгворт рассказывал мне примерно следующее:
«В характере черкесов нет, пожалуй, черты, более заслуживающей восхищения, чем забота о павших – о бедных останках мёртвого, который уже не может чувствовать заботы. Если кто-либо из соотечественников пал в бою, множество черкесов несется к тому месту за тем, чтобы вынести его тело, и героическая битва, которая за тем следует, зачастую влечет за собой ужасающие последствия…».
Тогда, помнится, мне это показалось если и не дикостью, то глупостью или излишним преувеличением. Теперь же, прослышав о местном Кодексе Войны, я был склонен этому верить.
А Анзор продолжал:
— Самым большим позором считается у нас плен. Адыги не попадают в руки врага живыми, поверь, Победитель. Даже наши женщины в захваченных или окружённых врагом деревнях предпочитают смерть бесчестию и убивают себя простыми ножницами, к примеру. Так было, когда русские войска окружили деревню Ходзь, в котором женщины, понимая неизбежность пленения, все поголовно приняли смерть, об этом в народе сложили песню «Оллу Хож» , попроси нашего акына, он споёт её тебе. А наши мужчины в окружении дорого продают свои жизни, ведь смерть в бою не страшна, все мы когда-нибудь предстанем перед Создателем. Главное — умереть, не потеряв чести и достоинства.
А я вдруг представил великолепную Гиснур с ножницами в руках, и у меня по спине потёк ледяной пот. Или просто ветер с вершин был слишком холодным?
Анзор заметил моё состояние, встал и положил мне руку на плечо. Грустная улыбка скользнула по его лицу.
— Ты прав, Виктор Мак-Кинли, не дело много говорить о смерти на ночь… Ты устал, я утомил тебя беседами. Мои нукеры проводят тебя в кунахскую, а завтра нас ждёт великое дело.
— Какое? — выдавил я.
— Поход и отмщение, брат. Те бандиты дорого заплатят за то, что посмели поднять руку на князя. Теперь ты понимаешь, почему я так желал либо смерти, либо побега в той дыре, где мы встретились? И догадываешься, насколько я тебе обязан?
Я молча кивнул, что-то сказать у меня уже не было сил.
Вторые сутки мы скакали на юго-восток… «Великий Поход в Отмщение», как я назвал его про себя, начался на рассвете. Сборы были недолги, и я воочию оценил выучку этих воинов.
У них всё было под рукой, оставалось только седлать коней. Мне вручили пару пистолетов, которые я разместил в чересседельных кобурах, винтовку, и шашку в простых ножнах. Сами всадники числом в полсотни сабель, вскочили на коней, и кавалькада отправилась в набег. Я в последний раз оглянулся на деревню, надеясь увидеть Гиснур, но женщины не вышли провожать бойцов, это не в обычаях черкесов.
Пока мы бойкой рысью неслись по степи, я успел внимательно рассмотреть амуницию своих спутников и даже кое о чём расспросить князя. И вот что выяснилось.
Весь костюм воина-уорка в наибольшей мере приспособлен в конному походу и ведению боя. Состоит он из мохнатой бараньей шапки, обшитой галуном, которая прикрывает как правило бритую голову, бешмета , черкески, ноговиц и обычно красных сафьяновых чевяков. Вся одежда выделана с изумительным вкусом, особо воины обращают внимание на обувь, те самые чевяки. Как пояснил Анзор, делают их обычно чуть меньше по размеру, чем нога, а потом, прежде чем надеть в первый раз, вымачивают в воде, натирают изнутри мылом и натягивают на ногу владельца по образцу перчатки. Обладатель новых чевяков вынужден поэтому выжидать лёжа, пока они высохнут и сядут точно по ноге. И только потом снизу пришивают очень тонкую и мягкую подошву, что делает шаг черкеса практически бесшумным.
Бурочный чехол защищает винтовку черкеса от грязи в походе. Она закидывается за спину, и её ремень так подгоняется по телу, что она не мешает при езде и легко вскидывается для стрельбы на всём скаку. Слева у черкеса висит шашка, она так приторочена, что не гремит при скачке и легко выхватывается из деревянных, обитых сафьяном ножен. Шашка — предмет особой гордости уорка, она остра, словно бритвенное лезвие, и употребляется не для защиты, а исключительно для нанесения одного удара, который, как правило, оказывается смертельным. Черкесская шашка никоим образом не напоминает наши английские или любые другие сабли, а более всего смахивает на японский самурайский меч — катану. Слегка изогнутая, длинная, практически без гарды, она действительно не предназначена для фехтования, это оружие убийцы, уверенного в своих силах и не терпящего все эти наши пляски со смертью в виде фехтовальных поединков.
Пистолеты у моих сотоварищей по походу тоже были, но они их, в отличии от меня, засунули за пояс. Но тут уж, как говорится, каждому своё. Благо, что в хозяйстве князя нашлось для меня трофейное английское седло, попавшее в деревню после стычки черкесов Анзора с русским отрядом, местные нравы пока ещё не по мне, привыкшему воевать с определённой долей комфорта.
Так вот что интересно: несмотря, что уорк увешан оружием, что твоя новогодняя ёлка — конфетами, вся эта куча железа при езде и передвижении не издаёт совершенно никаких звуков, что особенно важно в ночных вылазках. Шашка не гремит в обитых тканью нахвах (ножнах), винтовка в бурочном чехле не блестит в лунном свете и не пускает солнечные зайчики. Чевяк не стучит по камням, выхолощенный конь не ржёт в засаде, а сам язык с непривычным европейскому уху малым количеством гласных и обилием односложных слов позволяет мало общаться и не выдавать себя в разговоре при ночном набеге.
Всё незатейливое хозяйство черкеса-уорка в походе находится при нём. Винтовочная отвёртка служит огнивом, а кремень и трут покоятся в кожаном мешочке на поясе. В одной из патронных гильз, в газыре, лежат серные нитки и смолистые щепки для быстрого разведения костра. Рукоять плети-нагайки черкес обвязывает обычно навощённой ткань., размотав её, он получает свечку.
У Анзора с собой в кармане был к тому же кабалар — нечто вроде нашей буссоли , с помощью которого он определял направление, в частности чтобы совершать свои молитвы.
Отдельного упоминания заслуживают черкесские кони, изумительно выезженные животные, которые повинуются узде в совершенстве. Они не боятся ни огня, ни воды, ни звуков выстрелов и схватки. Черкесы вообще не признают шпор, коня они погоняют тонкой плетью и привязанными на кончиках плоскими кусочками кожи, чтобы не поранить это удивительное животное и не причинять ему боль.
Седло у наездника исключительно лёгкое и удобное, как пояснил Анзор, оно не портит лошадь даже тогда, когда по нескольку недель остаётся на её спине. За седлом черкес возит присошки из тонкого и гибкого дерева, небольшой запас продовольствия в мешке и треногу, без которой ни один всадник вообще не покидает дома.
Итак выехали мы заутро, но как только солнце поднялось относительно высоко, и мы достигли границы владений князя, то наше малое воинство расположилось на отдых. Это вызвало у меня недоумение, но Анзор пояснил, что они привыкли двигаться ночью, чтобы нападать незаметно.
В ближайшем перелеске двое разведчиков углядели полянку, окружённую непроходимой чащей терновника. Проворно покинув сёдла. Они моментально вырубили в ней узкий коридор, по которому отряд проник на поляну, а разведчики установили срубленные ветки обратно так, что прохода со стороны не было видно, «зашили», как это называлось на их жаргоне. Убедившись, что маскировка удалась, все поскакивали с сёдел и занялись привычным для себя делом.
Как я понял, все обязанности в отряде были распределены заранее и уже давно. Один из бойцов, кожаное ведро, направился к примеченному заранее роднику за водой, второй достал припасы, остальные принялись косить кинжалами траву лошадям.
Последних, кстати, тут же стреножили, для чего и использовалась уже вышеописанная тренога — простое приспособление, состоящее из двух сыромятных ремней, длинного и короткого, скреплённых в виде латинской буквы «t». На концах этих ремней находятся петли из ремешков поуже, которые застёгиваются костяными чеками. Коротким ремнём опутывают обе передние ноги лошади, а петля из ремня длинного охватывает одну из задних ног. Петли с чеками позволяют, при необходимости, сбросить треногу в одно движение.
На бивуаке после того, как все отведали сухие чуреки и запили их родниковой водой, отряд расположился на отдых. При этом один из уорков отправился присматривать за лошадями, ещё двое забрались на ветки ближайших деревьев, чтобы наблюдать за окрестностями.
На ответ мой вопрос, что они смогут рассмотреть в тенниской лесной чаще, а тем более — за её пределами, Анзор непонимающе посмотрел на меня.
— А разве недостаточно следить за полётом и криками птиц, чтобы понять что происходить в чаще?
Мне нечего было ответить на это, я подложил под голову свёрнутую бурку и растянулся на траве. Но не спалось, и я решился потревожить князя, который тоже расположился на траве подле меня и прикрыл глаза.
— Анзор, сын Дауда, скажи мне, неужели только жажда добычи толкает ваш народ к постоянным походам и схваткам? Тем более, как ты говорил мне вчера, добыча для вас — не самоцель, а всего лишь символ ухарства и доблести?
Не открывая глаз, князь произнёс:
— Конечно, нет… Для настоящего джигита важна не сиюминутная слава, а упоминание в сказаниях и песнях по всей Черкесии, даже в самых далёких селениях. Поэтому чем значительней битва, тем громче слава, чужеземец. Многие из нас берутся за оружие, сутками не покидают седла и не жалеют себя в набеге или схватке только для того, чтобы стать героем песни, персонажем былины или хотя бы длинного рассказа у очага в саклях по всему краю. Уорки по природе своей весьма скромны, и иного способа прославиться, кроме как в саге поэта, у них нет. Знаешь, как сказано было в одной нашей песне: «Его гробница разрушится, а песня не исчезнет до разрушения мира». Вот так-то. Спи, Виктор, впереди долгая ночь и большой путь в ней.
Он замолчал, а я, порядком ошалевший от очередного открытия в природе этого народа, решил последовать его совету и смежил веки.

Мы отправились в путь, едва солнце скрылось за далёкими пиками гор. Ночь накрыла равнину своим покрывалом, и всадники растворились в неё подобно призракам. Мы летели во тьме, нахлёстывая лошадей. Мне было непонятно, как адыги вообще ориентируются в столь кромешной мгле.
Справа и слева от основной кавалькады намётом гнали разведчики, трое или четверо из них мчались где-то в миле впереди нас. И только топот копыт нарушал тишину ночи.
Это было какое-то безумие! Сумасшедший гон, не нарушаемый разговорами, шутками… Летели то аллюром, то переходили на ровную рысь, давая коням отдых, а затем снова переходили в лихой галоп.
Тело ломило от усталости, мне казалось, что мой позвоночник постепенно окостеневает, поясница болела ужасно, а ведь я — неплохой наездник, да и к дальним переходам привык! Но никогда ещё мне не приходилось участвовать в такой сумасшедшей авантюре.
Мои же спутники, казалось, были сделаны из стали! Сменяя друг друга в дозорных группах, они пожирали милю за милей в этом беге. И я старался ни в чём им не уступать.
Во время очередного «отдыха», когда мы семенили некрупной рысью, я спросил Анзора:
— Князь, откуда ты узнал, где скрываются те мерзавцы, что захватили нас?
При слове «захватили» Анзора слегка передёрнуло, но он не стал уклоняться от ответа:
— Как только мы встретили моих воинов, я тут же отправил нескольких джигитов выяснить, где гнездо этих тварей. От моих нукеров не скрыться никому, они лучшие следопыты на равнине. И вот вчера утром они прислали мне весточку. Скоро мы накроем этих тварей.
Я посмотрел на него в недоумении.
— Но мы же пару дней добирались оттуда!
Князь улыбнулся.
— Это был всего лишь отряд, который забрался далеко в западные земли. Они грабят одинокие русские поселения в неподалёку от Ставрополя, русской крепости. А заодно и своих соплеменников. А их деревня гораздо ближе к нам, вот утром мы и сделаем налёт на неё. Надеюсь, что их атаман окажется на месте, я хочу насадить на кол его бестолковую башку.
Я промолчал. Но хоть что-то стало проясняться. Гордый уорк решил отомстить за своё «позорное» пленение.

Едва солнце осветило розовым светом высокие перистые облака, как князь приказал остановиться. Отряд собрался вокруг своего вожака. Несмотря на ночь безумной скачки джигиты выглядели почти не уставшими.
— Сейчас короткий привал, дадим коням и людям отдых. Деревня врагов вон за теми холмами. Они пока спят, ничего не подозревают. Мы ударим на рассвете.
— Разве они на выставляют дозоры? — поинтересовался я. Анзор пожал плечами.
— А какая нам разница, мы же не воры какие-то! Мы воины, Победитель. Проверь пистолеты, для них наверняка найдётся работа.
— И сколько там бандитов? — спросил я на всякий случай.
Князь усмехнулся.
— Пара сотен, наверняка. Но если бы их было пять или шесть сотен, что бы это изменило?
Я вздрогнул.
— И ты рассчитываешь со своими пятьюдесятью джигитами завалить несколько сотен противников?
— А у тебя есть другое предложение, Виктор Мак-Кинли?
— Нет, — был вынужден признать я, хотя на языке вертелись совсем другие слова, а голову будоражили совсем другие мысли.

Прошёл час, и Анзор вдруг взмахнул рукой с плёткой. По его команде все повскакивали с земли, на которой вот только что дремали, отдыхая, и взлетели в сёдла. Я последовал примеру черкесов, тоже занял своё место.
Анзор бросил на меня взгляд.
— Держись возле меня, при тебе будут Бограт и Накар, самые опытные воины, они буду охранять тебя. Не лезь в драку, просто прикрывай мне спину со своими пистолетами. Остальное мы сделаем сами.
Два самого грозного вида воина заняли свои места по обе стороны моей лошади, в руках у них не было оружия, только плётки. Впрочем, и остальные не спешили выхватывать сабли или ружья. Хотя лошади уже перешли в намёт, набирая темп.
Недалёкие холмы уже приблизились вплотную, вот мы взлетели на крайний, и перед нами открылась деревня бандитов. Лошади ещё прибавили, всадники неистово нахлёстывали их плётками, по-прежнему не доставая оружия. Это уже становилось даже интригующим.
И в этот момент равнину содрогнул единый клич моих уорков «Еуэ!»…
Из оказавшихся почти рядом убогих саклей стали выскакивать полуодетые люди, раздался первый выстрел из-за ближайшего тына, впрочем, мимо…
И тогда я впервые увидел атаку чеченской конницы! Когда до первых заборов оставалось меньше двух десятков ярдов, уорки выхватили из-за спины свои ружья, предварительно заряженные и произвели первый и единственный залп практически в упор! Промахнуться с такого расстояния было просто невозможно…
Бедолаги, не ожидавшие нападения, рушились и там и тут… А всадники тем временем перекинули ружья за спины и выхватили свои ужасные сабли! И следующие враги уже рухнули на землю, обагряя чернозём своей кровью из перерубленных шей и рассечённых смертельными ударами голов!
Новый взмах шашки — о опять падают на землю обезглавленные, окровавленные тела! Это было ужасно!
Из-за ближайшего амбара вылетели наперерез мне трое всадников с голыми торсами, в мохнатых шапках и с саблями наголо, они что-то гортанно орали, но тут я вспомнил про пистолеты и, выхватив их из кобур, выстрелил во врагов практически в упор.
Один из них рухнул, хватаясь за простреленную грудь, его нога зацепилась за упряжь, и тело поволоклось по земле, голова с закатанными глазами билась и неровности дороги…
Вторая пуля не нашла цели, и я уже готовился выхватить саблю, когда мои нукеры слаженно, как солдаты британского почётного караула возле дворца Её Величества, взмахнули своими шашками, и на два трупа на земле стало больше.
Надо отдать должное моим сопровождающим, они не отвлекались на завязавшуюся вокруг бойню, в которой маленькое войско князя явно одерживало победу. Враги, не ожидавшие нападения, гибли один за другим, упали и несколько черкесов, но это только разъярило других, шашки сверкали молниями, тела рушились, кровь лилась рекой… Не так я представлял войну, она оказалась на вкус достаточно отвратительной. Солёной, как кровь на этой земле…

Всё закончилось неожиданно. То есть, противники вдруг как-то сразу закончились, никто не выскакивал из домов, некому было стрелять из-за амбаров, повсюду валялись обезображенные тела, изредка кто-нибудь из черкесов находил ещё живого разбойника и добивал его резким ударом шашки или выстрелом из пистолета.
К моему ужасу, среди погибших было несколько женщин и пара совсем ещё маленьких детей!
Я возмущённо воззрился на князя, но Анзор, казалось, не разделял моих чувств по этому поводу.
— Запомни раз и навсегда, Виктор: когда ты решил отомстить — мсти всем. Иначе жена твоего кровного врага родит или воспитает сына, который потом придёт за тобой или твоими детьми. И, поверь мне, он будет в своём праве. И случится это, как и всегда случается, в самый неподходящий для тебя момент. Когда ты будешь не готов. Понимаешь?
Я понимал это умом, но не мог принять этого сердцем. В голове вертелись эти слова, сказанные по-турецки князем: «кандюшмани;», кровная месть… И только тут мне стало понятно, насколько мы разные.
Я словно сквозь туман смотрел, как джигиты вытаскивают из домов мешки с награбленным… Добыча… Мечта настоящего уорка… И — месть. В моём сознании эти два понятия как-то не совмещались. А для них это было в порядке вещей. Так, например, угнать скот у соседа было доблестью. Остальные соседи, как сообщил мне между прочим Анзор, такое не порицали, даже напротив. Тот, кто позволил угнать у себя скот, заслуживал в их глазах только порицание за свою нерасторопность и разгильдяйство.
Грабёж тем временем подошёл к концу. Вьюки с добычей были навьючены на лошадей погибших товарищей, коих было числом восемь. Тела тоже были собраны и перекинуты через спины их собственных коней. Отряд выстроился в колонну и с неизменным охранением с боков и авангардом впереди, двинулся домой.
Обычно неразговорчивые горцы теперь обменивались непонятными мне шутками на своём языке, время от времени кто-нибудь заводил походную песню, остальные подхватывали. Иногда то один, то другой из них выскакивал из общей толпы и, промчавший с милу бешеным галопом, возвращался обратно уже на рысях. Так они сбрасывали сумасшедшее напряжение этой кровавой бойни.
Чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных впечатлений, я обратился к Анзору, лицо которого просто-таки лучилось умиротворением.
— Скажи, а такая вот атака похожа на атаку русской конницы, знаменитую казачью «лаву»?
Анзор вздрогнул.
— Да, русские очень многое у нас переняли. Шашки, кинжалы, бурки, черкесские сёдла… Казаки тоже идут в атаку лавой, но, как идиоты, размахивают шашками над головой… Рука устаёт ещё до боя. А мы сначала стреляем в упор, и только потом уже выхватываем шашки. Чтобы сравняться с нашими воинами, русским пришлось бы перенять не только этот военный антураж, но и всю систему подготовки воинов, а это невозможно. Да и нет у них того духа. Когда наших уорков окружали, они убивали своих лошадей, залегали за их трупами и, поставив ружья на присошки, отстреливались до последнего патрона. А когда заряды заканчивались, они ломали ружья и сабли, чтобы не достались врагу, вступали в рукопашную с кинжалами в руках. И погибали.
Он замолчал, а я крепко задумался. Как же мало мы знаем об этом удивительном народе? И это мы, считающие себя светочем мировой цивилизации. Какой-то полудикий «сброд», как говорят о горцах с лондонских салонах. Горцы, господа, этим всё сказано. Но так говорить может только тот, кто никогда не встречался лицом к лицу с черкесским воином-уорком… И не дай бог нашим славным солдатам Короны когда-нибудь сойтись с ними на поле боя. Здесь не помогут даже пушки. Я вдруг представил себе, что во время Крымской компании эти гордые племена вдруг приняли бы предложение русского монарха и выделили ему в помощь двадцать тысяч своих дьяволов… Представил — и содрогнулся.

Я вышел из кунахской, когда солнце ещё не поднялось. Небо только-только порозовело на востоке, западный небосклон всё ещё был цвета глубокой лазури, подёрнутой редкими мазками перистых облаков.
Вышел и поёжился от утреннего холода. Конец мая в дальних предгорьях Кавказа холоден, не в пример европейской погоде. Я поправил на плечах подаренную мне накануне моим бывшим телохранителем Багратом с собственного плеча. Сам он щеголял в подобной же, только более новой, захваченной в той самой деревне.
По прибытии в деревню воины тут же раздали добычу простым крестьянам и тем, кто по каким-то причинам не смог принять участие в славном походе. Погибших похоронили, за живых выпили здравницу, вознесли хвалу бесстрашию князя и — забыли об этом событии, как о незначительном эпизоде… Удивительные люди.
Я прошёл за околицу деревни, остановился только тогда, когда удалился на расстояние в полмили. Кинжал на поясе, который мне подарил Анзор с наказом никогда с ним не расставаться, слегка холодил левое бедро. Я поплотнее запахнул бурку, огляделся. От горизонта и до горизонта раскинулась бескрайняя равнина, далеко на юге мутно синели отроги гор. Где-то там, на Западе, плескалось Чёрное море, древний Понт Эвксинский, по которому когда-то ходили диремы и триеры древних греков. Которые считали этот край концом географии. Где-то поблизости, в древней Колхиде Язон со товарищи добывал всеми правдами и неправдами, а в теперешнем Крыму вовсю хозяйничали ушлые греческие же купцы, основавшие стоящие и по сию пору города Херсонес, Феодосию, Керчь и многие другие. Конец географии, говорите? Ну да, ну да…
Я не заметил, как ко мне сзади подошёл адыг, одетый в простое, даже весьма поношенное платье, лицо он старался не показывать, уткнув взгляд в землю. Я удивлённо уставился на него.
— Господин не помнит, где он оставил своё счастье? — неожиданно произнёс он одну из известных лишь нескольким людям в этом бренном мире фразу и сунул руку куда-то за пазуху.
Я рефлекторно сжал под буркой рукоять кинжала, но ответил впопад:
— Боюсь, что моё счастье уже кто-то подобрал, да и Аллах тому в помощь.
Адыг достал из-за пазухи золотую гинею с дыркой посередине, и я облегчённо вздохнул.
— Как ты нашёл меня? — спросил я посланца Форин-офиса. На бесстрастном лице черкеса не дрогнул ни один мускул.
— Велика милость Аллаха, он указал мне путь. У меня послание для того, кого зовут Виктор Мак-Кинли.
— Он перед тобой, — я достал из кармана брюк такую же гинею и показал связному. Тот взял монету внимательно рассмотрел её, в какой-то момент мне показалось, что он даже был готов попробовать её на зуб, но посланец вернул мне гинею, спрятав свою обратно в складки одежды.
— Тогда мне велено передать, что тебя ждут в Екатеринодаре. На рынке спросишь торговца сладостями турка Мусу, он скажет тебе остальное.
— А когда мне надлежит прибыть в город?
— Через неделю. Времени как раз хватит на дорогу…
Я хотел задать ещё пару вопросов, но посланец растворился в предутреннем полусумраке, словно приведение…
Я оглянулся на восток, первые лучи восходящего солнца разогнали тьму на горизонте, и жёлтый диск светила уже готов был вот-вот выглянуть из-за дальнего края долины. Я глубоко вдохнул утренний воздух, наполненный ароматами разнотравья, и решительно зашагал к деревне. Предстоял непростой разговор с Анзором, но я теперь морально был к нему готов. Я знал, что сказать князю. Но я ещё не представлял, что нужно от меня далёкой конторе. Но почему-то бы уверен, что и здесь готовится очередная пакость. Что ж, в конце концов, пакостить врагам — наша работа. Хотя на её фоне даже вчерашние развлечения черкесов выглядели, мягко говоря, детской вознёй в песочнице.

Анзор внимательно выслушал меня, потом погрузился в глубокие раздумья. Я сидел молча напротив, наблюдая в окно сакли, как Гиснур кормит кур на подворье. Сердце заходилось паровым молотом при виде её очарования, но я старался не показывать вида, что меня вообще что-то волнует, кроме нашего разговора с князем.
Наконец Анзор поднял голову и взглянул на меня прямо:
— Тебе точно нужно в город наших врагов?
Я сдержанно кивнул.
Князь глубоко вздохнул.
— Хорошо. До границы наших владений тебя проводят мои нукеры. Дальше — уже сам, на свой страх и риск.
Я почувствовал, как с моих плеч словно бы спадает неизмеримый груз. Вы не представляете даже, как приятно перевалить ответственость за свои решения на чужие плечи. В этом вся суть международной политики моей страны. Не можешь сделать сам — соверши это чужими руками… Так было в Индии, так было в других колониях… Так будет и здесь.
— Спасибо, князь…

Мы выехали вечером, путь наш лежал на север, в неизведанные для меня земли. Мои сопровождающие числом в десять сабель были молчаливы и сосредоточены. Ещё бы, они выполняли распоряжение самого князя…
Но всё его покровительство заканчивалось на границе горских земель, и я это прекрасно понимал. Значит, пора было уже рассчитывать преимущественно на собственные силы и умения. А уж этого у меня было с избытком…

Глава 3. Преддверие

«Но отдохнуть черкесы не дают,
То скроются, то снова нападут.
Они как тень, как дымное видение,
И далеко и близко в то ж мгновение.».
М. Лермонтов

Честно говоря, я ожидал от Екатеринодара чего-то большего.  Относительно небольшой по площади, он скорее походил на военное поселение времён освоения американского Дикого Запада, нежели на город в относительной близости от цивилизованной Европы. Небольшие, но, кстати, каменные здания, что обуславливается местными зимами, хотя и более мягкими, чем в центре России, но, тем не менее, не идущими ни в какое сравнение с зимами британскими. Мощёные камнем мостовые, множество военных чинов, армейских на улицах, гарцующих казаков — ох, уж эта русская экзотика!
В первую очередь я решил нанести визит местному главе, точнее — генералу Кубанского казачьего войска Павлу Бабычу. Его резиденция располагалась на Штабной площади, и искать мне его долго не пришлось. Казалось бы, дикий ход: британскому соглядатаю самому лезть в пасть русскому медведю… Но если вдуматься, то, как говорят ирландцы, «…вблизи лампы всего темнее». Если я — честный географ и этнограф, то как же мне не нанести визит вежливости местным властям? Логично? Вполне. Ведь всё равно рано или поздно, но кто-нибудь доложит ему о моём приезде, шило, как говорят русские, в мешке не утаишь. И тут главное сделать упреждающий ход. А уж потом заниматься своими делами, явными и тайными.
Хвост ко мне тайная канцелярия или господа в голубых мундирах  обязательно приставят, так пусть это хотя бы будет запланированным и ожидаемым.
В парадном двухэтажного дома застыл швейцар в ливрее, более похожий на нашего адмирала своими лампасами и громадной бородищей-лопатой. Из-под косматых насупленных бровей он бросил на меня один единственный взгляд, но мне и этого было вполне достаточно: я понял, этот русский растерзает меня за один только косой взгляд на его хозяина или на флаг, полотнище которого вяло колыхалось под утренним майским ветерком.
Я слегка поклонился и представился. Мне показалось, что эта громадина даже внимания на меня не обратила, но не успел я произнести своё имя и звания, как тут же возле меня нарисовался подобострастный субъект в казённом сюртуке, сломался этот тип в услужливом поклоне и поинтересовался на неплохом английском, чего мне, собственно, нужно.
Я достал из внутреннего кармана дорожного костюма свои бумаги и протянул их ему. Он бегло скользнул по печатям и подписям взглядом, попросил подождать некоторое время и исчез за высокими дубовыми дверями.
Я присел на краешек стула, выполненного в стиле одного из Людовиков и уже собирался было погрузиться в состояние праздного ожидания, когда дверь распахнулась, и давешний служка широким жестом пригласил меня в генеральский кабинет.
Я вошёл. Кабинет был скромным по моим меркам, но не стоило забывать, что и городок-то мало соответствовал размерами своему положению. В глубине кабинета стоял массивный стол эбенового дерева, на котором в определённом небрежении лежали бумаги самого что ни на есть казённого вида. Пара стульев с гнутыми ножками и обитыми ситцем спинками предполагались, видимо, для посетителей. Над столом, на стене висел ростовой парадный портрет русского императора Александра II, под царским образом расположился и сам хозяин кабинета, генерал-майор Кубанского казачьего войска Павел Денисьевич Бабыч.
Высокий лоб с залысинами, седые усы и борода, глубоко посаженные леденистые глаза. Простой казачий мундир с генеральскими погонами, руки, привыкшие к суровому физическому труду, перебирали мои верительные грамоты. Было ему на тот момент шесть десятков лет, он прошёл русско-турецкую войну, много лет подряд воевал с черкесами и внёс громадный вклад в закрепление русских на предкавказских территориях. Несомненно, передо мной сидел достойный военный и государственный муж, которого следовало уважать и держать с ним ухо востро.
— Разрешите, ваше превосходительство? — я склонил голову в коротком поклоне.
Генерал отложил бумаги, гибко поднялся и сделал мне на встречу несколько шагов, не утрудив себя, впрочем, даже мимолётной улыбки, которая могла бы быть расценена мною, как проявление хотя бы малой приязни.
Вонзив в меня свой ледяной взгляд, Бабыч глухо пробормотал:
— С приездом в наши Палестины, мистер Мак-Кинли. Чему обязаны столь неожиданным визитом? У нас тут, между прочим, война, если вы вдруг не заметили. Убивают-с…
Я нацепил на лицо одну из самых обаятельных своих улыбок, том мой был само дружелюбие:
— Господин генерал, работа, всего лишь работа.
— Прошу, — генерал-майор указал мне на один их стульев, предназначенных для гостей кабинета. Сам прошёл за свой стол, взял колокольчик, прозвонил коротко.
В дверях немедленно возник адъютант в звании сотника, в привычной уже мне черкесске, но без головного убора.
— Чайку нам изобразите, милейший… И пошлите кого-нибудь в лавку Лопатина, говорят, пирожные там преприятнейшие.
— Слушаюсь, вашсбродь, — вытянулся адъютант и растворился в сумраке коридора невесомым призраком. Генерал обернулся ко мне.
— Или чего-нибудь покрепче чаю? Коньячку, к примеру, французского, вашего соплеменного виски или просто хорошей наливочки?
Я рассмеялся.
— Да как-то с утра не пристало, Павел Денисьевич… Попозже, разве что… А вот чай будет весьма кстати.
Бабыч усмехнулся.
— Пусть будет по-вашему, сударь. Кстати, у вас неплохой русский, почти чистый выговор. Жили в России-матушке? Приходилось?
Я пожал плечами.
— Не приходилось доселе, ваше высокоблагородие… Но много общался с вашими соотечественниками за пределами Империи, да и профессия предполагает знание языка изучаемых стран.
— Этнограф, я смотрю, да и географ… И по каким странам вы специализируетесь, любезный?
— Ближний Восток, страны причерноморского бассейна.
— Занятно, занятно…
Генерал посмотрел на меня вроде как рассеянно, но я-то прекрасно видел, что он сейчас подобен собравшемуся к броску тигру, и приготовился отражать «нападение».
— А скажите, милейший, среди ваших коллег не числится, случаем, мистер Лонгворт? Или не менее уважаемые Уркарт или Стюарт? А также мистер Лайонс, несомненно, весьма любознательный господин?
Я постарался рассмеяться как можно непринуждённее.
— Фамилии этих господ на слуху, но не уверен, что я когда-то пересекался с ними.
— Тогда может быть вам что-то скажут имена таких достойных аксакалов, как Якуб-бей или Алсид-бей? Или, примеру, Надир-бей?
Это уже был прямой вызов. Не мог я не знать хотя бы одного из них, наверняка хоть что-то об этом известно российской разведке.
— Алсид-бея не знаю, но встречался с тем, кто носит его имя. По-моему, это мистер Лонгворт, журналист, писатель. Он когда-то консультировал меня по вопросам менталитета и обычаев местных горцев. Его книга «Год среди черкесов»…
— Я читал её, — рассеянно перебил мою тираду генерал. — Достойный труд, хотя и несколько однобокий. Как всегда, объективному восприятию реальности вашим соотечественникам мешает врождённый британский снобизм. Вы не любите никого, кроме себя, и даже не стараетесь их понять.
— Но, мой генерал, — попытался возразить я, но Бабыч движением ладони прервал моё возмущение.
— А как вы видите эту войну, которая длится уже без малого сто лет? Что стало её причиной? Что вы об этом знаете?
Я выдержал паузу, чтобы собраться с мыслями, осторожно произнёс:
— Ну, пожалуй виной всему активная экспансия Российской Империи на Кавказ. Которая не слишком понравилась местным свободолюбивым народам.
Павел Денисьевич покачал большой головой.
— По-вашему, всё так просто?
— Наверное, нет…
— Рад что это понимаете или, по крайней мере, стараетесь понять. Чтобы оценить, как возник этот «кавказский узел», который Россия не может разрубить до сих пор, послушайте-ка одну примечательную историю. Примечательна она тем, что показывает, из-за чего порой возникают войны. Она до сих поз известна на Кавказе.
«История произошла в Кабарде. Один из князей женился на женщине другого княжеского рода с обещанием выплатить часть калыма за невесту по окончании ярмарки, на которой он планировал продать табун лошадей. Но что-то пошло не так, пришёл срок платить калым, а денег князь собрать не смог. По обычаю кабардинцев, тесть потребовал вернуть невесту домой. Супруг же отказался возвращать любимую жену отцу, к тому, она уже принесла ему сына.
Начался суд. Ответчика пригласили в Кисловодск, в дом пристава, куда князь заявился, по своему обыкновению, во всеоружии и большой свитой. Дело собирались решать по кабардинскому адату , и так как судьи ещё не съехались, а князь, не желая ждать, засобирался домой, то пристав приказал его арестовать. Ответчик со свитой уже садились на коней, когда у них потребовали сдать оружие. Для любого горца потеря оружия равносильна потере чести, и он не когда не простит обиды, нанесённой любой попыткой это оружие у него отнять.
Возможно, будь ему приказано сдать шашку в другой форме и при других обстоятельствах, князь бы выполнил такое распоряжение начальства беспрекословно, но тут всё вышло иначе.
Первый из посланных обезоружить, осмелившийся схватиться за поводья княжеской лошади, упал к её копытам с раскроенным черепом, а свита князя, с винтовками наперевес, бросилась расчищать ему путь на улицу. Но там уже были подтянуты солдаты.
Князь со товарищи укрылся в первом попавшемся доме, которым оказалось кисловодское дворянское собрание. Надёжно укрепившись на хорах, кабардинцы взяли на прицел двери, и когда ворвались солдаты, прозвучал стройный залп.
Солдаты снова пошли на приступ, после отчаянного сопротивления князь со свитой там и полегли, заплатив жизнями за нарушение коренных понятий о чести и долге, веками сложившихся на их родине».
Я потрясённо молчал… Генерал внимательно следил за моей реакцией, потом молча достал из обширной тумбы стола пузатую бутылку тёмного стекла и плеснул мне на два пальца скотча, который я сразу же опознал по запаху. Я, не раздумывая, махнул янтарную жидкость залпом, говорят, что русские пьют именно так.
Бабыч одобрительно крякнул, убрал бутыль обратно в стол. Огненная жидкость волной прокатилась гортани, в груди явственно потеплело, оцепенение отпускало.
— Но господин генерал… Ваше превосходительство! Сэр… Это же дикость в эпоху цивилизации пара и электричества!
Павел Денисьевич пожал плечами, и в этот момент в кабинет вошёл давешний сотник в подносом, на котором красовались чашки китайского фарфора, небольшой чайник на спиртовке, чтобы постоянно поддерживать тепло, фарфоровый же чайничек с ароматной заваркой, хрустальная сахарница и маленькое блюдо с миниатюрными пирожными, по-видимому, от того самого местного кондитера-кудесника Лопатина.
Налив мне чаю и поставив чашку передо мной, генера-майор придвинул ко мне пирожные и жестом предложил угощаться. Я воспринял эту временную передышку с благодарностью и погрузился в сказочный мир вкусовых ощущений, благо, что сай был превосходен, а пирожные так и вообще выше всяких похвал.
Генерал прихлёбывал свой чай из блюдца, с комковым сахаром вприкуску.
Некоторое время мы молчали, затем владелец кабинета осторожно поинтересовался:
— И что вы намерены предпринять, любезный мистер Мак-Кинли?
— С вашего позволения, найду подходящий отель и некоторое время проведу в Екатеринодаре. Планы обширные, но не познакомившись со столицей громадного края, невозможно судить о населяющих его народностях и их обычаях.
— Резонно. Что касается отеля, то с этим у нас пока не очень. Могу порекомендовать доходный дом купца Бирюкова, там есть квартиры с пансионом, стоит такое удовольствие, конечно, поболее, чем комната на постоялых дворах, но, уж поверьте старожилу, вам, как человеку конечно искушённому в путешествиях, но всё-таки не чуждому благ цивилизации, всё-таки будет привычнее в достойных условиях. Ещё успеете наскитаться по саклям да мазанкам.
Я кивнул, звучало всё разумно и не без приятности.
— Вас проводит мой адъютант, отрекомендует хозяину, представит хозяйке. Что же касаемо меня, то двери этого кабинета всегда для вас открыты. Хоть мы и никогда не были союзниками на поле боя, разве что, когда громили эту каналью Наполеона, но отношения между нашими державами, по моему разумению, должны строиться не только на уровне послов и государей, но вот, к примеру, и таким образом, на личных, обоюдно приятственных отношениях. Если у вас больше ко мне нет вопросов, то позвольте мне заняться делами государственными…
Снова звякнул колокольчик. Адъютант мгновенно возник на пороге.
— Иван Ильич, голубчик, извольте проводить господина Мак-Кинли к дому Бирюкова. Вот сопроводительное письмо от меня, уж распорядитесь его расположить на постой. Честь имею, сударь.
Бабыч поднялся громадой над своим столом, протянул мне лопату ладони, которою я с благодарностью пожал. И в сопровождении молчаливого сотника покинул кабинет генерал-майора Кубанского казачьего войска Бабыча.

Бросив свой нехитрый скарб в квартире доходного дома и расплатившись с управляющим за неделю вперёд, я распрощался с находившимся при мне всё это время сотником Иваном Ильичом Некрасовым, и, наконец, оказался в одиночестве, вышел на улицу Штабную. До Крепостной площади было рукой подать, как, впрочем, и везде в этом городе.
Пройдясь мимо торговых рядов и подивившись изобилию для даже поздней весны в плане фруктов и овощей, я скользнул взглядом по вывескам лавок, отметив для себя нужную, и принялся фланировать по Штабной из конца в конец как бы без особой цели.
Прохожие в этот солнечный день представляли собой странную смеси Европы и Ближнего Востока. Здесь можно было встретить офицеров разных родов российского войска, подтянутых, загорелых, казаков, неспешной рысью спешащих по своим войсковым делам. Попадались и турки, те, как правило, зазывали в кофейни и лавки со специями. Были здесь и черкесы, как я понимаю, из дружественных племён. Держались они небольшими кучками, неизменно при лошадях, с оружием и с надменным видом. Народ воинов не признавал за равных себе презренных торгашей.
Прогуливались даже дамы в кринолинах, видимо, супруги и дочери гарнизонных обитальцев и купеческой братии. С ними я раскланивался с подчёркнутым уважением, за что несколько раз даже был удостоен благосклонной улыбки.
Мастеровые уже раскочегарили кузни, оттуда и отсюда слышался лязг металла. У будки сапожника разбитной малый чистил сапоги юному корнету, важно восседающему на невысоком табурете, с деланной серьёзностью и вниманием изучающему местную газету. На самом деле от моего взгляда не ускользнуло, как парень умудрялся периодически стрелять горячими глазками в сторону особняка напротив, где в окне второго этажа пару раз приодёргивалась ажурная занавеска, и оттуда прилетали в ответ столь же острые стрелы Амура. Весна и погода располагали к любви и симпатии.
Пошатавшись по улице часа полтора, я решил, что шпики местного жандармского управления уже утомились мотаться за мной, и неспешно направился к турецкой кофейне. Время близилось к полудню, и моё желание выпить чашечку кофе, закусив рахат-лукумом или пастилой должно было выглядеть вполне естественным.
По дороге я заскочил во «французский магазин», по обычаю торговавший, кроме мануфактуры из Европы, разными мелочами, прикупил набор ниток и напёрсток, не столько ради необходимости, сколько ради того, чтобы сделать своё дефиле по улицам Екатеринодара более осмысленным, а жизнь своих шпиков, буде такие найдутся, крайне разнообразной. Пусть ломают голову о цели моего сегодняшнего пешего похода да и подустанут малость.
У входа в кофейню меня встретил маленький шустрый турок в шароварах, стянутых широким алым кушаком, распахнутой на груди рубахе-апаш, расшитом золотом ярко-голубом жилете и обязательной высокой такой же расписанной бисером феске с кисточкой. Сморщенное, словно печёное яблоко, его лицо лоснилось радостью и радушием, усы топорщились, как у старого кота. А бегающие глаза, казалось, раздевают каждого потенциального посетителя в поисках заветного пухлого кошелька.
Согнувшись в подобострастном поклоне, человечек слащаво прошелестел:
— Мерхаба, эфедим!  — и указал в темноту залы. Я сдержанно кивнул:
— Здравствуй и ты, добрый человек… Где твой хозяин?
— Досточтимый Мустафа в своих покоях, господин.
— Проводи меня, уважаемый, не терпится повидаться со старым приятелем.
Про «старого приятеля» я почти не солгал. Несколько лет назад, на задворках Константинополя, я спас достойного Мустафу Керима от рук разгневанных мужчин и женщин, которые уличили этого несомненно почтенного человека в торговле девушками на Галате… Я затащил его в пролётку за секунду до того, как пара особенно ярых его врагов уже собирались вскрыть кривыми кинжалами толстое пузо пройдохи. Я отвёз его на тайную квартиру, где имел с Мустафой долгую и основательную беседу, в которой предложил ему идти под покровительство британской короны и, от греха подальше, перебраться на Северный Кавказ, где он сможет провести остаток своих дней в относительном спокойствии и несомненном процветании, одновременно принося пользу нашему общему делу. Так через год в Екатеринодаре и появилась эта кофейня.
Форин-офис совершенно не интересовало, чем и как этот прохиндей ещё подрабатывает на жизнь, но свои положенные короной тридцать серебряников турок отрабатывал аккуратно и честно, собирая сведения о русских войсках, офицерах и их перемещении. К тому же в заведение часто заходили многие из тех, кто на следующий день отправлялся на театр военных действий. Благостное отношение хозяина к гостям, отличный кофе и уютная атмосфера многим развязывала языки, и наши эмиссары в Константинополе и Анапе только руки от удовольствия потирали.
Но сегодня Мустафа Керим интересовал меня в совершенно другом плане, от нашей встречи, без малого, зависели судьбы множества людей и, возможно, исход этой бесконечной войны.
Встретил меня сей уважаемый человек в дальней комнатой, украшенной чудесными коврами ручной работы, по виду — иранскими. Развалившись на парчовой тахте, раздобревший на британских харчах турок потягивал кальянный дым и о чём-то яростно спорил, судя по отдельным выражениям, со своим управляющим. Встретивший меня у входа человечек подскочил к хозяину, что-то коротко прошептал тому на ухо. Керим оторвался от своего несомненно важного дела и бросил на меня сумрачный взгляд человека, у которого задарма отнимают ценное время. Я хмыкнул.
— Мустафа, уважаемый, разве ты не узнаёшь своего старого друга Виктора?
С лица почтенного турецкого негоцианта словно спала маска: недовольные морщины разгладились в мгновение ока, круглые щёчки покрылись ямочками добродушия, пухлые губы растянулись в самую что ни на есть благожелательную улыбку.
— О, Аллах великий, благодарю тебя, за то, что ниспослал мне столь замечательного гостя! Ахмед, лентяй, немедленно тащи сюда твой знаменитый плов, шашлык, сладости, мы сегодня празднуем.
Ахмед, тот самый человечек, что приветствовал меня в дверях этого замечательного заведения, мгновенно растворился, чтобы через считанные минуты вернуться с громадным подносом, уставленным самой разной снедью и источавшим невероятные запахи. Поставив его на низкий, но достаточно обширный столик, слуга, пятясь и кланяясь, покинул комнату.
Мустафа грузно поднялся и, вытерев руки прямо о свой шикарный парчовый халат, шагнул ко мне, заключив меня в своих объятиях. Я похлопал его по обширной спине, осторожно отстранился и присел на банкетку с витыми ножками, Керим вернулся на свою тахту и, взяв в руки чётки, пристально уставился на меня.
Я отлично знал характер этого человека. Если сейчас я не отведаю чего-нибудь с этого подноса, а ещё лучше — не наемся до благородной отрыжки, то оскорблю его по гроб жизни. Поэтому я, не долго думая, придвинул к себе пиалу с жирным, ароматным пловом и, по местному обычаю, пальцами стал лепить рисовые шарики и отправлять их в рот.
Мустафа теперь смотрел на меня с умилением, он тоже не отставал, отдавая дань уважения искусству собственного повара.
В отличие от нас, европейцев, доведших искусство застольной беседы до совершенства, азиаты предпочитают молчать за столом, чтобы не нарушить таинство принятия пищи и не оскорблять тех, кто её готовил или предлагал. Уже после, сполоснув руки в специальной чашей с ароматизированной водой и тщательно вытерев пальцы специальными салфетками, можно приступать к высоким беседам.
Мы не стали нарушать традиции, и первые слова произнесли только тогда, когда поднос был Ахмедом унесён, а вместо него появились кувшины с шербетом, традиционные турецкие сладости и ваза с финиками. Мустафа, как истинный правоверный, вина не употреблял, но держал его для гостей-европейцев. У него в запасах завалялась пара бутылок неплохого тосканского, и он выставил их на стол. Я пригубил напиток, закатил глаза, высказывая удовольствие, турок прихлёбывал шербет.
Когда все приличия были соблюдены, хозяин отставил в сторону бокал, откинулся на тахте и внимательно посмотрел на меня.
— Как я понимаю, Виктор Мак-Кинли, не случайно наши пути пересеклись на земле этих кифиров . Я здесь уже который год, но до сих пор никак не могу к ним притерпеться.
Я пожал плечами.
— За те деньги, что платят тебе ребята из Форин-офиса, можно было бы подружиться и с Иблисом .
Мустафа Керим сделал ритуальный жест рукой, отгоняя нечистого, но потом расхохотался.
— Наверное, ты прав, Виктор. Каждый выбирает свой путь. Наши, например, сошлись однажды, и вот я теперь уважаемый негоциант, хотя для русских я просто турок. Но опять сошлись наши пути: вдруг для меня это благоприятный знак?
— Как знать, — я снова отдал должное прекрасному испанскому вину, затем отставил бокал, показывая, что пришло время чисто делового разговора. Керим тоже стал серьёзен.
— Я добирался сюда со столькими приключениями, чтобы получить здесь сведения, интересующие наше правительство. Я пока не знаю, что именно задумали эти подручные лорда Палмерстона, но мне должны это сообщить в ближайшее время. И тогда я точно смогу тебе сказать, что от тебя потребуется.
— Всегда к твоим услугам, эфенди.
— А пока расскажи, чего вдруг русские решили разорвать многовековой союз с черкесами? Как началась эта война?
Мустафа Керим крепко задумался. Я молча ждал. Наконец турок разлепил губы и произнёс:
— Сколько на Кавказе народов, столько и версий, с чего всё началось. Адыги, например, вообще считают, что русские пришли на их земли потому, что им негде жить. Они живут своим замкнутым миром и не представляют размера и мощи своего противника. Нечто подобное бытует и у других народов. Но в реальности всё началось, когда эти кифиры решили двинуться на Кавказ. После того, как к Российской Империи добровольно присоединились наиболее слабые кавказские территории, «царства» Кахетии, Имеретии и другие, сложилась сложная ситуация: между новыми владениями русской короны и метрополией оказался Кавказ. Всё началось с Восточной Кабарды, где в 1763 году русские, не спросив об этом местных князей, поставили крепость Моздок . Это открывало им стратегический путь в Закавказье — Дарьяльское ущелье, которое контролировали кабардинские князья. Кабардинцы потребовали срыть крепость. Русское командование категорически отказалось и бросило туда большие воинские силы. Такой явно агрессивный настрой царского правительства вызвал возмущение большинства народов Кавказа и объединил их. Но генералы применяли в отношении горцев тактику выжженной земли, сотнями сжигали селения, угоняли скот. Царское командование принимало у себя беглых крестьян, подстрекая их выступать против бывших владельцев… В общем, кошмар… Равнинным племенам было объявлено, что после победы над Кабардой они получат её земли. И те с восторгом наблюдали, как ослабляются кабардинцы.  В результате за шестьдесят лет боёв и после эпидемии чумы, которая в условиях разорения земель распространялась крайне быстро, население Кабарды сократилось в десять раз, а территория в пять! Примерно так всё и начиналось. А повторилось теперь уже в 1829 году, когда Российская Империя объявила себя хозяином Западной Черкесии.
— Ну, что было потом, я примерно представляю, — хмыкнул я. — Сначала вы, турки, попытались присоединить к Османской Империи Западную Черкесию, но, обломившись, решили традиционно для себя пойти путём подкупа. За деньги они позволили вам крепости построить, Анапу и Суджук-кале. Вы даже на своих картах Черкесию рисовали включённой в состав своей страны. И Российскую Империю это вполне устраивало. Когда они разгромили вас в очередной войне, вы, по условиям Андрианопольского мира, уступили её России. А в 1830 году началась война против адыгов. Они отправили делегацию к русскому командованию , а им там ответили, что турецкий султан передал их России. Адыги возмутились, мол, как султан может передать то, что ему никогда не принадлежало ? И тогда началась война.
Мустафа Керим молчал… Потом осторожно спросил:
— Но если здесь вдруг появились вы, эфенди, значит готовится какой-то перелом в реальном состоянии дел?
— Надеюсь,— буркнул я. — Мне назначили встречу у тебя в кофейне, друг Мустафа. И пока ничего более. Я буду навещать тебя каждый день в два часа пополудни. У тебя всё-таки действительно хорошее вино, да и кофе ты готовишь преотменно.

Три дня я провёл в праздности и неге, состоянии, мной давно позабытом. Я гулял по городу, знакомился с местными жителями, вёл светские беседы вместных салонах, которые отличались своей провинциальной непосредственностью и определённой приятностью. Пару раз захаживал на чаёк к Бабычу, беседовали ни о чём, правда, однажды он поведал мне свою версию причины военных действий в Западной Черкесии. По его словам, местное население одолело власти Империи своим морским пиратством!
Это стало откровением для меня, уроженца Владычицы Морей, родине Дрейка и Моргана! Но оказалось всё несколько прозаичнее: черкесы на своих лодках-галерах разбойничали сугубо в прибрежных водах, нападая на суда, которые совершали каботажные плавания. И в этом воинском искусстве, как и в конной атаке, им вдруг не оказалось равных. Особенно после того, как проигравшая в последней крымской войне анклаву союзных сил Россия оказалась без поддержки уничтоженного при осаде Севастополя Черноморского флота. В оставшиеся без защиты прибрежные воды Кубани купеческие суда теперь заходили с большими опасениями быть ограбленными.
Я принял это к сведению и вдруг подумал, что если мне вдруг и придётся экстренно спасаться из этих не вполне гостеприимных мест, то можно будет действительно уходить морем, над которым у русских сегодня нет никакого контроля.
На четвёртый день, не успел я заявиться в кофейню Мустафы, как услужливый Ахмед прямо у входя перехватил меня, осторожно ухватив за рукав, и загадочно кивнул в сторону, противоположную покоям хозяина.
В небольшой полутёмной комнатке, освещаемой лишь парой в свечей в потемневших от времени, заплывших потёками воска медных канделябрах слуга меня оставил, плотно прикрыв за собой дверь.
Я зажмурился, привыкая к перепадам освещения, потом осторожно открыл глаза, пытаясь рассмотреть убранство этого потайного места. Круглый стол со свечами, пара стульев перед ним, на одном из которых сидит человек, мужчина роста выше среднего, весом с хорошего борца, одетый в одежды восточного покроя, скрывающие его движения. Лица незнакомца я не видел, он предусмотрительно держал его в тени.
— Здравствуйте, мистер Мак-Кинли, — произнёс визитёр на прекрасном английском, да ещё и с диалектом лондонского Сохо. Я слегка склонил голову, пытаясь растянуть время и понять, кто же тут был послан по мою душу.
— Не старайтесь меня узнать, мы с вами никогда не встречались, Виктор. Хотя и часто работали бок о бок в странах Ближнего Востока. В отличие от вас, резидента со стажем, я — всего лишь оперативник, чья обязанность прикрывать вас и обеспечивать связь.
— Но как-то же мне нужно вас величать? Важе имя?
— Джон Ноубоди .
Я кивнул.
— Ну, что ж, имя не хуже любого другого. Итак, Джон, в чем смысл моего пребывания здесь? Я никогда не работал на Кавказе… Турция, Иран, Сирия… Да, это моя специфика. Это чудо, что в своё время я занялся изучением русского языка по рекомендации Лонгворта. У меня здесь — минимум возможностей. Чем я могу быть полезен Британии в таком качестве?
Посланник выдержал паузу, потом произнёс:
— Возможно, вам покажется странным, сэр, но на данном этапе этой войны наши геополитические интересы совпадают. Русские старательно выдавливают адыгов с их земель, предлагая им переселение в Османскую Империю. Примерно такую же политику ведём и мы. Исчезновение этого столь воинственного народа с территории, которую мы считаем проходом в Центральную и Среднюю Азию, нам просто крайне необходимо. Причём, заметьте, мы проявляем крайнюю гуманность: мы не стремимся к уничтожению местного населения, мы предлагаем им просто переехать в страну, где живёт некоторая часть их соплеменников. И не стоит разводить сантименты. Русский царь озабочен тем же, он уже не раз официально предлагал черкесам помощь в переезде.
Я присел на свободный стул, положил перед собой перчатки и трость.
— Хорошо… Допустим, адыги и освободят свои земли, перебравшись на берега Османской Империи. Но что это даст вам? Территория Кубанского казачьего войска просто увеличится, но никто не даст вам прохода на Восток.
Мой собеседник глубоко вздохнул.
— Мой друг, рано или поздно, но на этой территории совершится большая война, и нам категорически необходимо, чтобы мы оказались лицом к лицу с одним единственным противником. С русскими. Они пока здесь ещё не закрепились, казаки живут отдельными станицами, реальных крепостей здесь до смешного мало. Ставрополь, Екатеринодар, Моздок… Они падут, и путь на Каспий у нас будет открыт. С остальными народами переговоры ведутся. По всегдашней привычке горцев, они пойдут под руку сильного. Мы можем даже заплатить отступные. Это, надеюсь, понятно?
— С трудом, — признался я.
— Хорошо, приведу вам простой пример. Когда русский военный корабль погибает в неравном бою, он поднимает сигнал «Погибаю, но не сдаюсь!». Как в таком случае маячат наши моряки?
— Понятия не имею…
— «У короля много». Для нас потеря корабля, того или иного союзника, друга, товарища — всего лишь эпизод. У короля много… Британия не обеднеет, если потратит несколько фунтов золота из казны на подкуп какого-нибудь князя. Когда это было проблемой?
Я молчал, переваривая услышанное. Оно несколько не совпадало с тем, что узнал, будучи у черкесов. О чём я и сказал честно этому господину «Никто». Он открыто рассмеялся, причём смех его не был наигранным.
— Я же о чём и говорю… В вашу задачу будет входить главное: уговорите племена адыгов перебраться к османам… Транспортировку и безопасность мы гарантируем, благо, что после поражения в Крымской войне у Российской Империи нет флота на Чёрном море. Это, надеюсь, понятно? Кстати, местные власти о том же давно с ними дискутируют. Именно это я имел в виду, когда говорил о совпадении интересов.
Вот теперь я глубоко задумался. Мой визави молчал, понимая, что мне нужно уложить всё услышанное в голове и проанализировать. Почему-то вспомнился Анзор. Гордый взгляд, почти королевская поступь. Князь. Сын Дауда.
И Гиснур… Женщина невероятной красоты, оказавшаяся волей судеб или преступных государственных деятелей в горниле долгой войны. И мне вдруг нестерпимо захотелось к ним, в далёкую деревню, где всё просто и понятно. Где ещё сохранились понятия о верности и чести, о рыцарстве, если вы понимаете, о чём я говорю.
— Я понял вас, мой друг.
Слегка замялся, подыскивая нужные слова, потом решился:
— Какие гарантии, что всё пройдёт гладко, и этим людям ничто не будет угрожать?
Джон Ноубоди пожал плечами.
— Гарантии в данном случае даём не мы. Турки. С нашей стороны всё будет предельно откровенно. Поверьте, эмиграция для этих людей — единственный путь к их спасению. Здесь рано или поздно их ждёт неминуемое уничтожение. Российская Империя — могущественный враг, несмотря на то, что она потеряла за годы этой бессмысленной бойни почти миллион человек. Здоровых, половозрелых мужчин. Воинов. Они потратили на войну ежегодно шестую часть доходов государственной казны! Но рано или поздно Россия добьётся своего. Наши османские союзники постоянно засылают эмиссаров к черкесам, те описывают прелести проживания за морем, подговаривают духовенство воздействовать на вождей племён.
Теперь ответ у меня сложился.
— Да, Джон, я, конечно же, выполню свой долг и волю Её Величества. Так получилось, что я достаточно близко сошёлся с одним из влиятельных князей черкесов. Думаю, что смогу заставить его прислушаться к моим словам. И постараюсь подготовить к беседе с ним железные аргументы.
Я поднялся, кивнул и, не прощаясь, покинул комнату. Выйдя на полуденное солнце, я глубоко вздохнул. Кажется, я влип к какую-то грязную историю. Переселение целого народа? Насколько мне помнится, история не знала такого прецедента со времён Моисея…
Что ж, мне придётся повторить его путь, только вот совсем не улыбается перспектива сорок лет бродить во главе воинственных адыгов… Во истину, пророку было не в пример легче. Но чего не сделаешь ради величия Британии? Не к тому ли меня готовили, и, возможно, это мой звёздный час на излёте активной карьеры?
Время покажет.


Глава 4. Анис

Кто не постыдится сказать,
тот и сделать не побоится
Адыгская пословица

Таким Анзора я ещё не видел… Князь осунулся, скулы обозначились жёстко, обычно светлые, полные разума глаза потускнели, но где-то в глубине их горело адское пламя безудержного гнева.
Я слез с лошади, раскинул руки в традиционном здесь объятии, Анзор обнял меня, и я почувствовал, как содрогается в сдерживаемых рыданиях его крепкое тело не юноши, но мужа.
Слегка отстранившись, я пристально заглянул в его глаза:
— Что случилось, Князь? Что за беда приключилась за те несколько дней, что я отсутствовал у тебя в деревне?
Некоторое время князь молчал, только желваки ходили на скулах. В стороне стояли его кунаки, все молчаливо-сосредоточенные, руки на рукоятях кинжалов, что надеты на пояс, брови насуплены, смотрят если и не волками, то уж какими-то машинами для убийств, это точно.
Наконец Анзор собрался с мыслями и тихо произнёс:
— Аниса украли…
Теперь уже пришла моя очередь превратиться в соляной столб, подобно библейскому Лоту.
— Как — украли? Кто? Когда? Зачем? Это точно?
Вопросов у меня на тот момент было больше, чем ответов, а у Анзора, похоже, ответы были. Он поднял голову, бросил на меня жёсткий взгляд.
— Это были русские, казачьи пластуны . Их почерк.
— В чём он заключается?
Анзор передёрнул плечами.
— Нападать по-подлому, в ночи, на безоружных. Красть людей, резать, как свиней…
Я поднял руку, призывая ко вниманию.
— Но, князь, если ты говоришь, что это разведчики русских, то, во-первых, это нормальная тактика разведки, а, во-вторых, мне хотелось бы понять, чего им нужно от твоего сына? И как вообще это могло произойти?
Анзор оглянулся на потупившихся джигитов. Невесело усмехнулся.
— Анис поехал с моими кунаками поупражняться в искусстве верховой езды. Они были на Дальних Полянах. После нескольких часов занятий он устал, попросил сделать перерыв в занятиях. Они выбрали место, развели огонь, стали готовить обед. Анис на мгновение выпал у них из виду. Спохватились только тогда, когда пришло время предобеденного намаза. Мальчик просто исчез, его следы обрывались возле лесного источника, нашли только твой кинжал, ну, тот, помнишь, который ты мне подарил после нашего побега? Я его передал Анису, уж больно он ему приглянулся… Видимо, он не успел или не смог им воспользоваться. Хотя на лезвии и остались капельки чей-то крови. Надеюсь, похитителей.
Теперь уже пришла моя очередь задуматься. Что-то не укладывалось в этой истории в рамки банальной логики. Если русские казаки крадут ребёнка князя, то как после этого можно договариваться с его народом о мире? Да и что даст эта акция? Ещё большую ненависть со стороны местных народов? Ответные набеги, кровь и смерть граждан Российской Империи? Странно и нелогично. Тогда кто? Соседи-конкуренты? Те, кто хочет положить глаз на земли князя? Но чтобы их получить, нужно договариваться не с Анзором, а с теми четырьмя семействами, которым, кстати, мой приятель просто служить, как дворянин. В одном я не сомневался: то, что произошло, было совершено в рамках компании, которую проводит и Россия, и моё правительство. Странно только, что сами методы… Скажем так, далеки от практики благородного ведения войны. Дети — это уже слишком!
Но вслух я сказал:
— Знаешь, как говорят в моей стране, когда начинают расследовать преступление? Ищи, кому это выгодно. Кому выгодно похищение Аниса? Какова конечная цель? Просто досадить тебе, Анзор, или за этим стоит что-то большее? Я понимаю, что у тебя сегодня множество врагов, но давай сразу отметём твоих соплеменников: кража детей у них не в чести. Так?
— Так, — хмуро буркнул князь. Я кивнул.
— Хорошо, сузился круг подозреваемых. Русские?
Анзор встрепенулся, но я остановил его реплику движением руки:
— Вспомни Шамиля и его сына, Джамалутдина. Того не крали, а сделали аманатом — заложником при дворе императора России. При том, относились к Джамалутдину с максимальным уважением. И не крали, Шамиль сам отдал его. А потом, кстати, его сын вернулся домой. Так?
— Так, — снова был вынужден согласиться Анзор. Я опять кивнул.
— А теперь подумаем, кто ещё мог пойти на такое грязное дело. Кровные враги? У тебя их множество. Кто-то ещё, о ком ты даже и не догадываешься? Такое возможно? Вполне. Вы, адыги, живёте в каком-то своём мирке, где представления об окружающей действительности зыждятся на устаревших в Большом Мире понятиях чести и благородства. Да, внутри своего народа вы всё это свято соблюдаете, но, поверь мне, князь, мир не замыкается на долине этой реки или в отрогах далёких гор. Он безгранично велик и столь же опасен, прекрасен и, в то же время, бесконечно отвратителен в некоторых своих проявлениях. Покажи мне место, где был похищен Анис, возможно, я чем-то смогу помочь в его поисках.
Анзор встрепенулся:
— Ты хочешь сказать, обитатель грязных городов, что я или мои воины не умеем читать следы, не видим очевидного? Ты хочешь оскорбить нас?
Я рассмеялся… Хотя это получилось несколько принуждённо. Слава Господу нашему, что князь этого не заметил.
— И в мыслях не имел, Анзор. Просто я, как «обитатель грязных городов» и человек, который по долгу службы был иногда вынужден общаться с самыми отъявленными подонками этого мира, могу заметить то, на что твои нукеры просто не обратили бы внимания. И не спеши обижаться, против вас сегодня выступают такие силы, мощь которых вы даже не в силах представить. И это я не пугаю вас, друзья, я просто предупреждаю о возможных дальнейших действиях ваших врагов.
Черкесы молчали. Казалось, даже сам воздух в деревне стал тягучим, подобно патоке, настолько тут сгустился всеобщий гнев и ненависть к неизвестным врагам, похитителям маленького мальчика.
Наконец, Анзор шагнул ко мне и приобнял за плечи.
— Спасибо, Победитель… Я готов принять любую твою помощь, только бы вернуть сына.
— Отлично, Князь. Тогда в путь.
— Нет, сначала ты позавтракаешь и немного отдохнёшь с дороги. Пустой желудок — плохой советчик.
Я не стал с этим спорить.

Поляна, где всё произошло, находилась в паре миль от деревни. Небольшой распадок, окружённый с трёх сторон негустым подлеском, постепенно переходящим в редколесье. Четвёртая сторона, обращённая к деревне, перекрывалась кустарником. Я не знаток местной флоры, но, по-моему, это была акация, которая цвела жёлтыми цветами. Нукеры в подробностях показали мне, что, где и как происходило.
Походный лагерь был разложен на дальнем от деревни конце поляны, вблизи леса. На мой взгляд, опрометчивый выбор. На взгляд нукеров, всё вполне достойно, они же на своей земле, а само место — прелесть: невысокая трава, тень деревьев, что особенно важно, ведь солнце в этих широтах печёт в мае уже довольно сильно. И родник, ледяной ключ, журчащий в обложенном камнями бочаге. Действительно, идеально.
Кроме того, что из леса могут прийти очень злобные люди.
Я внимательно досмотрел всю поляну, потом конкретно место бивуака. Сопровождающие взирали на меня если не с презрением, то с той долей высокомерности, которая присуща людям — профессионалам в своём деле, наблюдающим за попытками стороннего дилетанта как-то подкопаться под их репутацию.
Но на самом деле я искал здесь нечто большее, нежели банальные следы похитителей. Точнее, я знал, что примерно нужно искать. И потому никак не реагировал на чужие эмоции. И нашёл искомое!
Далеко в стороне, примерно в ста ярдах от поляны, я обнаружил в двух местах едва заметные следы примятой травы. Настолько «едва», что если не знать, что именно ты ищешь, то и не найдёшь никогда. Внимательно обследовав «лёжку», я стал с большим пристрастием разглядывать ветки ближайших кустов, землю под их корнями, всё, что хоть как-то выходит за рамки обыденного. И был вознаграждён за свои старания.
Чуть в стороне, в ложбинке, за ветку почти на уровне пояса зацепилось нечто интересное. Ну, по крайней мере, для меня. Небольшой кожаный мешочек на завязках. Никакой инкрустации, никаких монограмм. Но зато с характерным ароматным запахом, который прекрасно различался, стоило поднести мешочек к носу.
Кисет. С табаком.
Я жестом подозвал Анзора. Тот спешился, до этого он со стороны наблюдал, как его нукеры выискивают следы таинственных похитителей. Стремительным шагом преодолел расстояние до того места, где я обнаружил удивительную находку. Которую я ему и передал.
Князь понюхал мешочек, развязал тесёмки, снова принюхался. Недоумённо посмотрел на меня. Я только плечами пожал.
— Табак, — полувопросительно произнёс он. Я кивнул.
— Табак. Турецкий.
Анзор приподнял бровь. Я продолжил.
— Как ты думаешь, русские пластуны, как вы их называете, или твои соплеменники-кровники стали бы тащить с собой на дело табак, запах которого можно учуять издалека?
— Ты хочешь сказать, что всё это провернули какие-то глупцы, а мои люди оказались ещё глупее? — князь был сама ирония. Но меня это не смутило.
— Я хочу сказать, что сотворил сию мерзость некто весьма изобретательный. А вещица эта должна навести нас на определённые мысли. Я уже говорит тебе, князь, что в Большом Мире вещи зачастую являют собой не то, чем кажутся.
— Отвратительно…
— Что именно?
— Весь это ваш так называемый Большой Мир…
Я пожал плечами. С этим сложно было не согласиться. Но Анзор ещё не закончил свою мысль.
— И что, по-твоему, означает эта находка? Я про кисет.
— Да всё, что угодно. Можно подумать, что турецкий табак такая уж редкость в ваших краях? Тем более, что другого никто и не продаёт. Кисет? На нём есть имя владельца? Монограмма? Что-то ещё, что указывало бы на принадлежность его похитителям? Анзор, мы сейчас вступаем в область измышлений.
— А что предлагаешь ты, Победитель?
— Скажи…
Тут я призадумался. Я в этот момент вступил на скользкую тропку между предательством человека, с которым я делил один зиндан и бежал при его поддержке, и интересами государства, на которое работаю. Выбор тот ещё.
— В общем, у тебя есть в свите охотники?
Князь на какое-то время задумался, потом осторожно спросил:
—Это как-то нам поможет?
Я вздохнул облегчённо.
— Конечно, не сомневайся.
Гортанный оклик, к нам подъехали два джигита, статные и до предела напряжённые. Я это чувствовал даже на расстоянии.
—Вот, — князь гордо кивнул на воинов. — Лучшие охотники моего народа. Но если ты думаешь, что они не осмотрели всё вокруг ещё до нашего прибытия, то ошибаешься. И не вздумай сказать им об этом — оскорбятся смертельно.
— Я и не думаю. Я просто хочу с их помощью проверить свои гипотезы… Прости, Анзор, не так выразился: предположения.
Князь сдержанно кивнул.
Я обернулся к охотникам:
— Простите, уважаемые… Я в ваших краях человек новый. Помогите мне, подскажите, что именно произошло на этой поляне?
Охотники переглянулись. Самый молодой, с благосклонного соизволения старшего, выраженного одним кивком, начал:
— Уважаемый господин, на наш взгляд всё было очень просто. Трое людей лежали в засаде неподалёку от того места, где предполагался бивуак.
— То есть, они знали заранее, где княжич будет обедать? — невинно предположил я. Охотники растерянно переглянулись. Затем старший, потупив взор, негромко произнёс:
— Похоже на то.
— А из этого следует? — продолжал я развивать свою мысль.
— Что княжича кто-то предал, — ещё тише закончил охотник. На Анзора страшно было смотреть. Казалось, ещё мгновение — и он испепелит всех своим пламенным взором, а его гнев сметёт с горизонта далёкие горы. Но князь взял себя в руки, только желваки ещё сильнее заходили на скулах. Только спросил:
— Следы?
Охотники поклонились.
— Да, князь, есть следы, но они в стороне, их не сразу обнаружили потому, что неизвестные люди пришли сюда по руслу ручья, копыта лошадей предварительно обмотали рогожей, чтобы они ступали бесшумно. Их оставили в полукилометре к югу отсюда, в небольшой балке. Когда княжича похитили, он успел ранить одного из них, похоже, что в плечо.
— С чего вы это решили? — поинтересовался я. Охотник бросил на меня удивлённый взгляд:
— Так на ветках же есть следы крови, почти незаметные. Именно на уровне плеча человека среднего роста.
— И куда они направились?
— На юг, господин. Мы пытались идти по следам, но они теряются в том месте, где эти люди вышли из леса и направились в степь. Там есть такой скальный выход, на нём не остаётся следов. Они всё хорошо продумали. Опытные.
— Они тоже охотники?
— Нет, вряд ли. Но очень умело ходят, не оставляют следов. И это не казачьи пластуны, те не особенно заботятся о такой мелочи, заметит ли кто-то после их приход или нет. Тем главное — быть незаметными во время выполнения задания.
— Куда они могли направиться?
Охотники нехотя ответили:
— Мы не знаем, господин… Степь велика, горы тоже хранят свои тайны.
— А сам ты что думаешь обо всём этом, чужестранец? В твоей стране тоже среди бела дня крадут детей? — хрипло произнёс князь.
Я невольно вздрогнул от шальной мысли… Как я сразу не подумал! Своей риторикой Анзор натолкнул меня на неожиданное решение. Но для начала я ответил:
— Тебя это удивит, князь, но вот именно в своей стране я бы этому не удивился.
Анзор, сын Дауда, презрительно сплюнул под копыта своей лошади.
— Вы — дикари, — с глубокой ненавистью бросил он. Тронул коня, и вся кавалькада ровным шагом направилась в сторону деревни. Я стоял и смотрел, как даже спины горцев пышут презрением ко мне и к моей нации. Но решение уже созрело.
— Эй, Анзор, сын Дауда! А если я верну тебе сына? Ты изменишь мнение о моём народе?
Князь натянул поводья, развернул лошадь с мою сторону. Некоторое время молча взирал на меня из-под низко надвинутой почти на брови косматой шапки. Бросил, как пролаял:
— Мне не интересен твой народ, для которого кража ребёнка — дело житейское. А ты сам для меня и так почти что брат. Но скажи, Победитель Мак-Кинли, ты действительно знаешь, где мой сын?
— Нет,— честно признался я. — Но с большой долей вероятности я предполагаю, где его можно найти.
— Что тебе для этого нужно?
— Трое твоих самых крепких и умелых джигитов, запас провианта на пять суток, ибо нам некогда будет охотиться, пули и порох. Пожалуй, всё…
— Я пойду с тобой сам.
— Нет, Анзор. Это не военная операция и не налёт на деревню. Тут нужно действовать осторожно и хитро, мы имеем дело с очень опасными и коварными людьми, и задача наша не смести их конной лавой, а найти ребёнка, а им самим перерезать глотки. И всё это по-тихому. Твои воины не слишком сильны в этом, вы — рыцари войны, а здесь нужна подлая тактика.
Князь молчал, разглядывая меня с каким-то новым интересом. Потом спросил небрежно:
— И ты мне после всего этого будешь утверждать, что ты — просто путешественник и искатель приключений? И, конечно, совершенно случайно оказался в той тюрьме?
Я горько рассмеялся.
— В тюрьме любой человек оказывается в той или иной мере случайно… А об остальном давай поговорим после, когда твой сын обнимет мать, хорошо?
— Да, Виктор… Пусть будет так. Ты всё получишь. Когда готов отправиться?
— Хоть сейчас.
— Тогда готовься, Победитель. Я буду молиться за тебя. За всех нас.

Солнце склонялось к закату, а мы всё ещё не останавливались. Точнее, мы остановились только один раз, чтобы пересесть на подменных лошадей и дать всем короткий отдых. На всё тогда ушло минут пятнадцать, не более.
Мои спутники, пятеро полностью вооружённых и закалённых в боях черкесских мужей, были молчаливы и сосредоточены. Анзор напутствовал их в дорогу короткой фразой: «Я жду сына дома. Не подведите меня и свой род». И воины прекрасно понимали, что во многом их честь, как воинов, и честь их рода теперь зависит от того, насколько я сам справлюсь с задачей.
А я был почти уверен в своей правоте. То есть, я уже знал, кто именно и как похитил Аниса. И почти не сомневался в том, что найду мальчика.
Только один раз Тугуз, командир сопровождающих меня в этом рейде черкесов, спросил:
— Господин, разве враг отправился не в горы?
— Нет, воин. Они идут к морю. Поверь мне.
Он кивнул, и больше никто не произнёс ни слова в этой сумасшедшей гонке.

Вечерело. Мы с бешеного галопа перешли на рысь, а потом и вовсе на шаг. Лошади были взмылены, нужен был отдых и людям, и животным. Тугуз с товарищем отправились вперёд, искать место для ночлега. Через пару миль таковое нашлось на берегу небольшой речки, в тени развесистой ивы.
Черкесы спешились и занялись приготовлением к ночёвке. В ближайшем перелеске нашёлся хворост, при помощи трута и огнива один из воинов быстро добыл огонь и разжёг костёр, другой, набрав в походный котёл воды, бросил туда несколько горстей пшена, какие-то коренья, соль и принялся варить суп. Двое других скрылись в быстро сгущающейся темноте, как я понял, отправились в охранение. Хотя в этой пустынной степи было сложно встретить хоть кого-то. По крайней мере, мне так представлялось.
Сам Тугуз присел на корточки у костра, смотрел на пляшущее пламя своими чёрными глазами, иногда теребил в задумчивости свою длинную курчавую бороду и молчал. И невооружённым глазом было видно, что его мучает какой-то вопрос, но он то ли из гордости, то ли из деликатности не хочет его задать. Я решил облегчить черкесу его положение и сам начал разговор.
— Что так мучает тебя, воин? Ты считаешь, что я делаю что-то не так?
Тугуз поднял на меня внимательный взгляд.
— Как я могу так считать, если сам князь доверился тебе? — ответил он вопросом на мой вопрос. Если исходить их этики адыгов, всё было вполне в её русле.
— Тебе интересно, почему мы идём к морю? — продолжал настаивать я. Тот нехотя кивнул.
— Мне кажется, что ты ошибаешься, чужеземец. Что делать похитителям у моря?
— А что делать в горах тем, кто чужой в этой стране? — засмеялся я. Тугуз уставился на меня в непонимании. Я продолжил. — Если бы наши врачи были кем-то из местных племён, я бы тоже предположил, что они укроются в предгорьях. Если бы они были русскими, то направились бы в Восточную Кабарду или на север, в Екатеринодар. Если бы это преступление совершили турки, то тут уже возможны варианты, главное — какие цели они бы поставили перед собой. Но против нас действуют ни одни, ни другие, ни третьи. Мы имеем дело с очень опытными воинами, которые служат одной далёкой стране.
Тугуз вскочил, рука его автоматически легла на рукоять кинжала на поясе. Глаза сверкнули, отблески костра отразились на гладко выбритом темени, что придавало адыгу какой-то поистине демонический вид. Не хотел бы я сейчас оказаться на месте его врагов…
И я начал.
— Когда мы осматривали подходы к тому месту, где была лёжка похитителей, я обратил внимание на срез одной из веток. Она была срезана не типичным оружием, я уже встречался с такими порезами далеко на Востоке, в стране с названием Афганистан.
— Чем была срезана ветка? — нахмурился черкес.
— Кинжалом, точнее очень необычным ножом. Его называют кхукри, и он напоминает изгибом крыло сокола и ещё чем-то похож на серп. Заточка идёт по внутреннему изгибу клинка. Он достаточно длинный, с мощным клинком, им можно как резать, так и рубить. Судя по тому срезу, что я видел, это был «бадхум», боевая разновидность этого ножа.
Черкес слушал меня, не перебивая.
— Кхукри — национальное оружие гуркхов, воинственного племени с далёких гор, Гималаев. Гуркхи прекрасные воины, смелые, ловкие, отличные следопыты и скалолазы. Уже много лет они воюют на стороне Англии, участвуют практически во всех её военных компаниях.
— А чего забыла твоя страна в наших степях? — воинственно перебил меня Тугуз.
— А вот это нам и предстоит выяснить, — парировал я. — Главное запомни и передай своим: с гуркхами нужно держать ухо востро. Это весьма ловкие и сильные ребята, прекрасно подготовленные воины, для которых, как и для вашего народа, войны — естественное состояние, образ жизни, если хочешь. Их стезя — не конная атака. Они неистовы в пешем бою и в нападениях из засад. Ловки, как черти, отчаянны в сражениях до полного безумия и никогда не сдаются.
— Ты хочешь запугать меня, чужеземец? С какой целью?
Я покачал головой.
— Нет, Тугуз. Просто я хочу, чтобы вы были готовы к жестокой и кровавой схватке. Лёгкой победы здесь не будет. Но, по крайней мере, я хотя бы понимаю, куда они идут.
Прищуренные глаза черкесы полыхнули огнём.
— И куда? Ты сказал — к морю. Море велико, и не всю береговую линию мы контролируем.
Я кивнул.
— Это, конечно, в основном мои предположения, но почти на девяносто процентов я уверен, что идут они в Туапсе. Мы их нагоним там, гуркхи — слабые наездники, поэтому мы движемся гораздо быстрее. К тому же с ними пленный мальчик, что тоже не прибавляет им скорости. Им нужен порт, здесь они чужестранцы и постараются поскорее покинуть ваши земли.
— Но зачем они выкрали Аниса? — вскричал Тугуз. Я только руками развёл.
— Догоним — выясним.
В этот момент кашевар поставил перед нами котёл, все достали из походных мешков деревянные ложки, и мы принялись за еду. После дневной гонки аппетит у меня разыгрался не на шутку, и похлёбка оказалась как никогда к стати.
Поужинав, все, кроме караульных, завернулись в бурки и завалились спать поблизости от уже угасающего костра. Я последовал их примеру, расстелив на траве одеяло из скрутки. Только тут я понял, что безмерно устал за эти несколько последних дней. Екатеринодар, казачий генерал Бабыч, кофейня турка, связной, безумное задание, похищение Аниса, сумасшедшая гонка по степи — этого было достаточно, чтобы мозг мой потребовал скорого отдыха. Поэтому не успел я смежить веки, как на меня навалился тяжёлый сон без сновидений.

Солнце ещё не успело подняться из-за гор, а новый день мы уже встречали в седле, направляясь на юго-восток, в сторону небольшого городка Туапсе. Да, собственно, как я понял из рассказов своих агентов в Екатеринодаре и отрывочных замечаний моих приятелей-горцев, это и не городок вовсе, а небольшое поселение и несколько аулов в окрестностях. Хотя, если вспомнить историю этого местечка, то ей могут позавидовать многие европейские столицы.
Само слова «Туапсе» — искажённое адыгейское «туапсы», то есть «междуречье», слияние двух рек: Чылэпсы и Псынэф. И первое упоминание об этом месте, как о якорной стоянке, историки относят ещё к VI-II векам до нашей эры! Греческие мореплаватели, правда, называли эту местность по-своему — Топсида, но уже тогда здесь были поселения предков современных адыгов.
Потом, уже в Средневековье, поблизости от Топсиды обосновались генуэзские купцы со своими торговыми городами-колониями. Торговля шла бойко, и всё бы так и продолжалось, но Византия пала, и генуэзцы были вынуждены уступить эти места Османской Империи. Османы осели здесь на целых четыре столетия, пока не пришли русские и в очередной раз не намылили им шею.
После поражения, согласно Андрианопольскому мирному договору, османы, в свою очередь, передали Северо-Восточное Причерноморье Российской Империи. Но у адыгов никто ничего не спросил, а те, не признавая над собой ни османской власти, ни протектората русского императора, взбунтовались и, фактически, ввязались в эту затяжную войну.
На месте теперешнего Туапсе в 1838 году был построен Вельяминовский форт, названный так в честь русского генерала Алексея Вельяминова , который вошёл в состав так называемой Черноморской укреплённой береговой линии. Но просуществовал тот форт всего лишь около года, после чего был полностью разрушен мятежными шапсугами.
Русские были упрямы, и постепенно укрепление было восстановлено. Но тут накатилась Крымская война, удерживать форт не стало никакой возможности, и войска русского императора форт покинули, предварительно разрушив там всё, что только можно. На территорию вступили войска Османской Империи, которые, при поддержке моей любимой Англии, подошли по побережью с юга.
Четыре года назад здесь турки построили свою базу, через которую снабжали оружием моих друзей, адыгов. Нужно же было как-то создавать русским проблемы на Кавказе! И русским, конечно же, это вновь не понравилось.
В 1959 году морской десант под командованием майора Левашёва разрушил базу османов, но не смог закрепиться на берегу и был вынужден отойти. С тех пор здесь просто небольшое поселение, которое, как сказал мне Тугуз, долгое время было турецким центром работорговли. Как бы это отвратительно не звучало, но из песни слова не выкинешь.
Работорговля процветала пышным цветом в этих местах с тех самых пор, как сюда пришли османы, и вплоть до того момента, как русские всерьёз занялись патрулированием побережья после подписания Андрианопольского договора.
Я помню записки голландца Жана Стрюи о том, что «…слава о красоте черкешенок так хорошо распространилась, что на трапезонтском и константинопольском базарах за черкешенку почти всегда вдвое, иногда втрое больше платят, чем за женщину, красота которой, при первом взгляде, показалась бы нам равною с первой и даже превосходящею». Их с удовольствием приобретали в наложницы и татарские ханы, и даже сам османский султан. За рабов-адыгов так хорошо платили, что, по свидетельствам современников, даже если из десяти кораблей, вышедших из Туапсе, до цели добирался только один, то и он полностью окупал все потери.
За черкесскую женщину или девушку на рынке в Туапсе, к примеру, работорговцы платили от двухсот до восьмисот рублей серебром, а на рынке в Трапезунде она стоила уже более полутора тысяч в серебряном эквиваленте!
За три-четыре рейса турок при определённом везении становился богатым и уважаемым человеком и мог спокойно доживать свой век в достатке и благоденствии. Конечно же, это заставляло работорговцев идти на риски, которые увеличились с приходом в тридцатых годах этого века на Черноморское побережье русских. Их военные корабли охотились за турецкими каиками  — большими плоскодонными судами, предназначенными исключительно для каботажного плавания, а когда перехватывали, то русские освобождали рабов, а самих контрабандистов отправляли к рыбам вместе с их судами.
Говорят, что с началом войны на побережье среди рабов стали попадаться и русские пленные, но никогда их не удавалось освободить: русских османы топили при первой же опасности быть перехваченными.
Я так полагаю, что после того, как по итогам поражения в Крымской войне русским было запрещено иметь свой флот на Чёрном море, этот преступный промысел вновь расцвёл махровым цветом. По крайней мере, мистер Ноубоди не так давно называл мне Туапсе одним из портов, откуда планируется организовывать переправу адыгов в Турцию. Как говорится, ничто не ново под Луной. Моя старая добрая Англия когда-то успешно развивала грязный промысел торговли рабами в Новом Свете, так отчего ж теперь мешать союзникам заниматься этим здесь?
С такими мыслями я и не заметил, как мы выехали на побережье и остановились в отдалении от этого селения. Мне почему-то представлялось, что главный торговый центр всего этого края должен и выглядеть соответствующе, но моим глазам предстало скопление покосившихся хижин числом до сотни, покрытых гнилыми, дырявыми досками и подпёртых камнями из взорванного русского форта. У длинных дощатых причалов на злой черноморской волне покачивались несколько тех самых каиков. Как я понимаю, работорговцы ожидали прибытия живого товара. Сами они и проживали в тех самых саклях.
Наверное, именно так и выглядела пиратская Тортуга, только не было тут разухабистых «джентльменов удачи» с абордажными саблями за поясом и пистолетами наперевес. Тихо в Туапсе тихо, только слегка поскрипывали бортами и причал большие лодки, и плескался прибой, накатываясь на крупную холодную майскую гальку.
Мы остановились в отдалении, чтобы не привлекать внимания. Отъехав за изгиб береговой линии, я приказал спутникам спешиться и подозвал к себе Тугуза.
— Послушайте друг мой, насколько нам рискованно соваться в город вот так, среди бела дня?
Адыг усмехнулся.
— Это базар. Кого здесь только нет, даже люди из твоего мира навещают местный рынок. Не одними рабами знаменит город, сюда привозят ткани, специи, здесь продают и покупают лошадей… но скажи мне, чужеземец, что мы должны искать? Как выглядят эти твои гуркхи?
— Ты их узнаешь сразу, они не похожи ни на кого из местных обитателей. Невысокие, слегка удлинённые глаза, смуглая, желтоватая кожа. И своеобразная одежда. В общем, с турками или вашими горцами не спутаешь. Оставим твоих людей в ожидании и полной готовности вон за теми дюнами, а сами прогуляемся по селению, посмотрим, что и как, поговорим с людьми. Глядишь, что-то и разузнаем.
— Да, — кивнул Тугуз. Он что-то бросил своим спутникам, те мгновенно вскочили в сёдла и неторопливым шагом отправились прочь от посёлка. Наших с Тугузом лошадей они повели в поводу. Воин повернулся ко мне. — Идём, я готов.

На первый взгляд, в Туапсе постоянно жило человек четыреста-пятьсот. Турки в неряшливых одеждах шныряли между неопрятных домов по каким-то своим делам. Местные жители занимались нехитрым промыслом: продавали рыбу прямо с деревянных лотков, ещё пахнущую морской солью, ранние фрукты, мальчишки-разносчики с коромыслами на худеньких плечах предлагали капитанам каиков, лениво взиравшим с бортов своих лоханей, пресную свежую воду из горного ручья.
В стороне громыхала кузня, возле которой пригорюнился горец с парой лошадей, видимо, ждал, когда мастер освободится и перекуёт его кобыл.
Чуть дальше, под ярким полотняным навесом, тощий турок колдовал над стальным подносом с насыпанным на нём песком. Под подносом в специальной жаровне тлели угли, в песок зарылись несколько миниатюрных кованых медных джезв, источающих неистовый аромат свежего кофе. Рядом, на деревянных скамьях сидели несколько любителей этого напитка, по виду — так настоящие пираты, чем не Тортуга?
Женщин практически видно не было, улицы никто не мостил, здесь и там среди домов расхаживали беспризорные курицы, иногда из далёкого хлева доносилось блеянье козы.
Оставив Тугуза в кофейне порасспрашивать местных о житье-бытье в этом оазисе работорговли и контрабанды, я сам отправился к кораблям, надеясь в этом отдалённом подобии морского порта встретить искомое.
Мне нужен был корабль, отличный от этих неуклюжих судов, способный к плаванию в водах Чёрного моря вдали от берега. Сами османы перемещаются тут только вдоль береговой линии по ночам, ориентируясь по кострам, которые разводит на берегу для них горцы из местных племён. Днём на море никого не увидишь. Контрабанда и работорговля любят темноту и тишину.
Но — увы, в «порту» было пришвартовано только семь турецких посудин. Что, впрочем, не исключало, что искомое судно бросило якорь в какой-нибудь бухте по соседству или барражирует мористее, в ожидании условного сигнала. Последнее мне почему-то казалось более вероятным. Судя по количеству водорослей, ещё влажных, выброшенных на берег, в последние несколько дней на море бушевали шторма, поэтому вряд ли похитителям удалось покинуть Туапсе. Конечно, они могли бы обосноваться где-нибудь в окрестностях, но это тоже не будет проблемой: городок мизерный, все на виду, все друг друга знают. Шила в мешке не утаишь, короче говоря. Кто-то что-то да видел, а уж гуркхи не останутся без внимания, это я вам говорю, как знаток таких вот небольших приморских городков.
Пошатавшись по Туапсе и отведав того самого кофе, я набрёл на Тугуза, который, стоя у прилавка с рыбой, обильно пересыпанной солью, о чём-то вполголоса говорил с продавцом. При виде меня продавец льстиво заулыбался и залопотал что-то на незнакомом наречии. Я показал жестом, что не понимаю. Тугуз перевёл:
— Ахрам говорит, что у него самая лучшая рыба на побережье… Предлагает купить.
— Скажи ему, что я не ем незнакомую рыбу.
— Он просто редко видит белых людей здесь. Последними были русские пару лет назад. Много стреляли, ругались, перебили много турков. И ушли.
— Я не русский.
— Я сказал ему. Господин, Ахрам говорит, что вчера вечером к нему подходили двое странных людей в свободных одеждах и тюрбанах на турецкий манер. Но не турки. Купили рыбу за золотой и попросили пожарить. Ещё купили лепёшек. Много. Для двоих много.
Я насторожился.
— Что ещё сказал этот добрый человек?
— Сказал, что они остановились в разрушенных турецких конюшнях за городской чертой, на севере. Он им туда рыбу относил, лепёшки и воду.
— Отлично!
— И ещё… Здесь никого не удивишь оружием, но у незнакомца за плечами был на перевязи странный то ли нож, то ли меч в деревяных ножнах. И был он изогнутым, что полумесяц.
У меня по коже пробежали мурашки. Гуркхи. И кхукри. Всё сходится. Остаётся только не спугнуть их и не дать сесть на корабль.
— Спроси его, они сегодня приходили?
Тугуз кивнул и зашептался с продавцом рыбы. Тот отрицательно помотал головой и что-то добавил. Тугуз обернулся ко мне.
— Он говорит, что в три пополудни понесёт им овощи и хлеб. И жареную рыбу.
Это уже была удача! Я сунул продавцу заранее приготовленный серебряный рубль, из тех, что передал мне гонец в Екатеринодаре, обхватил и крепко потряс его ладони. Ахрам быстро-быстро закивал, мгновенно пряча монету.
— Скажи ему, что мы пойдём с ним. Там наши друзья, хотим весело провести этот вечер, отметить встречу. Вот ещё монета, пусть прикупит нам доброго вина.
Тугуз перевёл, Ахрам расплылся в самой любезной улыбке. Ну, хоть кому-то сегодняшний день задался!
— Любезный Ахрам, встретимся после обеда. Если всё получится, вручу тебе ещё пару рублей, выпьешь за наше здоровье.
После того, как Тугуз перевёл обалдевшему от такого счастья торговцу рыбой мои слова, я кивком предложил адыгу следовать за мной. Пора было готовиться к встрече с гонцами Её Величества. В том, на кого именно работают эти непальцы, я нисколько не сомневался, непонятно было, как пересеклись наши пути? Но, думаю, в ближайшие часы я это выясню.

Перво-наперво мы проверили пистолеты. Практика боестолкновений научила меня, что не стоит дело доводить до рукопашной, если в этом нет крайней необходимости. С тех пор, как человеческий гений довёл до совершенства науку истребления своих ближних, бесцельное махание шашкой превратилось в атавизм. Даже черкесы начинают сражение с оружейного залпа и только потом уже начинают шинковать противника в капусту своими ужасными саблями.
Поэтому я сразу предупредил: наш козырь — внезапность. Сначала проводим разведку, если есть часовые — снимаем, потом заходим и сразу же стреляем. Ямного слышал о гуркхах, и мне не хотелось бы проверять то, что именно я слышал, на себе.
В назначенный час с двумя пистолетами за поясом я предстал перед Ахрамом. Со мной был Тугуз и ещё двое черкесов. Остальные отправились к конюшням, разобраться на предмет часовых. Ахрам быстро упаковал в корзинку блюдо с рыбой, фрукты-овощи, круглую лепёшку, накрыл всё это чистенькой тряпицей, и мы отправились прочь из города.
Минут через десять мы выбрались на северную окраину и сразу же увидели конюшни. Когда-то здесь торговали лошадями, но со временем этот бизнес, как и работорговля, захирел, а сложенные из местного песчаника конюшни остались. Кровля частично обвалилась, но кое-где ещё оставалась покрытой тёсов. Здание смотрело на нас пустыми чёрными глазницами окон.
Но оно не пустовал: до нас явственно доносился аромат готовящегося на костре мяса. И тонкая сиреневая струйка дыма поднималась меж перекрытий.
К широким воротам шла утоптанная дорога, место было отвратительным для нападения: во все стороны местность просматривалась на сотню ярдов. Но выбирать нам не приходилось, тем более, что наши разведчики пока не подавали сигналов тревоги. Что, впрочем, могло означать и совершенно другое, менее радостное событие. К примеру, их самих заметили и убили. Но я старался отмести от себя эту мысль.
Когда до ворот конюшни оставался десяток шагов, из-за угла выскользнул один из наших разведчиков и коротко кивнул. Показал на пальцах: их было двое. Теперь их нет. Слава Богу! Можно заходить.
И тут я увидел в стороне, у коновязи СЕМЬ коней…
Но было уже поздно: Ахрам стучал в потемневшую от времени деревянную дверь. Я и Тугуз встали по сторонам дверного проёма, остальные — за нашими спинами, чтобы их не было видно. Я осторожно взвёл курки пистолетов, Тугуз последовал моему примеру. Его подчинённые достали из ножен кинжалы.
Конечно, мы всё обговорили в деталях, но в любой, даже самый идеальный план действительность всегда вносит свои коррективы.
«Кто там?» — спросили на плохом английском из-за двери. Ахрам что-то пролепетал на своём языке. Но, по-видимому, его голос узнали, раздался шорох, дверь распахнулась, и Тугуз одним рывком, отбросив торговца рыбой в сторону, выдернул на улицу невысокого человечка в странных одеждах, похожих на одеяния бедуинов. Незнакомец успел только потянуться к плечу, когда клинок одного из адыгов перерезал ему глотку.
Хрипящее и истекающее кровью тело гуркхи ещё падало на землю, а мы уже влетели в тёмное помещение, подобно урагану. Хорошо ещё, что я предварительно зажмурил глаза, и перепад света и тьмы не оказался для меня критичным.
Я успел увидеть наскоро срубленный из грубых досок стол, за которым на скамьях сидели трое взрослых мужчин. Все они были одеты в такие же восточные одеяния и собирались трапезничать: перед ними стояли глиняные миски, источающие аромат жареного мяса (тот самый костерок!), пара кувшинов, в которых местные продают вино, блюдо остатками вчерашней рыбы… комнату освещала пара светильников-чтаури.
И ещё я увидел в стороне топчан, на котором под шерстяным пёстрым плащом скрючилось детское тельце.
Я пишу это в несколько раз дольше, чем события развивались на самом деле. Доли секунды ушли на то, чтобы оценить ситуацию, и вот уже трое гуркхов тянулся к лежащим на столе своим ужасным кхукри, а четвёртый лезет куда-то за пазуху…
Я выстрелил из обоих стволов стразу, комнату заволокло сизым пороховым дымом, над ухом грохотнул залп Тугуза, что-то просвистело прямо над моим ухом, я едва успел присесть…
Грохот падающих тел, чей-то истошный вопль, хрипы… Мимо меня молнией метнулся к топчану Тугуз, второй черкес метнул куда-то в это сиреневое марево свой кинжал. Опять хряп, стоны, копошение. Я поднялся и шагнул к столу.

Открывшееся мне зрелище вряд ли можно было назвать эстетичным, но мне оно однозначно подняло настроение. Все четверо наших врагов валялись на полу, один из них ещё сучил ногой, постепенно отходя: нож черкеса попал ему в горло. Второму пуля попала в грудь, и он отошёл в мир иной быстро и без мучений. Третьего походя добил кинжалом Тугуз и вытер клинок об одежды убиенного, чтобы не испачкать ножны. Затем шагнул к топчану.
Маленький Анис, совершенно целый и невредимый, выкарабкался из-под плаща и бросился ему на шею! Он что-то горячо заговорил ему на своём языке, черкес отвечал, глядя на мальчугана счастливыми глазами.
Я же шагнул к четвёртому участнику этой драмы. По-видимому, в последнее мгновение он решил покинуть поле боя, поэтому моя пуля попала ему точно между лопаток, а вторая раздробила левое плечо. Он лежал на полу лицом вниз, и чтобы рассмотреть его лицо, мне пришлось перевернуть тело.
Я отбросил с его лба капюшон — и обомлел: на меня смотрел быстро стекленеющими глазами Джон Ноубоди!
И тут я понял, что смертельно устал.


Глава 5. Гиснур

Сделай добро и кинь в воду
Адыгская пословица

Я открыл глаза. Сквозь небольшое окошко кунахской падал жёлтый столб ослепительного света. Июньское солнце, судя по всему, стояло уже высоко, дело походило к полудню.
Июнь… Вот так незаметно и перешли мои приключения из весны в лето. Приключениями то, что происходило со мной в последние несколько недель, можно назвать с определённой натяжкой. Всё это больше смахивало на широкомасштабные военные действия, разбросанные на площади в несколько тысяч квадратных миль.

В деревню мы вернулись вчера, земляки устроили сыну своего владетеля такой приём, какого, скорее всего, не видела и британская королева во время своих парадных выездов в народ. Ещё на подъезде нас встретила кавалькада джигитов во главе с самим Анзором. О том, чтобы князь первым узнал о спасении наследника, позаботился Тугуз, направив вперёд нас гонца с тем, чтобы успокоит безутешного отца и выплакавшую все глаза мать.
Три десятка всадников, поравнявшись с нами, резко осадили коней, перехватили поудобнее винтовки и, вскинув их, дали оглушительный залп в небо! А затем, что-то истошно заорав на своём необычном языка, в большинстве своём рванули обратно к деревне.
Сам Анзор на ходу соскочил коня, бросив поводья ближайшему кунаку, подбежал к лошади, на которой восседал мальчик, и, сорвав того с седла, сначала высоко поднял на вытянутых руках, а потом крепко прижал к широкой груди так, что мальчик уткнулся заплаканным от счастья лицом в мех его бурки.
Все вокруг затихли, джигиты, натягивая повод, усмиряли разгорячённых коней, на их лицах, обычно ничего не выражающих, появились скупые улыбки. Лошади, словно понимая самую суть происходящего, тихонько перебирали копытами и слегка всхрапывали, приходя в себя после бешеного гона…
Наконец, князь опустил мальчика на землю и, взяв его за руку, подошёл к нам, стоявшим чуть в стороне во время всего этого действа своей небольшой группой.
Я и Тугуз соскочили на землю, черкес слегка похлопал своего коня по влажному от пота боку.
Анзор подошёл к нему, секунду кунаки смотрели друг на друга молча, потом князь широко раскинул руки и крепко обнял Тугуза.
— Брат, — только и смог произнести отец, мгновение назад обрётший своего сына, которого, наверное, уже давно мысленно похоронил. Так, обнявшись, два суровых воина стояли несколько мгновений. Остальные тоже покинули сёдла и были удостоены такой же благодарности своего вождя.
Затем Анзор оборотился ко мне, подошёл, некоторое время внимательно смотрел мне в глаза. Наконец произнёс слегка дрожащим от волнения и последних бессонных ночей голосом:
— Я не знаю, кто ты, Виктор Мак-Кинли, но кем бы ты не был в той, другой жизни, здесь и сейчас ты отныне и навеки будешь мне братом и членом моей большой семьи. А Анис будет считать тебя своим вторым отцом. Да будет так! Люди, вы все это слышали?
Истошный вопль восторга и дружный залп перезаряженных винтовок были ему ответом. Так закончился этот безумный рейд на Черноморское побережье, в славный город контрабандистов и работорговцев — Туапсе.
А потом был пир, много тостов и добрых пожеланий. Мои спутники рассказывали о наших приключениях, иногда слово вставлял маленький Анис, и его слушали с умилённым вниманием, причём все, не исключая меня. Мужественный мальчик, лишь единственный раз проявивший слабость, заплакав при виде меня и Тугуза в той конюшне, вызывал всеобщее восхищение, горцы шептались про меж собой в том смысле, что вот, мол, растёт будущий князь, настоящий вождь. Анзор вполуха слушал эти дифирамбы своему отпрыску с благосклонной улыбкой.
Не скрою, много здравниц было и в мою честь, особенно когда Тугуз в красках и в присущей этому народу в таких случаях витиеватой манере описал наше нападение на конюшню. По его словам выходило, что я поступил, как настоящий стратег, а уж дрался, как тысяча львов… Хотя на самом-то деле я успел выстрелить лишь раз, причём положил своего же соплеменника… Но это была История, а у Истории (именно вот так, с Большой Буквы) свои каноны. Теперь акыны во всех окрестных аулах сочинят песни о наших подвигах, а старики вечерами у очага будут рассказывать об этом походе длинные рассказы. В общем, во всех отношениях всё сложилось самым наилучшим образом.
Спать все разошлись далеко за полночь, и вот уже наступило утро… Я сбросил шкуру, которой был укрыт, поднялся, потянувшись до хруста в суставах. Тело ломило после вчерашнего длинного конного перехода. Летели мы, не останавливаясь, всем хотелось поскорее вернуться домой. На прощание, прежде чем мы покинули Туапсе, Тугуз щедро одарил торговца рыбой Ахрама серебром и вручил ему боевой трофей: один из кхукри убитых непальцев. Остальные ножи мы забрали с собой.
На мой вопрос, кто уберёт тела из конюшни, Ахрам только замахал руками и, часто кланяясь, заявил, что благородным господам не стоит беспокоиться, имевшее место быть сражение никого особенно не опечалит, а купцы позаботятся о телах исключительно из соображений городской гигиены. Никто не станет скорбеть о мерзких пришельцах, которые нарушили покой славного города Туапсе.
Единственное, на что я решился, так это попросил мне помочь и похоронить тело мистера Ноубоди на местном кладбище. За что и отпустил славному Ахраму пару гиней. Тот клятвенно заверил меня, что всё будет исполнено в лучшем виде. На этом мы и расстались, покинув город и устремившись на северо-восток. И менее чем за сутки, теперь уже без приключений, мы добрались до дома.
Умывшись в любезно предоставленном мне хозяевами тазике, поливая себе на руки воду из медного кувшина чудесной ковки, я продолжал думать о удивительных превратностях судьбы, забросившей меня в этот дикий край, обитатели которого, своенравные, нищие по нашим понятиям, но гордые и предельно честные в отношении друзей и врагов горцы оказались совсем не теми дикарями, какими их представляли наши политики и описывали бесстыжие газетчики.
В наших городах мы ежедневно сталкиваемся с подлостью, чванством, ложью, и считаем это вполне себе естественным током событий. Здесь за всё время своего пребывания и ни разу на встретил откровенного обмана или завуалированной лжи. Даже князь не ставил себя выше своих соплеменников, а был, как говорили римляне, первым среди равных . На совете каждый имел право слова, обсуждались все предложения, а за свои провинности отвечали не взирая на заслуги и звания.
Эти странные люди презирали деньги, относясь к ним исключительно как к некоему эквиваленту того или иного предмета, который необходим в хозяйстве. При этом совершенно не стремились к накопительству или личному обогащению. Следовательно, их невозможно было купить, как наши лорды привыкли обычно покупать туземцев по всему миру. Именно презрение черкесов к «презренному» до них металлу и привело к сложившейся ситуации, когда купить их земли оказалось просто невозможно. Гордый народ высоко чтил память предков и предавать их могилы за золото отказался. И вот теперь пришло время моей подлой миссии…
Я впервые задался вопросом, какого чёрта и во имя каких таких интересов британской короны я здесь вынужден копаться в грязи, оставленной после себя политиками нашими политиками и дипломатами? Не скрою, я тоже не из «чистюль», и по долгу службы мне приходилось копаться в навозе в самых разных странах, выполняя, зачастую, так называемые «деликатные» поручения. Я убивал, похищал, лгал, не краснея, это было моей работой. И вот тут задумался: а тем ли я занимаюсь?
Вылив на голову кувшин ледяной родниковой воды, я встряхнулся, как пёс, попавший под проливной дождь, и, взяв с лавки чистое длинное полотенце, расшитое необычным орнаментом, стал истово вытирать голову, стараясь прогнать из неё лишние мыслишки. В конце концов, две великие державы — Англия и Россия — имеют один и тот же интерес: освободить эти просторы от коренного народа. И предлагают это сделать самым гуманным способом: переселить на земли османов. Причём, и Османская Империя в этом сама заинтересована каким-то образом.
Мои соотечественники в Новом Свете, к примеру, не особенно чикались с аборигенами, истребляя стада бизонов и обрекая тем самым целые племена на голодную смерть. Или, как это случилось почти сто лет назад, передавая им заражённые оспой одеяла .
В мае 1763 года индейцы племени оттава под руководством своего вождя Понтиака подняли восстание против моих соотечественников. Оно распространилось широко: от севера Среднего Запада до Великих Озёр. И уже в конце месяца индейцы, имея большое численное превосходство, осадили форт Питт. В форте сложилась непростая ситуация. Ко всем прочим неприятностям там оказался больной оспой. Индейцы заслали в осаждённым парламентёров с предложением сдаться, но англичане, понимая, что их вряд ли выпустят из форта живыми, отказались. Тогда оттава попросили у осаждённых воды, чтобы добраться до своих и передать ответ. Чтобы задобрить хоть как-то парламентёров, командующий гарнизонов форта и ополчением капитан Симеон Эквер и торговец Вильям Трент передали индейцам одеяла больных оспой из госпиталя. О чём последний в своём дневнике сделал соответствующую запись: «Надеюсь, это возымеет соответствующий эффект». Через некоторое время эпидемия этой ужасной болезни распространилась сразу среди нескольких племён. Минго, делавары, шауни, оттава сотнями умирали в своих селениях. И начавшееся весьма успешно восстание постепенно сошло на нет. А самого Понтиака, кстати, убили в 1759 году, уже после подписания мира с британской короной. Вот так-то…
Хвала Господу нашему, что здесь мы не прибегли к такой ужасной тактике, а взялись решить вопрос через переговоры и добровольное переселение. А там уж пускай османы думают, что делать с этим воинственным народом.

Одевшись и надев свой неизменный пояс с секретами, я вышел на улицу. День был великолепен! Солнце сияло мириадами осколков в многочисленных лужах, оставшихся после доброго и по-летнему тёплого ночного дождика. Воробьи плескались в солнечной воде, поднимая пыль алмазных брызг. Где-то во дворах забавлялись уже не первые петухи, пробуя хриплые голоса, мимо протрусил косматый вислоухий пёс, окинув меня несколько печальным взглядом усталых глаз.
Я медленно двинулся вдоль домов, вбирая в себя открывшуюся мне пастораль. Вот в пышущей огнём кузне здоровенный малый в кожаном фартуке правит плуг, то раскаляя его до бела в тигле, то, нанеся несколько ударов молотом или молоточком, окунает его в кадку с водой, исчезая при этом на мгновение в клубах жаркого белёсого пара.
А вот пастух гонит стадо деревенских коров прочь, на выпас, на нём простая рубаха без столь распространённого здесь шарфа на поясе, которые называют кушаком, но из-под её полы просматривается ножны неизменного кинжала. За ним спешит босоногий мальчишка, видимо, подпасок, на ходу дожёвывая краюху чёрного хлеба. Мальчишка, судя по всему, счастлив, что ему доверили такое ответственное дело, как выпас коров… Конечно, это ещё не стезя воина, но надо же с чего-то начинать!
Две женщины в традиционных здесь тёмных длинных платьях, с косынками на головах, идут к недалёкой речке с корзинами, полными белья. Держатся строго, но иногда оглядываются на меня, о чём-то переговариваются шёпотом и прыскают в ладошки. Женщины — они везде одинаковы.
А в стороне трое джигитов обсуждают, видимо, чьего-то коня, осматривают его бабки, заглядывают в зубы, хлопают по холке. На меня лишь косые взгляды и сдерживаемые кивки. Всё-таки вчера вместе пировали.
И вдруг меня поразила одна удивительная вещь: я не заметил этим утром праздношатающихся, все были при деле, в заботах, в трудах! Это вам, господа, не Пикадилли, где в почти любое время дня и ночи можно столкнуться с лондонским дэнди, болтающимся в полупьяном виде в компании пары распутных девиц от одного питейного заведения до другого, от клуба к клубу… O tempora, o mores!
Неожиданно я увидал в стороне Гиснур. Она, присев на корточки, что-то внушала сонному Анису, а тот внимал её словам с почтительной рассеянностью, постоянно зевая. Малыш ещё не отошёл от нашего приключения и, завидев меня в стороне, постоянно бросал восторженные взгляды. По всему было видно, что ему не терпится пообщаться с незнакомцем, в честь которого вчера было произнесено столько возвышенных здравниц, и который так здорово разил врагов плечом к плечу с самим Тугузом!
Тугуз, как я понял только вернувшись в селение, был в своём племени очень уважаемым малым, на счёту которого было много сражений и побед. А ведь так вот сразу и не скажешь… Насколько обманчива может быть внешность. За время похода мы с ним подружились и побратались, а это среди чеченцев дорогого стоит. По пути домой он много рассказывал мне об обычаях своего народа, об этой проклятой войне, идущей уже несколько поколений, о предательстве русских и османов, и трусости некоторых своих соплеменников. И хотя общались мы, как и с остальными, кстати, на странной смеси русского и турецкого, всё равно понимали друг друга так, словно говорим на одном языке. Во истину, общность интересов стирает языковые барьеры.
Наконец, Анис выслушал все материнские наставления и, что-то весело сказав Гиснур, бросился ко мне. Я, как намедни Анзор, подхватил его и высоко поднял на вытянутых руках. Мальчонка зашёлся в весёлом смехе, краем глаза я отметил, что его мама сначала недоумённо нахмурилась, а потом слегка улыбнулась и махнула рукой, мол, что ж с тобой поделаешь, сорванец… И я в очередной раз отметил, как она прекрасна! Господи, сохрани мой разум при такой картине…
Покрутив хохочущего Аниса, я осторожно опустил его на землю и, взяв озорника за руку, сделал несколько шагов к его матери. Но она, заметив эти мои устремления, прикрыла нижнюю часть лица платком и отвернулась, хотя по всему виделось, что ей приятно моё внимание. И в этот самый пикантный момент я услышал оклик Анзора:
— Виктор Мак-Кинли, доброго тебе утра. Как спалось?
— Спасибо, отлично, Анзор, сын Дауда. И тебе хорошего дня.
Юный Анис вырвал свою ручку из моей и со всех ног рванул к отцу! обнял его за талию, прижался к нему. Анзор потрепал сына по вихрастой головке.
— Какие планы на сегодня, уважаемый гость?
Я пожал плечами.
— Я не знаю ваших обычаев, уважаемый князь. Поэтому полагаюсь на ваше усмотрение.
Анзор улыбнулся.
— Обычно гость сам говорит, что ему потребно. А хозяин обязан выполнить это с наивозможнейшим тщанием. Но коли уж у тебя нет особых желаний, то предлагаю проехаться со мной до передового дозора, посмотрим, как там дела, далеко ли русские. А то со всеми этими передрягами мы ослабили наше внимание в том направлении.
Я согласно кивнул, тайком бросив взгляд вслед удаляющейся Гиснур.
— Тогда собирайся, позавтракаем и — в путь!

После скромного, по меркам вчерашнего пира, завтрака мы оседлали коней, набрали в перемётные сумы еды на пару суток, воды в бурдюки, проверили оружие и, вскочив в сёдла, в сопровождении семерых уорков отправились на север. Оглянувшись на деревенской околице назад, я увидел, как Гиснур помахала нам вслед рукой. Сердце сжалось в тёплой неге, и мне захотелось, чтобы это относилось ко мне. Хотя холодный разум подсказывал обратное. Но ведь, как говорят, надежда умирает последней, не так ли?


Мы двигались экономичной рысью, постоянно находясь настороже. Время от времени пара воинов отправлялась вперёд на разведку, остальные сторожили фланги. Никому не хотелось повторения прошлых ошибок.
Привыкшие к войне черкесы, при этом, ехали непринуждённо, время от времени переговаривались. Иногда тот или иной вспоминали какие-то эпизоды из прошлых походов, обсуждали выучку и навыки русских, слегка глумились над казаками, которых в моей стране почитали едва ли не самой грозной силой русского войска. Но при этом черкесы не выказывали неуважения противнику, отдавая должное его выучке и отваге.
Эти люди, про которых говорят, что неизвестно, чему первому учится черкесский мальчик — держаться в седле или стрелять, выросли не войне и относились к ней, как к ремеслу, в котором они должны быть лучшими. И как иначе, если уже почти век огненный вал катается по землям Кавказа…
Выбрав минутку, когда Анзор не был занят переговорами со своими соратниками, я решился его спросить:
— Скажи, князь, а как у вас принято знакомиться с девушками?
Князь даже попридержал коня, весело взглянул на меня.
— А что, у тебя на родине, Виктор, мужчины изобрели какой-то оригинальный способ это делать? Так поделись!
Окружающие уорки, до которых донеслись наши слова, дружно расхохотались. Я покраснел.
— Навряд ли, Анзор… Я спросил скорее об обычаях твоего народа. Знаешь, у каждого народа есть свои брачные игры.
Анзор посерьёзнел
— Ты прав, брат. Извини, если мы обидели тебя своим смехом. Я как-то даже сразу об этом и не подумал. И не знаю, с чего начать.
Теперь уже расхохотался я:
— Тогда начни сначала!
И князь начал с азов.
— Вот скажи мне, Виктор Мак-Кинли, что привлекает мужчин твоей страны в женщинах?
Я недоумённо пожал плечами.
— Это же естественно: красота, в первую очередь.
Князь кивнул.
— Вот и первое различие в понятиях наших народов. У нас из женских достоинств на первое место ставится умение работать. Наши женщины весьма искусны, например, в рукоделии, и скорее износится и разорвётся в хлам платье, сделанное черкешенкой, чем расползётся на нём шов. Нет, красота, конечно, тоже важна, мы же мужчины, и нам это не чуждо… Но именно умение много и хорошо работать, в первую очередь, привлекает женихов. Замужнюю черкешенку редко встретишь вне дома, она постоянно в заботах, в трудах. Кстати, нашим женщинам разрешается принимать в доме в качестве гостей и мужчин, и женщин, однако Коран не позволяет им входить в дом без согласия хозяина.
Анзор немного помолчал, потом задумчиво продолжил.
— С одной стороны, у нас муж — полный господин над женой. С другой, её содержание полностью лежит на его плечах. В Коране сказано: «Аллах охраняет жён через покровительство мужа, поэтому жена должна повиноваться мужу и хранить всякую его тайну». Наши жёны всегда сыты и одеты. зачастую, лучше мужей и прочих членов семейства, в поле работают вместе с мужьями. Мы не имеем права строго наказывать жену, сначала муж обязан сделать ей словесное наставление, потом, если это не помогает, оставлять её одну на супружеском ложе и воздерживаться некоторое время от близости с ней. А уж если и это не помогает, тогда приходится прибегать к телесному наказанию. Но тут нельзя наносить раны или увечья, иначе жена может пожаловаться кади, и тогда супруг сам будет нещадно бит.
Я призадумался. От всего услышанного веяло дремучим деспотизмом. Хотя, с другой стороны, как может быть иначе у народа, жизнь которого — война и походы.
А Анзор, между тем, продолжал:
— Мы делим женщин на три категории: девушек, жён и вдов. Нравственность девушки — забота её родителей, жена отвечает за себя только перед мужем, вдова полностью свободна делать всё, что вздумается, и никто не вправе ей в этом помешать. В пределах приличий, конечно же. Если она богата и собой хороша, то вполне может выйти замуж и второй раз даже после нескольких… так скажем, случайных мужчин в её жизни. По нашему обычаю, если женщина овдовела, то один из братьев покойного мужа может взять её в жёны. Но это не обязательно, без взаимного согласия такие браки не совершаются. И тогда вдове предоставляется полная свобода.
И вот тут я вдруг ощутил тонкие вибрации лёгкой надежды…
— А вот потеря девушкой невинности у нас считается не её преступлением, а несчастьем, — не замечая перемены моего настроения, продолжал между тем Анзор. — По законам нашего народа, вину за всё несёт соблазнитель. И его участь всегда одинакова: смерть. Если, конечно, он не мог или не хотел жениться на этой девушке. Такой человек лишается у нас права на гостеприимство, ему не будет пощады нигде. Развратнику остаётся тогда только бежать из аула и хорониться где-то вдалеке на долгое время.
Повествование князя прервал один из караульных, завидевший нечто вдалеке.
— Князь, к нам спешит человек.
Анзор мгновенно собрался.
— Кто он? Узнаёшь?
— Да, князь, это дозорный с поста.
Князь остановил коня.
— Подождём, какую весть принесёт нам гонец.
Теперь уже остановились все. И хоть поводья были отпущены, а лошади тут же принялись щипать травку, я отчётливо видел, что мои сопровождающие напряжены, как натянутая тетива доброго тисового лука.
Гонец остановил коня, резко натянув поводья, прямо перед Анзором да так, что бедное благородное животное аж присело на задние ноги. Слегка поклонившись, горец что-то коротко бросил князю, тот нахмурился, затем обернулся к остальным.
— Русские встали лагерем под Хмурым Логом. Их пара сотен. Едем на пост, посмотрим, что и как делать на месте.
И хлестнул коня камчой. Лошадь приняла с места в карьер, мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

Пост представлял из себя небольшое убежище, вырытое в земле и укрытое брёвнами. В нём были оборудованы спальные места, из пары досок сколочен маленький стол — вот и всё. Здесь дозорные отдыхали, пока их напарники вели наблюдение. Караульных было четверо, лошадей держали в полумиле отсюда, чтобы не выдать месторасположение укрытия. Для них был оборудован тщательно замаскированный загон в глубине редкого леса. Само место было выбрано идеально: ложбина между невысоких то ли гор, то ли холмов, небольшая речушка, вдоль которой идёт единственная дорога. Склоны гор покрыты редколесьем, а сам пост горцы расположили на естественном уступе, на десяток футов повыше дороги. С этого места вся долина в направлении территории русских просматривалась как на ладони.
Мы оставили лошадей в загоне и пешком, а точнее — на полусогнутых добрались до поста. Там разведчики доложили, что русские встали лагерем в паре миль севернее, на склоне горы, которую местные называли Хмурым Логом. В лагере около полусотни казаков и полторы сотни пехотинцев. Командуют всем этим корпусом трое офицеров — капитан и двое поручиков. Плюс казачий сотник. В общим, по местным меркам — великая сила, учитывая современное вооружение русских солдат.
Слегка передохнув после перехода, мы направились к лагерю. Устроившись чуть выше, откуда прекрасно видно было расположение палаток и дозоров, мы принялись наблюдать.
Сказать, что русские вели себя беспечно, я бы не решился. Их командир, кем бы он ни был, выбрал отличное место. С севера напасть на лагерь было невозможно по причине каменной осыпи, на которой не только конный, но и пеший-то ноги переломает. Нападение сверху исключал карниз, слегка нависающий над бивуаком, а снизу был довольно крутой склон, если атаковать по нему, то караульные перестреляют нападавших, как куропаток. Оставалась одна возможность — только со стороны нашего дозора, но и это было бы само убийством, поскольку именно это направление наверняка охранялось лучше всего.
— А, шайтаны, — прошептал злобно Тугуз. — Умные, собаки…
— А ты чего ждал? — хмыкнул я.— Иначе они не стали бы Империей.
Горец кинул на меня исполненный злобой взгляд, но промолчал. Молчал и Анзор, внимательно разглядывавший лагерь. Наконец он прошептал:
— Много их. Очень много. Зачем?
Я тоже призадумался. Активный боевых действий на этом направлении не ведётся пока. Стороны ограничиваются отдельными выпадами, короткими схватками. Русские занимают только те места, которые оставляют горцы. Там сразу же ставятся казачьи станицы. Такая вот ползучая экспансия. Не зря же все заговорили о массовом переселении адыгов. А тут какая мощная сила…
Анзор повернулся к остальным.
— Если мы сейчас не остановим или хотя бы не сильно напугаем этих собак, то они притащатся на наши земли, а в открытом поле с ними будет очень тяжело биться. Их слишком много. И они хорошо вооружены.
Говорил он это на русском, чтобы мог понимать и я. Все согласно кивнули.
— Атаковать во фронт мы не можем, единственно что ещё как-то может получиться — вырезать часовых ночью и попытаться поджечь палатки, — резонно предположил Тугуз. Все одобрительно заворчали. Анзор покачал головой.
— У них очень грамотно расставлены посты. Наверняка есть ещё несколько секретов. Да и казачьи патрули нельзя исключить. А нас всего с десяток.
Повисло гнетущее молчание.
— Как думаешь, Анзор, они долго здесь лагерем простоят? — спросил я князя. Тот задумался. Потом неспешно, взвешивая каждое слово, ответил:
— Походе, снимутся завтра-послезавтра.
— Почему так решил?
— Запас дров для костров совсем невелик, а новые они не заготавливают, не слышна стука топоров. Значит, как дрова закончатся, они и покинут лагерь. А куда пойдут — это вопрос.
Теперь уже задумался я. Анзор похлопал меня по плечу.
— Возвращаемся на пост…

Уже на посту, слегка перекусив вяленым мясом и лепёшками, я стал прикидывать, как бы я поступил на месте Анзора, какой бы урон смог нанести противнику. Со всех сторон выходило, что дело это тухлое, перебьют горцев, как пить дать… Пить дать… Взгляд мой упал не десяток пустых бурдуков из-под воды. Я взял один из них, потряс, пощупал изнутри, насколько мог. Он был сухим. И тут у меня появилась идея. Сумасшедшая, конечно, но в последнее время вся жизнь моя такая, с тех пор, как я попал в эту ненормальную страну.
— Анзор, а порох здесь вы храните?
Тот развёл руками.
— Конечно, брат! А чем же ещё ружья заряжать?
— И много?
— А вон, три бочонка в углу. И фитили запальные есть в запасе. А к чему тебе?
Я посмотрел в угол. Там стояли три небольших бочонка, каждый на пять с лишним фунтов . Не Бог весть, но всё же…
И я решился.
— Вот что: берите пустые бурдюки, рассыпайте в них порох.
Все в недоумении посмотрели на меня. Анзор спросил:
— Что задумал?
Я вздохнул.
— Над лагерем нависает каменистый карниз. Он прикрывает его от нападения, но его можно взорвать! Есть порох, есть бикфордовы шнуры, что ещё нужно? После взрыва карниз обрушится на палатки. Многих мы, конечно, не убьём, но уж запугает точно. А там посмотрим.
И только то, что мы были в непосредственной близости от противника, удержало горцев от выражения буйной радости по поводу моей идеи. И все принялись за дело.

Мы выдвинулись на позиции с наступлением темноты. Не скажу, чтобы это было лёгкой задачей. Нас было семеро, все тащили по паре бурдюков с порохом, несколько метров запального шнура и оружие. И если черкесы легко и бесшумно ступали, видя в темноте, словно кошки, то я напоминал скорее медведя, прущего на пролом, к тому же ещё и слепого. Пару раз ч налетал на поваленное дерево, при этом у меня было неодолимое желание выругаться, да позабористей! Удерживало меня от этого только неодолимое желание выжить во всей этой истории и вернуться домой, в относительно милую Англию. И ещё перед глазами стоял образ Гиснур, которую вдруг захотелось хотя бы ещё раз увидеть.
Добравшись до карниза, мы принялись за дело. Горцы по моему указанию в нужных местах кинжалами выкопали относительно глубокие ямы, куда мы и заложили импровизированные заряды. По моим подсчётам выходило, что пороха хватит, чтобы обрушить часть карниза и вызвать камнепад. Когда работа была закончена, фитили подсоединены к зарядам, мы, оставив одного воина поджигать запалы, той же тропой вернулись на пост. Теперь оставалось только ждать. Подрывать заряд я приказал в три пополуночи, когда у человека самый сладкий сон, а бдительность часовых минимальна.
Все ждали, тревожно перешёптываясь. В какой-то момент я, переутомившись от напряжения, задремал. До последнего я волновался, получится ли сто-то из моей затеи, но князь уверил меня, сто даже если будет просто взрыв у врага над головой посреди ночи, то и этого будет достаточно для его деморализации. Я был вынужден ему поверить.
Проснулся я разом от адского грохота! Где-то высоко над нашими головами к небу вознёсся столб ослепительного пламени. И тут же следом возник и стал нарастать похожий на рёв гул.
В лагере вспыхнули факела, заметались тени, но — поздно! Единый вопль страха и боли донёсся оттуда, гул силился, и вот уже было слышно, как каменная лавина ломает редкие деревца на склоне, как подскакивают на пнях громадные валуны. Чуть в стороне мимо нас пронеслись несколько казаков, пробежали какие-то люди, всё это виделось, как в театре теней, чёрными, размазанными силуэтами на фоне разгорающихся от искр костров палаток…
Мы забились в убежище, стараясь не высовываться. В такой панике нас вполне могли обнаружить, но по логике противника, искать негодяев, учинивших эту смертельную какофонию, следовало наверху, куда уже, несомненно, был отправлен отряд отмщения. Но это было уже бесполезно, поскольку через полчаса после взрыва наш седьмой товарищ, улыбаясь во всю чумазую рожу, уже присоединился к нам.
Нужно было уходить. Тугуз предлагал до утра остаться, посмотреть на результаты нашей работы, но Анзор логично предположил, что с рассветом русские станут обыскивать не только карниз, но и окрестности, и остаться незамеченными нам вряд ли удастся. Казачьи пластуны — отличные следопыты, вычислят наше убежище в раз. Мы собрали оружие, оставшуюся воду, пробрались в загон и, оседлав коней, галопом поскакали прочь, в сторону дома. Но не сразу, а сделав небольшой крюк на северо-восток и только там, найдя русло нужной речки, коих в местах этих в изобилии, по её каменистому руслу отправились в направлении деревни князя.
Всю дорогу уорки молчали, молчал и Анзор. Адыги вообще малоразговорчивый народ. Кто доказывает свою силу делом, тому незачем говорить, гласит их мудрость. И во многом они правы. Наши парламенты и сенаты разглагольствуют о применении или неприменении силы, взывают к чести и совести монархов, ведут переговоры о перемирии или начале военных действий, пишут меморандумы и петиции, а этот относительно небольшой народ уже сотни лет, а то и тысячелетия держит в кулаке не только своих ближайших соседей, но и делает набеги на самые дальние страны. И с ним считаются монархи и парламенты безо всяких договорных обязательств. Вот в чём парадокс.
Мы преодолели уже, по моим прикидкам, почти двадцать миль, когда Анзор впервые заговорил со мной.
— Брат, скажи, а где ты научился таким военным премудростям? Ведь ни моим воинам, ни даже мне не пришла в голову идея подорвать тот карниз.
Я вздохнул. Моя легенда про учёного и путешественника рассыпалась на глазах, как карточный домик.
— Да и дерёшься ты, как настоящий уорк…Немного по-другому, но владеешь оружием ты вполне уверенно. Не расскажешь? Всё равно путь длинный, — продолжил князь и глянул мне прямо в глаза. Я вздрогнул, повёл плечами, выдерживая паузу и собираясь с мыслями. Потом ответил:
— Ну, во-первых, я не всегда был путешественником. Пришлось и в британской армии послужить, в Индии, к примеру. Отсюда и владение оружием. А что касается путешествий, то бродить по миру одному опасно, вот и пристрастился коллекционировать разные виды борьбы, владения холодным и огнестрельным оружием. Навык, который не раз выручал меня в дальних странствиях. А теперь во-вторых. Водном из походов мне пришлось поучаствовать в штурме крепости, случилось это в Персии… Так вот там мы именно таким образом подорвали ворота, чтобы не заниматься глупым штурмом неприступных стен.
Казалось, что мой ответ удовлетворил Анзора. Он надолго задумался. Миля тянулась за милей, мои спутники подрёмывали в седле, ведь ночь удалась ещё та… Справа и слева в высоту уходили всё те же горы, поросшие кустарником и редким лесом, рядом журчала кристально прозрачная горная речка, время приближалось к полудню, а мы ещё не разу не остановились передохнуть. Наконец, Анзор поднял руку, приказывая остановиться. Все сноровисто спешились, тут же достали из перемётных сумок запас мяса и лепёшки, набрали в бурдюки чистой воды из речки, предварительно сполоснув их. После чего расстелили прямо на камнях близ воды что-то вроде ковриков, и разложили на них нехитрую снедь. Но прежде, чем приступить к трапезе, напоили коней, обтёрли их мокрые от пота бока пучками травы и отпустили пастись на полянку по соседству. Один из воинов отправился в дозор, прихватив с собой свою порцию мяса и бурдюк с водой.
Остальные уселись в кружок и стали трапезничать. Ели молча, не бросая даже отдельных слов. И только когда последний воин аккуратно сложил остатки лепёшки в чистую тряпицу и спрятал в сумку, Анзор сказал мне:
— Скоро время обеденного намаза. Подождём, а заодно и отдохнём.
Я кивнул. Спину ломило, словно по ней пробежало стадо слонов. Повёл плечами, разминаясь, поднялся. Поднялся и князь. Кивнул в сторону леса.
— Отойдём, поговорим, не нужно остальным мешать отдыхать.
Мы двинулись в сторону близкой опушки, возле которой и паслись наши кони. Дойдя до опушки, мы остановились. Князь обернулся ко мне.
— Мои воины радуются, как дети тому, что мы совершили ночью. Это, конечно, поступок доблестный, дерзкий даже, скорее уж. Но мне кажется, что это подлая война.
Я только плечами пожал.
— Война вообще дело подлое. Иначе и не бывает.
— Ты не понял, — Анзор сорвал травинку, стал пожёвывать её. Чувствовалось, что в нём кипит что-то глубоко личное, нечто большее, чем ненависть к врагам, оккупантам. Потом он вымолвил:
— Понимаешь, Виктор Мак-Кинли, то, что мы совершили, на самом деле, подло. Напали ночью, когда все спали. Из-за угла.
Я даже расхохотался.
— Ну, ты даёшь, князь! А разве вы не нападаете ночью на вражеские лагеря, не режете, не угоняете с собой пленных, скот? А мы сами разве недавно не разгромили ночью ту деревню в отмщение за наше пленение?
— Нет! — вскинулся Анзор, в глазах его засверкал благородный гнев. — И тысячу раз — нет! Мы напали открыто, сабля к сабле, кинжал к кинжалу. Военная хитрость это одно, а обвалить скалу на спящих — совсем другое. Нет доблести в том, чтобы резать баранов, которые не могут ответить тем же! Вот русские сжигают наши дома и посевы. Это грязная, подлая война. Но когда мы выходим м ними в открытом поле или даже из засады, но бьёмся открыто — это война святая. И для нас, и для них. Честная, победа в которой приносит почёт и уважение, старики ведут о таких победах длинные рассказы, акыны слагают песни. Только так можно по-настоящему победить врага. Даже подрыв ворот той твоей крепости был подвигом, вы бились открыто. А здесь…
Он горько махнул рукой. Я положил ему руку на плечо.
— А ты представь, что завтра эти казаки окажутся на околице твоей деревни, Анзор. Только представь, и всё сразу встанет на свои места. И покажется… пусть даже только покажется тебе вполне честным и справедливым. Врага всегда бьют его же оружием. Так больнее. Так эффективнее. И нагляднее. И сегодня ночью твои воины совершили подвиг, выступив вдесятером против двух сотен и одержав пусть и не победу, но хотя бы сделав несколько шагов к ней.
Анзор покачал головой, опять глубоко задумался, но тут нас окликнули, пришло время намаза…

И вот мы снова в седле и снова в пути. До деревни оставались считанные мили, когда Анзор вдруг негромко произнёс:
— Самым тяжким преступлением для адыгской женщины считается нарушение супружеской верности. Наказанием за него может быть смерть, а иногда и рабство. А мужчину, склонившего женщину к измене, уж точно ожидает смерть. Право казнить преступную жену предоставляется мужу. Вообще, виды наказания для изменниц были самые разные, некоторым, к примеру, отрезали кончик носа…
Я содрогнулся. А Анзор продолжил:
— Но в целом, всё оставалось на усмотрении мужа. Он мог, к примеру, и помиловать супругу, а если и убивал, то не подвергался кровной мести со стороны её родственников, а если разводился, то отсылал жену к её родственникам и получал обратно калым за неё. Но вот тут загвоздка: при разводе муж обязан был доказать неверность жены. В противном случае, его хоть и разводили, но обратно отдавали только половинку калыма. Жена, конечно, может и сама отказаться жить с мужем и вернуться в родительский дом, но и тогда калым полностью возвращается супругу.
Я, не понимая, к чему этот разговор, слушал тем не менее в большим вниманием.
— С возвращением калыма, конечно, могли возникнуть и трудности. Зачастую, родители красавиц-невест были людьми небогатыми. И тогда развратницу вместе с детьми оскорблённый муж продавал туркам в рабство.
Этот разговор отчего-то мне окончательно переставал нравиться, и ф откровенно сказал об этом князю. Тот только рассмеялся.
— Брат, ты сам просил рассказать про наш семейный уклад, я только выполняю твою просьбу. По дороге на пост мы не договорили. И вот я всего лишь завершаю свой рассказ.
Отчего-то его слова меня не очень убедили, мне вдруг показалось, что он заметил те взгляды, которые я иногда бросал на красавицу Гиснур, и которая, о, Боги, действительно глубоко поселилась в моём сердце. На моё счастье впереди показалась деревня, и скользкий разговор пресёкся сам собой.
В деревне все уорки разошлись по домам, многочисленным зевакам, что высыпали встречать отряд, пояснили, что воины смертельно устали, и им срочно нужен отдых. Об успехах пообещали рассказать на вечернем Совете.

Вечером Анзор рассказал своим людям о том, что совершили воины его племени в Хмуром Логе. Удивлению даже старейшин не было предела! Ка, какие-то десять уорков обратили в панику две сотни урусов? Невероятно! Неслыханно! Но кроме Анзора говорили и остальные воины, добавляя всё новые и новые подробности… И тогда всем стало понятно, что эти люди совершили настоящий подвиг.
На этот раз пировали недолго, разошлись ещё до полуночи. Я кое-как добрался до кунацкой и завалился на жёсткую постель, даже не снимая сапог. И провалился в глубокий сон без сновидений.

Утро ворвалось в мой сон каким-то шумом и криками снаружи. Вразнобой раздались два или три выстрела. А где-то на пределе восприятия слышался непонятный глухой рокот…
Наскоро сполоснув лицо ледяной водой, я накинул камзол, прихватил пару пистолетов и саблю и выскочил наружу. И в свете поднимающегося из-за гор солнца я увидел, как в клубах рыжей степной пыли на деревню катится неудержимая казачья лава!

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ

Часть 3. Исход

Глава 1. Кровавый рассвет

«Война – не приключение. Война – болезнь. Как тиф».
Антуан да Сент Экзюпери

Анзор, тяжело дыша, притянул к себе винтовку, тщательно шомполом прочистил ствол, неторопливо перезарядил оружие. Бросил на меня усталый взгляд.
— Как думаешь, брат, они на этом остановятся?
Я огляделся. Пот заливал глаза, жёг слизистую, и от того окружающее казалось радужным и размытым. Взглянул на небо — солнце в зените… И понял, что всё только начинается.
— Нет, князь, они сюда пришли не за тем, чтобы возвращаться назад ни с чем. Они дожмут нас, даже не сомневайся. Не сейчас, так к вечеру, или завтра поутру. Нас слишком мало.
— И что предлагаешь сделать?
— Пока нас не взяли в плотное кольцо, отправляй женщин и детей куда-нибудь в горы. Наверняка у вас есть там надёжное убежище на такой вот случай.
Анзор помолчал. Я ждал.
— Наверное, ты прав, Виктор Мак-Кинли. Это единственный способ спасти мой народ.
Он тихонько свистнул. Из-за ближайшей сакли к нам ужом скользнул Тугуз.
— Забирай детей и женщин. Уходите в Урочище Гнилых Камней. Возьми с собой двадцать человек. Мы пока будем сдерживать этих шакалов, а потом присоединимся к вам.
Тугуз не стал задавать вопросов, как бы сделал почти любой европеец. Он молча кивнул, только коснулся рукой плеча князя. И исчез из поля зрения. Я выглянул из-за кадки с водой, которая служила мне укрытием. На ближайшие полмили перед деревней никого не было. Только трупы конных и пеших, черкесов и русских траурными холмиками выглядывали из пока ещё невысокой травы. Кое-где слышались приглушённые стоны раненых, но ни одна из сторон не торопилась оказывать им помощь. Поляна простреливалась насквозь, и немногочисленные сострадальцы уже успели в этом убедиться, пополнив пространство между деревней и дальним леском своими телами.
Я откинулся на спину и крепко задумался. То, что нас пока ещё не обложили, то ли чудо, то ли хитрый замысел, согласно которому нас перестреляют на путях отхода, то ли знаменитое русское разгильдяйство. Первый и последний вариант меня бы устроили больше всего, но кто станет меня спрашивать? То-то и оно…

Сказать, что утренняя атака казаков застала обитателей деревни врасплох, нельзя. Караульные заметили опасность ещё на дальних подступах, в чём я убедился, едва выскочил из кунацкой.
Едва конница врага приблизилась на четверть мили, как грянул дружный залп, и вся околица окуталась сизым пороховым дымом! Тут и там падали кони, слышались крики боли, рушились в ещё мокрую от росы траву тела в черкесках, так похожих на одежду соплеменников Анзора. Но этот залп не мог остановить казачью лаву.
С одержимостью дьяволов неслась чёрная лавина на деревню, и, казалось, нет ей преград…
Но тут из-за ближайших домов стремительно вылетела конница черкесов, числом почти не уступающая врагу, и устремилась навстречу казакам. Когда противники сблизились на шагов пятьдесят или на пять скачков лошади, адыги перекинули из-за спины ружья и дали свой знаменитый залп, но после него не взяли врага на клинки, а, на ходу соскочив с коней, метнули свои кинжалы в грудь лошадей противника, после чего успели одним махом вернуться в сёдла и выхватить свои ужасные шашки…
Те из казаков, кто остался в седле, были перерублены почти пополам одним широким ударом, остальные получили то же, но чуть позже, когда черкесы разрядили в них свои пистолеты, которые до этого хоронились за поясом.
В течении нескольких минут атака захлебнулась, и те из казаков, кто выжил, либо вскочили на уцелевших коней, приняв на круп по второму, потерявшему лошадь, товарищу, либо бегом на своих двоих бросились назад, к надвигающимся шеренгам зелёно-белой пехоты.
Адыги, крутнув коней на месте, развернулись и погнали обратно в деревню. Спешившись на ходу, они перехватили у товарищей заранее заряженные ружья и, укрывшись за стенами домов или других строений, приготовились стрелять. А лошадей тут же подхватили под уздцы шустрые пацанята и быстро-быстро увели их куда-то на зады деревни. И тут я понял, что этот народ действительно рождается, живёт и умирает на войне, настолько всё это было проделано быстро и слаженно. Такого не сделаешь экспромтом, это — результат многолетних тренировок. А может быть, это просто в крови…
Баталия на этом далеко не завершилась. На деревню надвигалась стройными шеренгами пехота врага. Ту и там слышались окрики офицеров, солдаты шли, опустив ружья и выставив вперёд длинные гранёные штыки, на которых отблёскивало утреннее солнце.
Я достал свои пистолеты, проверил, заряжены ли они, положил рядом пороховницу и пули. Сзади послышались мягкие шаги, и рядом со мной, укрываясь за повозкой, пристроился Анзор. Заметив, что я, стоя на одном колене, готовлю к бою пистолеты, он цокнул языком, потом махнул рукой кому-то, и тут же чумазый мальчуган появился рядом с двумя винтовками и запасом пороха и пуль. Одну из винтовок он протянул мне. Я принял с благодарностью и некоторым удивлением: неужели этот семи-восьмилетний мальчишку будет сражаться наравне со взрослыми. Анзор заметил моё недоумение и покачал головой.
— Он будет перезаряжать тебе ружьё, — пояснил вождь.
Я кивнул. Всё правильно. Как во времена Французской революции, когда маленькие «гавроши» помогали взрослым на баррикадах. Но нельзя не отметить несомненную пользу от такого «ординарца», темп стрельбы будет куда быстрее.
Тем временем русские приблизились к деревне на расстояние ста шагов, но пока не произвели ни одного выстрела. Оно и понятно: по кому стрелять? Обитатели деревни надёжно укрыты естественными брустверами и фольварками, в то время, как противник вынужден маршировать на лобном месте.
Когда до крайнего тына оставалось не больше тридцати шагов, черкесы произвели дружный залп! С такого расстояния не промахнётся даже и слепой, когда пороховые газы рассеялись, моим глазам предстала жуткая картина: строй пехотинцев был прорежен почти на треть, шеренга спуталась, солдаты сбились с шага, и командиры резкими окриками пытались навести порядок. Одного я увидел, высокого офицера в фуражке с красным верхом, размахивающего саблей. Вскинув ружьё, я взял его на мушку, тщательно прицелился и выстрелил!
Приклад больно ударил в плечо, отдача у этих старых ружей была ещё та… Но я успел отметить, как офицер схватился за грудь, шашка выскользнула у него из руки, и он, упав, скрылся за рядами наступающих. Я не успел слегка порадоваться хоть такой маленькой, но победе, как винтовку вырвали у меня из рук, а взамен сунули другую. И я снова стал целиться…
И вдруг я понял, что даже если мы сейчас выстрелим, и даже пули наши унесут на небо души ещё трети от оставшихся русских солдат, остальные просто поднимут нас на свои ужасные штыки! И тут русские дали залп…
Теперь уже крики боли слышались с нашей стороны: на таком расстоянии трудно не промахнуться, а у русских одна из самых сильных армий в мире с прекрасно вымуштрованными солдатами. Чего-чего, а драться они умеют. И стрелять. И уже их лужёных глоток, перекошенных от ненависти ртов вырвалось страшное русское «Ура-а-а-а-а!», уже солдаты перешли с шага на бег, стремясь сократить расстояние до дистанции штыкового боя, в котором русским нет равных, когда с противоположной окраины деревни донёсся слаженный топот пары десятков коней, и отряд черкесов с ружьями наперевес вылетел прямо на русский строй.
Залп с ходу, сабельная атака, вопли ненависти и беспорядочная стрельба с обеих сторон, и вот уже русский строй под огнём защитников деревни начинает пятиться, отступать, сдерживая калёными штыками наседающую конницу адыгов! Шаг за шагом солдаты отступают, стараясь не поворачиваться к противнику спиной… Но ружья разряжены, перезаряжать некогда, слышны только отдельные выстрелы…
Но черкесы не стали преследовать врага, обратив его пусть и не в бегство — просто заставив отступить, сами вернулись за линию стрелков. Мы дали ещё один залп, но на таком расстоянии попал разве что один из десяти. Русские отступили и скрылись в лесу, где, по-видимому, и был их лагерь. Наступило временное затишье.
Я обернулся к Анзору.
— Так не может продолжаться долго. Это не тот отряд, который мы потрепали вчера ночью. Смотри, они свежи и вполне бодры. Следовательно, скоро подоспеют и те, а у нас практически нет резервов. И мы потеряли уже почти треть воинов. Что собираешься делать, князь?
Анзор жёстко оскалился.
— Некогда думать. Они опять идут! О, Аллах, сколько же их?
А потом времени разговаривать уже не было. Мой маленький оруженосец едва успевал заряжать ружьё… И так прошли пол дня.

…Когда женщины и дети ушли с Тугузом, пришло время думать: а нам-то что делать? Обороняться дальше, прикрывая отход, или же попытаться раствориться в лесу, направляясь следом за ними? Я задал этот вопрос Анзору.
— Русские не станут преследовать нас. По крайней мере, сразу. Мы их здорово потрепали. И им нужно время, чтобы зализать раны. Кроме того, без серьёзной разведки в лес или горы они не сунутся. Уже вторая половина дня, скоро сядет солнце, а ночью они в лесу, как слепые котята. Знать бы, что у них на уме? Ограничатся ли они только этой деревней или пойдут дальше?
Действительно, на сегодня это был главный вопрос.
— Тогда уходим, — предложил я. — Оторвёмся от них, выставим сильный патрули, чтобы вовремя узнать о возможной погоне. Переведём дух, а потом уже будем думать, что и как делать. В зависимости от того, как поведут себя русские в самое ближайшее время.
Анзор кивнул.
На том и порешили. Наскоро собрав немудрящие пожитки, мы осторожно, чтобы противник сразу не догадался, покинули позиции. Мы даже разожгли цепочку костров перед деревней, якобы готовясь к ночной обороне. Но из леса пока не стреляли, одинокие казачьи разъезды гарцевали в отдалении, но не решались на повторную атаку. Убедившись, что противник пока не разгадал нашего манёвра, мы потихоньку покинули деревню. Всего, кроме меня и князя, с нами ушло не больше полусотни воинов. Остальные полегли на том поле… Я обернулся, уходя, бросил последний взгляд на этот местный аналог Фермопил  с той лишь разницей, что мои «спартанцы» пока ещё не все сложили головы… Но кто знает, что день грядущий мне готовит?

Мы шли горными тропами в быстро сгущающейся темноте. Наши уорки знали эти места, как свои пять пальцев, и потому мы продвигались достаточно быстро. Примерно через пару часов такого гона один из воинов что-то вскрикнул и показал рукой назад. Мы остановились и повернули головы: на том месте, где примерно должна была находиться покинутая нами деревня, поднималось зарево… Враг захватил ей. Но какой ценой! Я увидел, как у Анзора сами собой сжались кулаки, но он собрался, просто стоял и смотрел, как пламя пожирает последнюю память о земле предков. Возможно, в этот момент он представлял себе, как спустится с гор и расквитается с осквернителями отеческих могил. Но я-то знал, что этого не будет. Что история этого народа уже сделала свой поворот в сторону, нужную совсем другим людям.
Я положил руку ему на плечо.
— Идём, брат. Не время смотреть назад. Впереди большие заботы. Нам нужно спасти тех, кого ещё спасти можно.
Он кивнул, слегка тряхнул плечом, сбрасывая мою руку, двинулся вперёд. Я подобрался. Со всеми совместными похождениями я как-то забыл, с кем дело имею. Князь всё-таки всегда останется князем. На троне или в изгнании.
Мы шли в кромешной темноте ещё часа два. Мои сопровождающие двигались в лесу, словно тени. Ни ветка не шелохнётся, ни сук под ногой на скрипнет. Я даже как-то позавидовал такой сноровке. О чём-то подобном рассказывал мне один коллега, которому пришлось по долгу службы побывать в Новом Свете и близко познакомиться с американскими индейцами. Тогда, слушая его рассказы об удивительных умениях краснокожих следопытов, я, признаюсь, иногда скептически улыбался, чем очень его злил, и он топил свою тихую ярость в стакане с виски. А теперь мне представляется, что он не рассказал и сотой толики правды. И мои сопровождающие тому явное подтверждение. Вот клянусь на Библии, если вернусь на Остров живым, найду его и принесу самые искренние извинения.
Наконец где-то в глубине леса забрезжили отблески света, неяркие, похожие на сияние полян, где пляшут эльфы, если верить сказкам. Деревья неожиданно расступились, и мы оказались на большой поляне, где в глубоких ямах горело несколько костров, над огнём, в больших котлах, готовилась похлёбка, над которой колдовали женщины. Лица их были закрыты, так как они находились в обществе пусть и знакомых, но всё-таки мужчин. Ребятишки подтаскивали хворост, ломали его и подбрасывали в огонь. Те из мужчин, что не несли караул, занимались ремонтом оружия и правкой клинков.
Только войдя на поляну, я обнаружил, что здесь разместились и несколько землянок, опознать которые можно было только по поросшим травой холмикам. Настолько качественно черкесы сумели замаскировать свои жилища. Зайди я на поляну в одиночестве и в другой ситуации, вряд ли вот так сразу бы сумел обнаружить эти землянки. Я обернулся к Анзору, идущему за мной след в след.
— Вы давно подготовили это место к возможному отступлению?
Тот усмехнулся.
— Это делали ещё наши отцы, едва началась война с русскими. Всегда нужно думать, что может всё пойти не так, как хочется. А иногда и ещё хуже. Вот как сегодня, например.
— Вы часто пользовались этим местом?
— Слава Аллаху, пока ещё не приходилось. Но мы постоянно поддерживаем Убежище в порядке, обновляем запасы провизии и оружия, вырубаем высохший лес, делаем новые насаждения колючих кустарников на опасных проходах. И постоянно здесь дежурят несколько воинов, охраняя это место.
Я поразился. Мне всегда казалось, что примитивные народы живут одним днём! Мол, день прошёл — и слава Богу! А здесь на лицо такая глубина стратегического планирования, столько прозорливости… Есть чему поучиться даже британскому Парламенту. Да только, похоже, как раз их-то учить бесполезно. Посудите сами: выиграли у русских Крымскую компанию и не сумели воспользоваться её плодами. Лишённая флота Россия по-прежнему контролирует Черноморское побережье, и мало кто решается приблизиться к её берегам. Сунулись на Кавказ и вынуждены здесь действовать чужими руками. Это какое-то безумие!
А маленький народец, ведомый поместными князьками, умудряется тысячелетиями терроризировать разные страны, планировать компании на глубину нескольких лет, изобретает самые эффективные в этом мире приёмы пешего и конного боя, повторить которые не могут «лучшие» армии мира.
Мы прошли на поляну, и здесь наш небольшой отряд разошёлся по кострам своих семейств, у кого они были. Остальных приютили кунаки. Я и Анзор подошли к костру, где над котлом, источающим аппетитнейшие запахи, колдовала Гиснур, а малыш Анис ворошил длинной веткой дрова в костре. При виде нас он вскочил и бросился к отцу, который поднял его и крепко прижал к своей груди. Гиснур бросила на меня мимолётный взгляд, слегка поклонилась Анзору. Тот махнул мне рукой, садись, мол.
Мы опустились на скрученные циновки возле костра, Анис принёс нам по глиняной чашке с каки-то тёмным ароматным напитком. Я вопросительно посмотрел на князя. Он усмехнулся.
— Пей, не бойся. Это тебя взбодрит.
Я осторожно пригубил сомнительное пойло… Глотнул, задумался… По горлу, потом по груди пробежала приятная тёплая волна, ухнула куда-то в желудок и разлилась по животу живительным теплом. Я судорожно глотнул.
Хрипло произнёс:
— Что это за чудо?
Анзор рассмеялся.
— У вас там, в твоей стране, вообще ничего не смыслят в травах, Виктор Мак-Кинли? Это же отвар шиповника, ну, и ещё пара-тройка трав. Моя Гиснур — мастерица делать такие напитки. Сейчас ты взбодришься, отдохнёшь с дороги, а потом будешь спать глубоким, спокойным сном. У нас был тяжёлый день, брат.
Я глотнул ещё шиповника, почмокал губами на горский манер, выражая удовольствие, даже закатил глаза в блаженстве. А Анзор спросил:
— Вот скажи мне, Виктор Мак-Кинли, твоя страна большая?
Я призадумался… Если сказать правду, то Остров вряд ли будет по площади больше Кабарды. Но во мне взыграла кровь истинного сына туманного Альбиона и я вдруг неожиданно для себя высокомерно сказал:
— Над Британской империей никогда не заходит солнце, друг мой.
Анзор глубоко задумался, прихлёбывая из крынки. Я молча ждал продолжения. Наконец он встряхнулся, повёл головой, разминая шею, и сказал радостно:
— Тогда я понял! Российская Империя — очень маленькая страна. Иначе зачем ей наши земли? Им, наверное, негде жить, негде пасти скот и сеять пшеницу?
Я аж поперхнулся отваром, закашлялся, утирая рот рукавом. Анзор гулко хлопнул меня по спине. Спазм прошёл, меня отпустило, и я сипло выговорил:
— Позволь не согласиться с тобой, мой друг… Россия — громадная страна, которая простирается от Балтийского моря до Тихого океана.
Князь отстранился с неподдельным изумлением.
— Ты это точно знаешь?
Я горько усмехнулся.
— Кому и знать, если не мне, князь…
Анзор снова впал в прострацию, в глазах его плясали бесенятами отблески костра. Наконец он поднял голову и спросил, глядя мне прямо в глаза:
— Тогда зачем?
— Что — зачем?
— Вся эта война? Мы столетиями жили с русскими в мире, как добрые соседи, и вдруг они как с цепи сорвались!
Я чертыхнулся про себя…Опять та же песня! Ну как объяснить этому малому с незамутнённой совестью и незапятнанной честью, что такое Большая Политика? Что не всегда люди захватывают то, что им действительно нужно для жизни? Что такое геополитические интересы? Колонии? Международные пакты? Эти горцы не берут от природы больше того, что им действительно нужно. Не захватывают те земли, которые не смогут обработать. Не дают в обиду своих, но и не порабощают других ради сиюминутной выгоды. Они ещё не испорчены тем, что называется у нас «цивилизацией».
И я решил перевести разговор на другую тему. Глянув на пояс Аниса, я спросил его:
— Тебе нравится твой кинжал?
Мальчик серьёзно кивнул.
— Ты с ним никогда не расстаёшься?
Он помотал головой, а ответил за него Анзор.
— С тех пор, как ты сделал ему этот царский подарок, он носит его, не снимая. Могу я спросить тебя, брат, откуда попало к тебе такое чудо?
Я отставил пустую плошку, достал из кармана платок, вытер рот и руки.
— Конечно. мне его подарил один добрый человек в далёком городе Дамаске. Это в Сирии, далеко на юг отсюда.
Анзор кивнул.
— Я знаю, не настолько же мы дикари. Время от времени к нам попадает подобное оружие. Такой кинжал, к примеру, стоит пары десятков коней, потому я и назвал твой жест царским подарком. А сабля из такого металла достойна табуна лошадей или пары деревень.
Я призадумался. Я знал, что булатное оружие стоит дорого, но что оно настолько ценится горцами. Анзор, между тем, продолжал.
— У русских тоже попадаются такие изделия. Например, шашкой из такой стали иногда опоясываются казачьи пластуны. Она настолько прочна и вместе с тем гибка, что в качестве пояса под буркой совершенно незаметна. Отличительная особенность этого металла — фиолетовые разводы по клинку. Вот, посмотри.
Он взял у Аниса стилет и протянул мне. Я поднёс его к свету костра и действительно разглядел на сияющем клинке странный фиолетовый узор. Вернув кинжал Анису, спросил Анзора:
— А что, казачьи атаманы настолько богаты, что могут покупать шашки в Дамаске?
Анзор рассмеялся, покачал головой:
— Нет, конечно! Русские научились делать свой булат. Далеко на Востоке России есть горы, которые они называют Каменным Поясом. И есть там поселение, где делают русский булат, ничем не уступающий качеством товарам из Дамаска. И часто такие клинки покупают военные. Пару раз мы видели у казаков булат… Но нам никогда не удавалось захватить ни одной такой сабли. Зато мы видели, как они рубят…
Анзор опять задумался, а я переваривал услышанное. Русский булат… Наверняка, кто-то у нас про это слышал, но для меня это стало откровением. Лапотная Россия — и булатные клинки… Чудны дела твои, Господи! Сколько же ещё сюрпризов таит эта шкатулка Пандоры под названием Россия?
Анзор поднялся, потянул меня за собой.
— Пойдём спать. Завтра трудный день. Нужно отдохнуть.
И только тут я понял, что смертельно устал…

Утром меня разбудил посыльный от Анзора:
— Господин, князь просит вас к себе.
Я споро поднялся, плеснул в лицо воды из кувшина, стоявшего у изголовья и вылез из землянки. Лагерь уже не спал, каждый, как это и принято у черкесов, занимался своим делом. Женщины варили мясную похлёбку на обед, мужчины заготавливали дрова и правили сабли после вчерашнего боя, проверяли оружие и боеприпасы, дети помогали и тем, и другим.
Я прошёл за горцем почти через весь лагерь и на северное его оконечности встретился с князем. Тот стоял в окружении ближайших кунаков, о чём-то шёл оживлённый спор. При виде меня все замолчали. Я вопросительно поднял брови. Анзор шагнул ко мне, пожал руку:
— Нам нужен твой совет, Виктор Мак-Кинли.
Я подобрался, ответил на рукопожатие.
— Чем могу, тем помогу, князь.
Анзор кивнул головой в сторону близкого леса.
— Час назад вернулись разведчики. Они дошли почти до самой деревни, не встретив врага. Деревня сожжена дотла, сожжены поля и огороды. Но не это главное, чего-то подобного мы и ожидали. Хуже другое: к солдатам подошло подкрепление, и, похоже, они готовятся нас преследовать.
Моему удивлению не было предела.
— Но ты же сам говорил, Анзор, что они не полезут в лес или горы? Они не умеют воевать в таких условиях, тем более, что в лесу им нечего рассчитывать на поддержку казацкой конницы. Тогда на что они надеются?
Анзор сказал, как выдохнул: 
— Русские егеря…
Я расхохотался.
— Нонсенс! Последний егерский полк, если мне не изменяет память, был расформирован по указу русского царя в 1856 году. И откуда взяться егерям здесь?
Теперь уже расхохотался князь:
— Ты странно мыслишь, брат! Расформировали? Да! Но куда делись сами егеря? Исчезли? Их съели на обед горные волки? Нет, брат, солдат просто переименовали в штатную пехоту! А учитывая общее количество егерей, даже с учётом расформирования некоторых егерских частей в каждом обычном полку по одному-два егеря наверняка найдётся. А здесь, на Кавказе, воевали даже целых два специальных егерских полка. Их просто переименовали из егерских в гренадёрские . И они никуда не делись.
Теперь уже задумался я. Егеря — это уже серьёзно. Насколько я помнил, в России подразделения егерей, собранные из профессиональных охотников, были впервые созданы при князе Румянцеве. Он отметил пользу от охотников во время Семилетней войны в Пруссии, во время битвы под Кольбергом. Князь сформировал первый егерский батальон в 1761 году, почти сто лет назад. Назывался он по-другому, но по роду деятельности полностью соответствовал егерскому подразделению.
Егеря несли максимально облегчённое снаряжение: штык вместо шпаги, вместо тяжёлых гренадёрских сумок — лёгкие мушкетёрские, со шляп спороли галуны, плащи оставляли по желанию. У каждого егеря был походный мешок с трёхдневным запасом продовольствия. Кроме основной деятельности: разведки, засады, преследование в лесах или горах — егеря ещё и поддерживали лёгкую пехоту.
Впервые по своему назначению егеря были применены во время Финляндской компании 1763-1764 годов, когда понадобилось действовать в условиях многочисленных озёр, приморских скал и густых лесов. Это произошло по инициативе графа Панина и возымело огромный успех. На Кавказе Румянцев всегда бросал егерские полки вместе с лёгкой кавалерией. Так, благодаря егерям, в русской армии зародился новый боевой порядок.
И вот теперь, как оказалось, они пришли и сюда. Следовательно, для них обнаружить наш лагерь — всего лишь дело времени. Дела-а…
И тут я понял, что судьба сама даёт мне шанс выполнить задание правительства с наибольшей эффективностью и минимальными затратами! Черкесам оставили единственный выход: бежать. Или умереть.
Я, конечно, понимаю, что смерть для горца не великое препятствие к достижению цели. Главное, чтобы не позорная и не бесполезная. Но лично я не собирался погибать в этих диких горах, у меня на жизнь были свои планы, и я не собирался с ними расставаться.
И я обратился к Анзору:
— Выслушай меня, князь… Война уже проиграна. Речь идёт уже не о победе над русскими или просто поражении. Сейчас стоит вопрос выживания твоего народа, твоих воинов, ваших жён, детей. Русские не остановятся не перед чем, они истребляют вас, ваши деревни, поля, нивы. Они уничтожают всё, что создано вами. Конечно, можно смириться, как это сделали нохча, дагестанцы… Можно биться и погибнуть, как это случилось в Восточной Кабарде. А можно и спасти свой народ, не унизив его поражением.
Не думаю, что меня все поняли, но гнетущее молчание лучше всего отражало общее состояние. И хотя с неба вовсю светило яркое утреннее июньское солнце, мне на секунду показалось, что на горизонте начинают сгущаться тучи.
Спустя какое-то время, показавшееся мне вечностью, раздался тихий голос Анзора:
— Что ты имеешь в виду, говоря о победе без победы?
Я облегчённо выдохнул. До сего мгновения всё висело на волоске или, если хотите, балансировало на острие дамасского кинжала. И, сделав паузу, я проговорил, как пролаял:
— Князь, тебе нужно уводить свой народ в Османскую империю. Они готовы принять вас, я знаю. Выбор тяжёл, но не тяжелее, чем наблюдать со стороны гибель своего народа.
Анзор тяжело задумался. Задумались и те их его спутников, кто понимал наш разговор. Наконец, князь разлепил губы и мрачно произнёс:
— У нас есть пословица: «Если один и тот же мужчина обманет тебя трижды — ты глуп, если в одну и ту же яму упадёшь три раза — ты слеп». Я не хочу быть ни слепым, ни глупым. Это может дорого обойтись моим людям. На мне ответственность за мой народ. Сегодня вечером мы соберём Совет, где обсудим твоё предложение. А ты подумай, как осуществить твой план на тот случай, если мы вдруг решим идти к османам.
Я сдержанно кивнул и отошёл прочь.

Я сидел у нашего костра и с удовольствием доедал вчерашнюю похлёбку. Она уже немного перестояла на углях в ожидании, но от этого не потеряла своего изумительного вкуса. Гиснур и Аниса не было видно, они с остальными женщинами отправились к ручью, натирать песком котлы, очищая их от копоти. Впереди было приготовление обеда и ужина, мужчины уже принесли добычу, которая за ночь попала с силки. Охотиться с огнестрельным оружием не стали, боясь обнаружить место стоянки.
Охотники сноровисто потрошили дичь, передавая её хозяйкам, которые тут же бросали её в начищенные котлы. Из леса вернулись караульные, их только что сменили. Отложив в сторону глиняную миску, я тщательно сполоснул ложку водой из фляги и, вытерев чистой тряпицей, обернул её в холстину и засунул за голенище сапога. Я завтраком было покончено. Теперь оставалось лишь проверить упряжь, осмотреть копыта лошади, которой, при удачном раскладе дел на вечернем Совете, предстояло одолеть путь до Туапсе по второму разу.
Я проверял подпругу, когда в лагере вдруг возник и стал шириться какой-то шум… Я оглянулся: в центре лагеря возникла какая-то нездоровая суматоха. Бросив упряжь, я понёсся туда и уже приблизившись на несколько ярдов услышал панические крики: «Русские, русские идут!».
Из толпы вырвался Тугуз, я схватил его за рукав черкески.
— Что случилось?
— Дальние дозоры заметили передовые разъезды русских. Они на подходе к нашему лесу.
Я оторопел.
Конечно, трудно было ожидать, что тот командир, что овладел деревней, станет неделю-другую почивать на лаврах, но то, что русские немедленно снимутся с лагеря и пустятся в погоню, меня просто изумило!
А то, что они так быстро преодолели путь от деревни до нашего леса, меня насторожило ещё больше. Либо с ними действительно идут егеря, либо… Этот вариант был самым неприятным, хотя и самым невероятным.
— Где князь? — спросил я Тугуз, а ответил Анзор.
— Я здесь.
— Как они могли так быстро вычислить наше местоположение? У них действительно есть следопыты?
Анзор горько усмехнулся.
— Всё гораздо проще, друг. Это у нас оказался предатель. Самид, он из нохча… Мы подобрали его пару лет назад, он был в набеге, и свои его бросили. Мы выходили его, дали ему дом, женщину, землю… А он так отплатил нам за добро.
«Не делай добра — не получишь зла» — вспомнилась мне почему-то старая пословица. Воистину, народная мудрость всегда являлась подспорьем в принятии решений умными людьми. Кстати, предательство и было тем самым наименее приятным «вторым» вариантом, о котором я говорил выше.
— И что теперь?
Анзор гордо вскинулся:
— Мы дадим им бой. Мои разведчики говорят, что их немного, видимо, пока решили только провести разведку. Мы устроим им засаду в лесу. Выиграем время. А потом уже будем думать, как осуществить твой план.
— А Совет?
— Нет времени для советов. Пора принимать правильные решения. Ты с нами?
— Конечно, — я показал на пистолеты у меня за поясом. — Разве может быть иначе?
Анзор хлопнул меня по плечу.
— Тогда вперёд, выступаем через пять минут.

Засада была организована по всем правилам военного искусства. Единственная тропа к Убежищу пролегали по лощине, поросшей по бокам достаточно густым подлеском. Эти самые бока возвышались над тропой на полтора десятка футов. Справа и слева обойти тропу не представлялось возможным, лес там был весьма густ не только для казачьей конницы, но даже и для пехоты. Это принималось во внимание черкесами, когда их отцы задумывали это потайное место.
А с высоты всё прилегающее пространство просматривалось и простреливалось великолепно.
Черкесы заняли позиции на возвышении, взяв на прицел тропу. Справа и слева залегло не менее сотни уорков, своих лошадей они оставили, как обычно, в стороне под присмотром пары караульных. Приближался полдень, солнце уже палило нещадно, но в лесной тени было довольно прохладно.
Мы лежали, зарывшись в изумрудный мох, над головой раскачивались листья папоротника, кружились какие-то мошки, издавая противный зуд. Но никто не смел шелохнуться, все понимали, что у врага есть не менее чуткие ко всем посторонним шумам разведчики, которые смогут в любое мгновение предупредить основные силы о засаде. А мы не хотели выпускать мышку из мышеловки.

…Т всё-таки момент, когда русские ступили на тропу, я пропустил! Первых солдат я заметил, когда они уже были на расстоянии ярдов в сто от меня. Дистанция большая, и у меня было время разглядеть, с кем же нам придётся иметь дело в этот раз.
Это, несомненно, были гренадёры, так теперь принято называть бывшие егерские полки. Облегчённая кожаная сбруя, походный мешок за спиной, штыки в ножнах. Отличные винтовки. А самое главное, как они ступали!
Этому шагу могла бы позавидовать кошка, с такой грацией эти здоровенные мужики ставили стопы! Мягко, практически бесшумно и в тоже время быстро они продвигались по тропе в колонне по двое. Первые две пары внимательно осматривали склоны, остальные просто были на марше, но даже со стороны было видно, что их тела в постоянной готовности принять схватку. Глаза, обегающие округу, внимательные и жёсткие, ствол длинного ружья постоянно ищет цель. За парой десятков этих «лесных убийц» следовали обыкновенные солдаты, зелёные камзолы, белые бриджи, высокие сапоги. Обычные номерные полки, мы с ними уже имели дело вчера. Но на удивление свежие, непохоже, что они вчера только прошли через тот ад, что им устроили соплеменники Анзора. Или русские действительно получили подкрепление? Тогда нам действительно кроме как уходить за море вариантов не остаётся. Хотя, тут как раз русские играют мне на руку.
Солдаты, тем временем, уже втянулись на открытое время полностью. В арьергарде их небольшого отряда также двигались егеря, охраняя тылы. И когда отряд оказался точно посередине лощины, с её гребней раздался дружный залп!
Все черкесы имели по паре заряженных ружей,  поэтому второй залп последовал за первым практически через несколько секунд!
Внизу, в лощине царил сущий ад! Крики боли и ужаса, ответные беспорядочные выстрелы…
Черкесы успели спустить курки пистолетов и теперь выхватывали шашки, бросаясь вниз по склону. Я тоже выстрелил в здоровенного солдата, который ошалело выискивал цель безумными глазами, и, перехватив поудобнее черкесскую саблю, которую мне перед походом торжественно вручил Анзор, бросился вниз по крутому склону.
Склон, действительно, был весьма крут, и пару раз я чуть было не подвернул ногу, что стало бы для меня катастрофой, но Господь был милостив ко мне, и я достиг тропы в целости и сохранности. А дальше начался настоящий Апокалипсис…
Я схлестнулся клинками с каким-то офицером, по пути отбив удар штыком русского солдата. Приняв удар русской сабли на гарду, я отвёл его, возблагодарив Анзора, что он дал мне не черкесскую шашку, а саблю из трофеев. Черкесские клинки гарды вообще не имеют, они не приспособлены для фехтования.
Русский провёл параду прим и попытался нанести мне режущий  удар в плечо, но я успел ускользнуть и, в ответ, провёл выпад в нижний сектор. Теперь уже он из второй позиции маховым ударом парировал мой клинок, одновременно круговым движением отводя мой руку в сторону и второй рукой доставая кинжал из ножен. У меня кинжала не было…
Я сдёрнул камзол с плеч и намотал его на левую руку, чтобы использовать в качестве щита, отступил на шаг.
— Англичанин? — спросил противник на моём языке и криво усмехнулся.
Я кивнул.
— Да, сэр… С кем имею честь?
— Да не имаешь ты чести, собака шелудивая, — брезгливо бросил мой противник и вдруг без подготовки провёл серию атак сверху вниз, которые я едва успевал отражать. Сияющая сталь стояла у меня перед глазами сплошной стеной, и не было в ней прорехи, как и не было мне спасения от этого неумолимого ливня ударов. Я принял пару на руку в камзоле, ощутив, как она сразу онемела. Кинжал я тоже пару раз сумел отбить, но тут что-то обожгло мне левые рёбра! По боку потекло нечто горячее, но некогда было на это отвлекаться. Я видел только его глаза, холодные, как сталь его клинка, и столь же безжалостные.
После пары ложных выпадов, на которые я не купился, он изменил тактику. Сабля в его руке завращалась с изумительной скоростью, сыпался град ударов с самых разных сторон, они были столь стремительны, что, казалось, я бьюсь не с русским офицером, а с многоруким Шивой, у которого в каждой руке зажато по сияющему клинку. И когда я уже подумал, что встреча если не с Шивой, то с моим Господом Богом неминуема, и рука моя стала вялой, а под камзолом, казалось, образовался сплошной синяк, вдруг всё закончилось!
Я ещё успел провести длинный выпад, отчаянный, выпад последней надежды, но он провалился в пустоту… Я по инерции сделал несколько шагов вперёд… чуть не упал, опёрся на свой клинок, как на трость и огляделся почти невидящим взором…
Русский офицер лежал передо мной на спине, остекленевшие глаза его смотрели в полуденное небо. На вид ему било лет сорок, он был даже в смерти по-своему красив, красив той мужественной красотой, которая свойственна людям поистине бесстрашным, способным на настоящие геройства, без этой выспренной показухи. Сабля изумительной работы валялась рядом, рука в белой лайковой перчатке судорожно сжимала камзол на груди, из-под неё растекалось тёмное пятно. Но я же точно знал, что не достал его!
— Он бы убил тебя, не сомневайся, — раздался знакомый голос из-за спины. Я устало обернулся: в руках у Анзора ещё дымился пистолет. Я сглотнул, вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Устало опустился на песок дороги. Огляделся.
Повсюду были тела. Как я понял, бой кончился гораздо раньше, да что там бой: то, что случилось, было избиением. На моих глазах горцы добивали тех из солдат, что каким-то чудом не погиб сразу.
— Нам не нужно, чтобы кто-то вернулся и рассказал, что здесь произошло, и где мы расположились, — словно бы оправдываясь, пробормотал князь. Я умом понимал, что он прав, но картина избиения, стоящая перед моими глазами, заставила мой желудок содрогнуться, и я, согнувшись две погибели, изрыгнул в мокрый от крови песок тропы утренний завтрак. Спазмы душили меня ещё некоторое время, потом Анзор протянул мне флягу. Я сделал пару глотков… Отпустило. Я поднялся.
— Ты храбро сражался, я всё видел. Он, — Анзор кивнул на тело офицера, — был бы достойным противником любому из моих воинов. Настоящий тигр. Он хорошо умер. Как настоящий уорк.
В его устах это была высшая похвала.

В лагерь мы вернулись с большими трофеями. Много оружия, боеприпасов, клинки, даже походные аптечки, которые очень пригодились нашим воинам, тоже немало пострадавшим в той схватке. Хотя, конечно, наши потери были неизмеримо меньше.
Тела русских горцы закопали поблизости от тропы, могилу присыпали камнями, чтобы дикие животные не раскопали её и не осквернили останки. По моей просьбе на холме водрузили небольшой самодельный крест. Офицера похоронили отдельно, я долго стоял над безымянным холмиком в тяжких раздумьях. Ещё никогда в своей жизни я не был так близок к смерти, как сегодня. И это наводило на совсем не весёлые мысли.

В этот раз не было ни пира, ни тостов. Женщины просто обрадовались возвращению мужей целыми и относительно невредимыми, детишки держали отцов за руки, старики смотрели на всё это слезящимися глазами. Все понимали, что это всего лишь временный успех, который совершенно не решает вопросов, которые поставила суровая действительность перед этим гордым и отважным народом. Конечно, некоторое время русские не осмелятся сунуться сюда, в горы. Исчезновение целого отряда, да ещё укомплектованного егерями, не могло остаться без ответа. Но вот так просто соваться в леса русские теперь не станут. Им понадобится какое-то время на тщательную разведку, или же они станут выжидать, когда голод заставит адыгов спуститься на равнины. Ведь рано или поздно, но запасы закончатся. Наше сидение в Убежище мало чем отличается от нахождения в крепости во время осады. И здесь время играет на руку врагу.
Когда все успокоились, Анзор собрал всех мужчин в центре лагеря на Совет. Точнее говоря, Советом там и не пахло, князь просто изложил реальное положение дел и ознакомил с моим предложением.
— Братья, нас осталось мало. Такими силами мы не сможем сдерживать натиск русских. Скоро закончатся наши запасы, деревни наши сожжены, поля уничтожены, урожая в этом году не будет. Мой брат и друг нашего народа, неоднократно доказывавший свою дружбу не на словах, а на деле, Виктор Мак-Кинли предлагает нам сесть на корабли и отправиться в Османскую империю. Турки обещают предоставить нам убежище, только так мы сможем сохранить наш народ, вырастить наших детей, достойно похоронить наших стариков. А потом, когда мы отдохнём и наберёмся сил, мы вышвырнем русских с наших земель, как это бывало уже не раз. Что скажете, братья?
Ответом была глухая тишина. Но я уже знал, что выиграл эту схватку.


Глава 2. Вниз

Нет ничего худшего,
чем блуждать в чужих краях.
Гомер

Выезжать мы собирались с утра. Учитывая, что до Туапсе от нашей стоянки было чуть больше одного дневного конного перехода, мы рассчитывали прибыть в посёлок завтра к обеду. То есть, на всю экспедицию предполагалось чуть больше трёх суток.
Мы с Анзором всё обсудили достаточно тщательно, казалось, были учтены все нюансы предполагаемой эвакуации. Но нельзя было забывать, что с нами были не только уорки, но и крестьяне, и если пшитли и унауты были полностью подвластны князю, то оги  имели право высказывать своё мнение. Хотя, конечно, вопрос, кто с ними станет считаться в такой ситуации, да и станут ли они возражать, когда дилемма стоит перед ними наивозможно простая: остаться и погибнуть или уехать, пусть и без своего крестьянского скарба, но сохранить жизни и семьи.
Пятеро уорков были готовы выступить в любую минуту. А я всё сомневался. Несмотря на то, что происходящее сегодня полностью укладывалось в канву моего задания, полученного в Екатеринодаре, у меня всё же были небезосновательные сомнения по поводу того, насколько верно я поступаю. Этот народ… Я с ним как бы сросся за эти недели, он если и не стал для меня родным, что противоестественно для человека моего круга и образа жизни, да и профессии, чего уж там говорить, но, по крайней мере, я чувствовал ответственность за его будущее.
Анзор заметил мои сомнения и тихо произнёс:
— Русские не оставили нам выбора. От шапсугов пришла весть, что натухайцы пошли на переговоры с русскими. Но ни мы, абадзехи, ни народ шапсугов никогда не покоримся русскому царю. Мы скорее умрём на нашей земле или уйдём, сохранив память предков, чем станем подвластными русской короне. Шапсуги обещали обеспечить вам безопасный проход через их земли до самого Туапсе. А потом прикрывать наш общий отход.
Я слегка удивился:
— Но мы же в прошлый раз уже проезжали через земли шапсугов, и нам никто не чинил препятствий.
— Тогда ещё не было открытой войны. Посланец шапсугов говорит, что русские двинулись в наступление по всей линии границы, от Екатеринодара до Лабинска. Они постепенно выдавливают черкесов в горы и на юг. И одновременно предлагают перейти в русское подданство.
— Так вот почему на деревню было совершено нападение, — пробормотал я. — Это не была карательная экспедиция, это — планомерная войсковая операция. Началось…
Я оглянулся. Все пятеро воинов уже сидели в сёдлах, дело было только за мной. Я обернулся к князю, он пристально смотрел мне в глаза. Что-то вскипело во мне, я шагнул к нему и крепко обнял за плечи по местному обычаю:
— Верь мне, Анзор, сын Дауда, я выполню твоё поручение точно и в срок. Вы, главное, тут держитесь. И у нас всё получится.
— Я верю тебе, Виктор Мак-Кинли, — Азор отстранился от меня, оглядел с головы до ног. — Ты — вылитый адыг, брат. Только волосы светлые…
Действительно, поскольку одежда моя за все эти перипетии износилась до не;льзя, и князь подарил мне серую черкеску, а мастер пошил настоящие чуваки, которые действительно оказались гораздо удобнее моих кавалерийских сапог. Единственное, что я оставил, так это мой хитрый пояс со множеством тайников, которые продолжали хранить приятные и полезные вещи для меня и не всегда приятные неожиданности для врагов.
За поясом у меня был добрый черкесский кинжал и пара заряженных пистолетов, винтовку я брать не стал, громоздко, да и вряд ли понадобится в дороге. А вот черкесскую шашку прихватил, она была в ножнах, за спиной, я сам придумал такое крепление и сделал его из запасной упряжи. Видел такое у некоторых народов, очень эффективно. Глядя на мои упражнения, черкесы хмыкали, но слова против не сказали.
Провизии взяли на день пути с расчётом, если что, прикупить на обратную дорогу в Туапсе. А вот овса прихватили, кто знает, как там сложится, а кони должны быть сыты.
Я вскочил в седло, Тугуз что-то крикнул гортанно, и мы двинулись к выходу из лагеря. В последний момент я увидел, как ко мне со слезами на глазах спешит Анис, и мне даже показалось, что издалека за мной наблюдает Гиснур, отставив на мгновение свои домашние заботы… Но может быть, это была только игра моего воображения. Мы выехали на тропу, ведущую на запад, к морю, и лагерь скрылся из глаз.
Мы ехали цугом , разведку пока вперёд не посылали пока. Русских тут быть не должно было, а на слово шапсугов, по уверениям Анзора, можно было полагаться. Тугуз ехал справа от меня, всё время внимательно поглядывая по сторонам. Молчали. Но мне не давал покоя один вопрос, и я решился задать его моему сопровождающему.
— Скажи мне, Тугуз, а отчего Анзор так привечает тебя, выделяет изо всех остальных уорков? Я пока плохо понимаю вашу иерархию, но может быть, ты мне что-то разъяснишь? Ты его заместитель или как там это у вас называется?
Тугуз рассмеялся, со стороны это зазвучало так, словно корни дерева заскрипели между каменьями скал.
— Нет, чужестранец. У нас нет «заместителей» или «предводителей». Над нами власть князя, остальные повинуются и занимают места по своему умению и разумению. А я просто тума . Моим отцом был князь Дауд, а мать из свободных крестьян. По нашим законам я не имею никаких княжеских привилегий, но являюсь Анзору кровным братом.
Я присвистнул.
Я уже знал, что у черкесов довольно сложное сословное деление. Так, Анзор именовался мной князем, а на самом деле был узде;нем, удельным властителем нескольких деревень. В своих деревнях он был безраздельным владыкой, но в случае необходимости мог быть привлечён со своим ополчением — уорками — в войско настоящего князя. Было и ещё множество условностей в отношениях с крестьянами, с соседями, в управлении родами и войсками… Но у меня было слишком мало времени вникать в это достаточно глубоко. На данный момент, я понял только, что исключительно по материнской линии Тугуз не равен Анзору. Но то, что между ними существует настоящая братская любовь, я отметил давно. И не ошибся.
Мы ехали неспеша, тридцать миль — один переход для всадника — мы могли бы преодолеть за день, но нам нужно было оказаться в Туапсе заутро, поэтому спешить не стоило. А пока Тугуз рассказывал мне историю народа шапсугов, по землям которого мы сейчас путешествовали.
Шапсуги, как и другие черкесские народы, проживали в высокогорье вдоль побережья Чёрного моря. В отличие от адыгов, например, у них уже была, в нашем понимании, местная аристократия, знать — главы сообществ, отдельных аулов. Местные князья занимались работорговлей, набегами, грабежом, а крестьяне обрабатывали землю и жили своим хозяйством. В обществе шапсугов впервые появились признаки настоящего феодализма. Именно это привело к тому, что отношения между аристократией и крестьянами, рабами со временем ухудшились. Крестьяне восстали, в этом восстании именно шапсуги были тем ядром, к которому потянулись недовольные из остальных народов.
А началось вс с того, что один из шапсугских аристократических родов — Шаулуковы, владения которых простирались на Верхнюю и Южную Шапсугии, обидели купцов, находящихся под покровительством одного из крестьянских родов. В ответ крестьяне оскорбили мать одного из князей Шереткуловых и даже избили кое-кого из их семейства. Таковы вот издержки демократии… Началось восстание, многие аристократы вынуждены были сбежать под защиту бжедугских князей. И уже оттуда их представители вместе с бжедугами отправились в Санкт-Петербург, просить помощи у русской императрицы Екатерины II супротив восставших смердов.
Екатерина II в помощи не отказала и направила на усмирение восстания из Екатеринодара три казачьих отряда с медной пушкой, залпы которой приводили крестьян в ужас. В результате произошла битва у реки Бзиюк, где крестьянское войско понесло огромные потери и было, по существу, разбито, но смерть в последний момент бжедугского князя Батыр-Гирея Хаджимуко переломила ход сражения.
Получилась, своего рода, ничья, которая оказалась в пользу крестьян. С той поры почти на тридцать лет у натухайцев, шапсугов и абадзехов аристократия практически утратила свои права. Они были первыми, но среди равных, без особых привилегий. Хотя для властных особ и сохранялись, как дань прошлому, некоторые поблажки. К примеру, если разбиралось одинаковое дело о краже лошади у крестьянина и аристократа, то крестьянину присуждался возврат его лошади и ещё двух, а владетелю — трёх лошадей в дополнение к украденной.
Отношения с османами у шапсугов были сложными. С одной стороны, шапсуги одними из первых на Кавказе приняли ислам, и османский паша постоянно засылал к ним имамов, которые пытались настроить шапсугов против Российской Империи. Именно принятие ислама и попытка распространять его среди соседних народов послужило причиной первого конфликта шапсугов с натухайцами.
Во время первых войн русских с османами, турецкие имамы неоднократно предпринимали попытки воссоединить кавказские народы и заставить их пойти на Екатеринодар и разрушить его, освободить Кубань от русских крепостей. Активно занимался этими вопросами ставленник османов, Хасан-Паша, но именно с шапсугами у него возникли серьёзные разногласия. Серьёзные настолько, что шапсуги сами напали на него и разбили его отряды, а Хасан-Паша был вынужден спасаться в османской тогда Анапе, где до этого был комендантом крепости, а затем и вовсе отплыл в Константинополь. Шапсуги отказались воевать с Россией, боясь потерять собственную независимость.
Всё изменилось после подписания Андрианопольского мира, когда Российская Империя, по плану генерала Георгия Эманнуэля, перешла от мирного покорения Черкесии к сугубо военным методам. В землях шапсугов активно строились укрепления — Георгие-Афипской и Новодмитриевское. Правда, просуществовали они недолго… Отдельные нападения черкесов на русские крепостицы и станицы со временем прекратились, и они перешли к партизанской тактике, которой придерживались и по настоящее время.
В эти годы шапсуга стали главными противниками Российской Империи и, в отличие от натухайцев, ни на какие переговоры с царским правительством идти не желали. Они даже вступили в союз с чеченским имамом Шамилем, но он не принёс им никакой пользы — Шамиль был разбит и почти сдался, а русские наглухо перекрыли сообщение в Восточным Кавказом. Таким образом, шапсуги остались, как и мои абадзехи, один на один с огромным и ненасытным «русским медведем».
Примерно такую историю рассказывал мне Тугуз, пока мы не остановились на отдых в тени огромного вяза. Вокруг были поросшие лесом горы, солнце стояло в зените, ветра почти не было, а с запада до нас доносились запахи далёкого пока ещё моря.
Мы дали отдыха лошадям, сами слегка перекусили. Впереди ещё была почти половина пути, стоило беречь силы свои и наших лошадей. Тем более, что обратный путь нам предстоит проделать гораздо быстрее.
У меня были определённые сомнения, сможем ли мы найти кораблей в достаточном количестве, чтобы переправить всех наших людей сразу, но Тугуз успокоил меня, сказав, что османы постоянно курсируют между Туапсе и свои побережьем, невольничий рынок налажен отлично, особенно теперь, когда русские не крейсируют вдоль береговой линии. Это меня немного успокоило, но всё-таки не принесло полного равновесия в мою душу. Я уже понял, что в этой варварской стране можно быть спокойным только тогда, когда какое-то предприятие зависит исключительно от тебя самого. А всё остальное — сплошное «слабое звено» в цепи событий.
Мы снова тронулись в путь, и поскольку дорога шла под уклоном, мы передвигались достаточно быстро. К вечеру мы остановились на высотке, откуда уже были видны редкие огни Туапсе. Я попытался сориентироваться, но понял, что почти не помню города, настолько там всё было скоротечно и почти не оставило следов в памяти. На ум приходили только покосившиеся лачуги с дырявыми крышами да петухи с курицами между домов.
Заночевали на открытом воздухе, укрывшись плащами и бурками. Стреноженные лошади, поев овса из мешков, теперь тихо паслись в стороне. Тугуз выставил часового и распределил караульные смены. Меня решили не трогать, поскольку пользы от меня в этом вопросе — ноль. Мне никогда не сравниться с горцами в умении слышать темноту ночи и подкрадываться в ней незаметно, так что не стоит и пробовать.
Поэтому я поужинал сушёным мясом, завернулся в свой шерстяной плащ и заснул глубоким спокойным сном.

При виде нас в своей лавке уважаемый Ахрам аж подскочил на месте, кадык на его тощей шее заходил вверх-вниз, и некоторое время он не мог вымолвить и слова. Видимо, торговец рыбой решил, что после того, что мы учинили на той ферме, путь нам в Туапсе заказан навсегда. Но он глубоко ошибался.
Я облокотился на прилавок, сгрёб в кулак ворот его засаленной, пропахшей рыбой рубахи и притянул к себе его лицо так, что жидкая его бородка оказалась в дюйме от лица моего.
— По здраву будь, добрый торговец, — начал я по-русски.— Не тянут ли карман тебе мои гинеи? Илим ты наивно думал, что за ту плату, что ты получил в прошлый раз, уже отработал долг передо мной?
— К-какой долг? — икнул Ахрам. Я рассмеялся.
— Я сдачу тогда не забрал, но ты можешь её взять себе, если окажешь нам ещё одну услугу.
Турок быстро-быстро закивал.
— Конечно, благородный господин… Всё, что угодно… Рыба вот свежая, есть табак, хлеб, девочки… Ахрам может по сходной цене подобрать вам рабыню…Она станет служить вам верой и правдой днём и ублажать ночью со всем тщанием, ручаюсь, мой господин…
Я поднял руку, прерывая этот словесный поток.
— Мне нужно несколько кораблей.
Ахрам замер.
— Какой товар собирается везти благородный господин и, главное, куда?
— Люди, любезный Ахрам, люди. Много людей.
Торговец рыбой замер. В голове его уже прокручивалась сумма комиссионных, которую он получит от капитанов за столь выгодный фрахт.
— И когда господину нужны корабли?
Я посчитал в уме, прикинул так, и этак…
— Через пять дней или через неделю, в крайнем случае. Это возможно?
Ахрам хитро прищурился, его и без того морщинистое, обветренное солёными ветрами лицо стало похоже на смятую рогожу.
— Для Ахрама в этом городке нет ничего невозможного. Всё зависит от того, что готов заплатить господин за такую скромную услугу.
Я расхохотался.
— Ладно, хитрец… Я, конечно, мог бы сказать, что и без того уже переплатил, но тут другое дело. Получишь ещё гинею, и на эти деньги сможешь спокойно переправиться в Османскую Империю и начать там своё дело. Идёт?
Ахрам быстро закивал, как китайский болванчик.
— Да-да, конечно, господин и так щедр к Ахраму. Ахрам знает, что скоро начнётся здесь большая война, придут русские и всё возьмут себе… Ахрам давно собирался бежать отсюда, и если господин окажет ему честь и позволит сесть на корабль, то Ахрам сделает всё, что господин пожелает.
Я выдохнул.
— Возьму тебя на бор, ладно уж, человеком больше, человеком меньше… Кораблю всё равно. Итак, что там про капитанов?
Ахрам взбодрился, даже как-то подтянулся.
— Сегодня в Туапсе три свободных фрахта…
— Но я видел в порту, у причала, не менее пяти судов…
Торговец рыбой замахал руками:
— Нет-нет, это торговцы, они пришли за легальным товаром. Те корабли, что вам нужны, в порт не заходит. От греха подальше капитаны притапливают их в устьях рек Туапсе или Паук, а получив фрахт, готовят к плаванию и поднимают со дна.
Я удивился.
— А для чего это?
— Чтобы их не обнаружили русские патрульные суда. Русские очень не любят работорговцев.
— Это я знаю. А где найти капитанов?
— Ахрам покажет. Только вам лучше со своими спутниками остановиться где-нибудь на окраине, наверняка кто-то ещё помнит ту бойню на ферме, разговоры до сих пор ходят по городу.
— И что говорят?
— Да разное… У нас тут, конечно, привыкли к дракам, но столь дерзкое нападение и столько трупов за раз… Этого много даже для такой дыры, чтобы всё быстро стёрлось из людской памяти. К тому же, убиенные вами господа с фермы кое с кем не рассчитались, и этот долг кредиторы с превеликим удовольствием повесят на вас.
— На меня? Да они же нас видели раз в жизни…
Ахрам хитро рассмеялся:
— Наверное господин не знает, но ничто так не усиливает память кредитора, как невозвращённые долги. Повторяю, городок наш мал, всё на виду… Не появляйтесь на улицах днём, от греха подальше.
Мы с Тугузом переглянулись и кивнули. Не в наших интересах было поднимать шум в городе раньше времени. Но вопрос с ночлегом предстояло решать. И я его задал Ахраму. Он всплеснул руками:
— Конечно, благородный господин, с этим не будет затруднений. На северной окраине есть пара постоялых дворов, там очень лояльные хозяева, лишних вопросов задавать не будут. Я провожу.
И торговец рыбой сдержал слово: после непродолжительного петляния по узким грязным улицам, помои на которые местные жители выливали прямо из окон, мы оказались перед небольшим домом с огороженным высоким забором обширным двором, в котором стояло несколько повозок, а у коновязи были привязаны четыре лошади.
Сам хозяин, высокий, статный абхаз, годов этак шестидесяти от роду, сам вышел к нам навстречу, о чём-то коротко переговорил с Ахрамом, после чего поинтересовался, как долго мы собираемся пользоваться его гостеприимством. Сговорились на пару ночёвок, после чего абхаз проводил нас в людскую, где его жена, дородная, но весьма вёрткая женщина в тёмном платье, с волосами, прибранными платком, сноровисто накрыла на стол. Тут было неизменное печёное на углях мясо барана, которое здесь называют шашлыком, обильно приправленное травами и овощами с луком, мясные же пирожки, источающие ароматнейшие запахи, в кувшинах виноградный сок и вино.
Осатанев за последние дни от походной пищи, мы набросились на это поистине царское угощение и не отвалились от стола, пока не наелись до отвала. Поблагодарив хозяина и хозяйку, мы отправились в свою комнату, где наконец-то я смог сбросить одежду и разуться, завалиться на жёсткую деревянную постель и вытянуть ноги. Остальные последовали моему примеру. В большой комнате с низкими тёмными потолками было три окна, и выходили они на двор. Массивные кровати числом восемь стояли вдоль стен, в середине комнаты возвышался стол с двумя скамьями. Освещалась комната свечами, что говорило об определённом достатке хозяина постоялого двора.
Мы решили, прежде чем идти на переговоры с капитанами, как следует отдохнуть. К тому же я хотел всё ещё раз тщательно обдумать. Было у меня к этим пиратам «волшебное» слово, которым поделился со мной в Екатеринодаре покойный мистер Ноубоди, но я решил приберечь этот весомый аргумент на самый крайний случай. А ещё была монета с дыркой. И вот это было поистине последним шансом, к которому я должен был прибегнуть, если все другие варианты окажутся пустышкой.

Ночью на море бушевал шторм, даже отсюда, с дальней окраины городка, было слышно, как водяные валы накатываются на причалы; грохот прибоя, казалось, катился до самых предгорий.
По ветхой крыше колотили потоки дождя, вода заливала постоялый двор, и слуги были вынуждены перевести лошадей в конюшни. За окнами было темно, изредка грозовую темноту разрывали ветвистые ленты молний, а следом по долине прокатывались громовые раскаты.
Каштан под моими окнами гнулся, терзаемый порывами ветра, ветки хлестали по тёмному от копоти стеклу, изгибались, словно руки в мольбе о пощаде. Я лежал на кровати, закинув руки за голову и слушал мерное дыхание моих спутников. Их, казалось, вся эта природная вакханалия совершено не беспокоила. По крайней мере, ни один из них не проснулся. И я позавидовал их нервам.
Гроза стихла только к утру. И когда встало солнце, то, если не считать раскисшего от воды постоялого двора и громадных луж под окнами, ничто не напоминало о ночном разгуле стихии.
Мои спутники поднялись рано, привели в порядок себя и оружие и спустились вниз, в гостевую комнату, где хозяйки наскоро приготовила нам завтрак. Я не стал отставать тем более, что день нам сегодня предстоял трудный, и когда ещё представится возможность вкусно и сытно отобедать — Бог весть.
Кроме нас здесь же завтракали несколько купцов, прибывших из Османской империи с ходовым товаром: тканями и табаком. Они завтракали с достоинством людей, хорошо знающих себе цену, и хозяин, не снимая с личины самую разлюбезную из своих дежурных улыбок, стремился им угодить во всём. Купцы же, судя по всему, люди бывалые, завтракали нетороплива, перемежая блюда светской беседой, в которой изредка проскакивали цены на овёс, виды на осенний урожай, описания мест тех или иных, из которых сии достойные мужи только что прибыли. Я особо не прислушивался, но одна фраза мне резанула слух: один из заморских гостей упомянул, что османы готовят неподалёку от побережья лагеря для переезжающих черкесов. И я понял, насколько глобально собираются мои соотечественники вместе с турками решать проблему адыгского народа. К которой я, так или иначе, теперь тоже имею касательство. Следовало как можно скорее перебираться на южные берега Чёрного моря, потому как кому, как не купцам, чувствовать близость тех или иных переменю торговля — барометр геополитических изменений, поверьте мне, господа…
Тем временем мы позавтракали, и Тугуз, подойдя ко мне, тихо поинтересовался, куда мы сейчас направляемся. Я ответил в том смысле, что главное определиться с диспозицией в городе, проверить, никто ли за нами не следит, а затем уже идти на переговоры к капитанам судов, которых к обеду почтенный Ахрам обещал пригласить в таверну «Золотая лоза», что находится практически в шаге от порта. Тугуз кивнул и что-то бросил своим кунакам. Те только молча кивнули.
Мы решили, что разделимся. Я и Тугуз, побродив по городу, отправимся на переговоры, а остальные будут нас незаметно прикрывать. Что в здешней атмосфере «русской Тортуги» будет совершенно не лишним. Прошлого раза нам хватило за глаза, а сегодня мы не можем собой рисковать, поскольку на кону стоят не наши жизни, а судьба целого народа. Я, как мог, изложил это своим спутникам, и они со мной молча согласились.
Городок уже отошёл от ночного приключения. Ливень слегка омыл кривые лачуги, деревья сияли изумрудом листвы, море за крайними домами слепило своей синевой. И кто назвал его Чёрным, ума не приложу? Изумительной красоты вода, чем-то напоминающая океанские просторы своей первозданной синевой! Утихомирившийся прибой нежно ласкал гальку бескрайнего пляжа, корабли сонно покачивались возле выдержавших ночной кошмар причалов. Портовые грузчики таскали в трюмы какие-то тюки, сверху, с крутых бортов на них покрикивали суперкарго, капитаны задумчиво взирали на всю эту такую привычную портовую суету со стороны. Пахло смолой, рыбой и солью, неизменными спутниками моряцкого быта. На коротком волноломе, сложенном из громадных глыб какого-то неизвестного мне камня, портовый лопоухий пёс самозабвенно лаял на кричащих, кружащихся над ним чаек. Пёс во всю драл горло, чайки, задирая его, то падали камнем в вниз, и тогда тот пытался в прыжке достать обидчиц, то взмывали в  ослепительную синеву неба. Удовольствие от процесса, судя по всему, получали обе стороны.
Я и не заметил, как со стороны базарной площади ко мне подошёл неприметный человечек. С виду местный, южных кровей, но не черкес, не абадзех и не шапсуг. Возможно, абхаз. Обратился он ко мне на ломаном русском, но затем перешёл на турецкий. Я знал язык османов достаточно прилично, и мне было легко понять суть того, что он излагал. А сказал он следующее:
— Уважаемый Ахрам, торговец рыбой, сказал мне, что некий господин ищет корабль до дальнего побережья. И очень подробно описал того господина. Вы идеально подходите под его описание. Надеюсь, простите мою бестактность и то, что я подошёл к вам, не будучи представленным?
Я слегка удивился, хотя и привык за время работы на Востоке к витиеватости речи местных торговцев. Но согласно кивнул, выражая желание продолжить разговор. Незнакомец быстро закивал.
— Надеюсь, что у меня есть, что предложить господину. Пару капитанов Ахрам пригласил к обеду в таверну «Золотая лоза», ещё двоих нашёл я. Надеюсь, щедрый господин на оставит без внимания заботы бедного Ибрагима…
Я тут я понял, что передо мной осман или турок, как их называют русские.
— Как зовут тебя, добрый человек?
— Ибрагим, господин…
— Вот что, Ибрагим, передай Ахраму мою благодарность и скажи, что ровно в полдень я буду в таверне «Золотая лоза». И вот тебе за заботы…
Я отсыпал турку мелочи и пару русских рублей, памятуя, что на эти деньги здесь можно неплохо поправить своё состояние. Русские монеты котировались на Кавказе не меньше английских фунтов, а то и гораздо больше.
Пятясь и кланяясь, осман отошёл в сторону и растворился в переплетении грязных улиц. Тугуз слегка тронул меня за плечо.
— Брат, ты решил пойти на встречу один?
В его голосе проскользнули тревожные нотки, что меня в определённой степени тронуло. Эти люди умеют скрывать свои чувства в повседневной жизни. И такая забота дорогого стоит. Но я и виду не подал, что заметил нечто, а ровно ответил:
— Конечно, нет, вы будете поблизости, можете даже зайти в таверну. Но говорить с капитанами я буду сам.
Тугуз кивнул и отошёл, а я направился в сторону места встречи. Время ещё оставалось, и я по дороге заглянул в небольшую лавку, прикупил несколько носовых платков, остальные пришли в полную негодность за время моих странствий. Заодно спросил у продавца, тощего старого грека, где можно прикупить овса лошадям. Продавец указал мне на дом некоего Хамзы, где, по его уверениям, самый лучший в Туапсе овёс. Я кивнул и, сунув платки в дорожную сумку, которую всегда носил на левом плече, вышел из лавки.
Мои черкесы прогуливались поодаль, внимательно оглядывая прилегающую к лавочке улицу. Я кивнул им и решительно направился на базарную площадь, где и располагалась та самая таверна «Золотая лоза».

В небольшом зале, в клубах табачного дыма и винных парах витала та самая атмосфера припортовой забегаловки, которую я так хорошо помню. Много я видел таких заведений за время своих странствий. И все они на одно лицо: сумрачные, набитые людьми, словно бочка сельдью, пропахшие табаком и запахом дешёвого пойла, вроде рома или пшеничного виски. Такие забегаловки манят морских волков повсюду: от Ямайки и Барбадоса до Дувра, Лиссабона или Манилы.
Здесь пропивают свои премиальные пираты, спускают последние пиастры и луидоры матросы с чайных клипперов , оттягиваются по полной вояки с фрегатов и галеонов. Здесь в кости выигрываются и проигрываются первые крупные состояния, строятся планы кругосветных плаваний, обсуждаются сделки на сотни тысяч золотых дублонов.
Если взять мировую историю, то достаточно вспомнить, чем была Европа до Эпохи великих географических открытий? Дырой грязной и нищей! Недаром Средневековье называют Тёмным. Но с открытием новых земель положение европейских правящих домов значительно упрочилось. Испанцы и португальцы принялись истово грабить Америку, которую подарили им Колумб и Америго Веспуччи. Кортес и Писарро отправляли в Испанию сотни тонн золота инков и ацтеков, которые легли в основу могущества испанской короны.
Пират и убийца Фрэнсис Дрейк открыл пролив между Атлантикой и Тихим океанами и был на борту своей «Золотой Лани» возведён королевой Елизаветой I в рыцари. Его вторая после Магеллана кругосветка дала британцам Новый Альбион, теперешнюю Калифорнию, и положила начало многолетней вражде с Испанией.
С тех пор европейские страны так и занимаются грабежом колоний, да чего уж там моя старая добрая Англия… Франция, Испания, даже такие пигалицы, как Дания, Бельгия и Голландия имеют свои владения в Азии и Африке!
В «Золотой лозе» собирались авантюристы самого разного толка. Это было видно сразу. Купцов или залётных торговцев тут не было, зато обветренные солёными ветрами лица моряков, заросшие бородами по самые брови физиономии «джентльменов с большой дороги», хитрые лисьи хари работорговцев мелькали через одного.
Здесь заливали горе и спрыскивали радость, обмывали выгодные сделки и старались забыться после коварного обмана. Всем этим заправлял могучий детина за стойкой, наверняка, судя по выправке, бывший военный матрос сиятельного султана Блистательной Порты. Голый по пояс, с широченными плечами турок легко рулил всем этим потоком выпивох и драчунов, что-то говоря одним, как-то увещевая других, давая добрый пинок под зад особо обнаглевшим особам. Как мне шепнул давешний знакомец, звали этого гиганта Недобрый Серкан , и, надо признать, имя это или прозвище — но хозяину «Золотой лозы» оно подходило как нельзя лучше. Только за те несколько минут, что я провёл, шествуя от двери к барной стойке, таких голов хозяин соорудил как минимум три, угощая наглых драчунов ударами своей здоровенной дубинки, отполированной до блеска слоновой кости частым использованием.
Вышвырнув за дверь очередного буяна, Недобрый Серкан зыркнул на меня бешеным взглядом из-под пышных иссиня-чёрных бровей, его богатые усы встали дыбом в опасной усмешке:
— Что угодно белому господину в горских обносках?
Видимо, я должен был оскорбиться, и в другом месте и в другое время я бы именно так и отреагировал, но у меня были свои резоны, и потому я только усмехнулся.
— Белому господину в горских обносках угодно хорошего виски и место, где можно бы было поговорить в относительной тишине со своими приятелями.
И я положил перед турком золотую гинею. Маловато осталось у меня этих символов былого величия британской короны, но что поделать, если золото одинаково хорошо действует и на парламентариев, и на владельцев зачуханных таверн во всех концах планеты?
При виде жёлтого кружочка монеты Серкан даже опешил, затем, сметя едва заметным движением гинею в ящик под стойкой, вперил в меня сальный взгляд похожих на перезрелые маслины карих глаз. Лоб под красной феской даже вспотел от волнения, я представлял, что творится сейчас в голове хозяина этой таверны… И наверняка первая мысль: а сколько ещё в карманах у этого белого идиота таких монет? И не стоит ли пригласить вон тех парней, пусть потрясут бедолагу и облегчат ему карманы, а может быть, заодно и подсократят его жизненный путь? Всё это я мигом прочитал на открытой, как библия, роже Серкана и сразу же решил избавить его от искушения.
— Господин Серкан, я тот самый ненормальный, который положил гуркхов на заброшенной ферме некоторое время назад. И мои приятели со мной. Поэтому не стоит начинать наше знакомство со злокозненных мыслей. Помоги мне, и я отблагодарю.
Серкан судорожно сглотнул, глядя на мой пистолет, который незаметно для окружающих смотрел ему точно в грудь поверх стойки. Он слегка побледнел, потом покраснел и быстро закивал. В этот момент сзади мне в плечо вцепился костлявой рукой какой-то местный алкаш и, размахивая тупым кинжалом принялся орать что-то явно грозное, но я, резко развернувшись, всадил ему пулю в живот, моментально сунул оружие за пояс и, достав второй пистолет, опять направил его на трактирщика.
Всё произошло столь быстро, что поначалу никто в зале ничего и не понял. Только орал, корчась на полу, бродяга с ножом, да спешили к нему двое дюжих молодцев, чтобы выбросить на улицу, дабы не пачкал доски пола своей кровью. Потом в зале повисла тишина, и я громко, чтобы все слышали, произнёс:
— Я не ищу неприятностей. Мне нужны капитаны, готовые взять выгодный фрахт. Плачу золотом.
Те, кто попытался было вскочить со своих мест и поддержать готовящуюся потеху, медленно сели обратно, поскольку в этот момент мои пятеро горцев поднялись в разных концах залы и вскинули свои винтовки в готовности снести башку любому, кто рискнёт ринуться в драку со мной. Гомон постепенно возобновился, мы перестали быть интересны окружающим. Чужаков здесь воспринимали только в двух ипостасях: либо как клиентов, либо как потенциальных жертв. Такова суровая проза местной жизни.
Сзади послышался тихий шёпот Серкана:
— Господин, вас ждут…
Я обернулся.
— Где именно?
— За стойкой проход, по коридору до конца, первая комната направо.
— Спасибо, уважаемый.
Убирая пистолет за пояс, я обогнул стойку, при этом не спуская глаза с прокуренной залы, и нырнул в низкую дверку, указанную хозяином.
Хозяин таверны не обманул: сразу за дверью начинался коридор длиною десять ярдов, в конце которого я заметил пару дверей. И решительно открыл правую.
В низкой комнатке, вокруг почерневшего от времени и количества пролитого на него алкоголя массивного  круглого стола сидели семь человек. Ахрама я уж знал, остальные мне были незнакомы. Я кивнул присутствующим, прошёл к столу и сел на предусмотрительно подвинутый мне стул.
Присутствующее общество уставилось на меня с определённым любопытством, но без особого подобострастия. Эти люди знали себе цену и любой ценой были готовы её заполучить. Их хмурые, обветренные лица говорили об этом лучше любых слов. И я готов был оправдать их надежды.
— Милостивые господа, — по-турецки начал Ахрам, — позвольте представить вам уважаемого нанимателя, господина…
Он уставился на меня, вдруг вспомнив, что не знает моего имени. Я усмехнулся: ведь я ему и не представлялся.
— Зовите меня Никто, — в этот момент мне вспомнился бедолага Ноубоди, и слово само сорвалось с языка. Присутствующие переглянулись. Потом снова уставились на меня.
Игра в гляделки продолжалась несколько мгновений, но, в силу моей работы, шансов у оппонентов просто не было. Они отвели взгляды., уткнувшись в крынки с вином. И тогда я взял дело в свои руки.
— Я просил почтенного Ахрама и ещё одного уважаемого человека, Ибрагима, подыскать мне несколько капитанов, готовых перевезти «живой груз» к берегам Османской империи. Как я понимаю, здесь собрались те, кто готов выслушать моё предложение?
Общество оживилось. В последнее время работорговля практически сошла на нет, черкесы были слишком заняты войной, а война убивает любую торговлю, кроме торговли оружием. А здесь такой большой фрахт, сразу несколько судов! В комнате явно запахло большими деньгами.
Первым подал голос капитан в поношенном полуармейском камзоле, смуглый, как папуас, с головой, обвязанной пёстрым платком, из-под которого выбивались седые кудри. В отличие от остальных, он не носил ни усов, ни бороды и был чисто выбрит.
— Я чего-то не понимаю, господин хороший, или снова работорговля набирает обороты? Пленные? Но с русскими пленными опасно связываться. Если нас подловят, то порешат всех и утопят вместе с судном.
Я покачал головой.
— Речь не идёт о рабах, уважаемый…
Я сделал паузу, ожидая, когда контрабандист представится.
— Сухой Лог, сэр… Капитан Сухой Лог.
— Так вот, мистер Сухой Лог, то, что я планирую осуществить, скорее можно назвать эвакуацией. Вы в кои то веки сможете сделать благое дело для целого народа.
Капитан посмотрел на меня с недоверием.
— Благое? И кого же нам придётся вывозить?
— Адыгов. Их преследуют русские, и они решили искать спасения у османов.
Капитаны удивлённо переглянулись.
— Но веди черкесы никогда не спасались бегством, — вкрадчиво полупрошептал капитан Катран, неприятный малый, тощий, с длинными, как у гориллы, руками, небритый и неопрятный. Достаточно богатый камзол висел на нём, как на вешалке, а сабля в богатых ножнах вообще выглядела вещью не из этого мира. — Я не говорю о натухайцах…
Я пожал плечами.
— Русские перевели войну в новую фазу. Они наступают по всем фронтам. У черкесов просто нет шансов. Им нужно сохранить народ, а не память о нём.
Опять в комнате повисла тишина, теперь уже надолго. Каждый из присутствующих прикидывал шансы и то, что можно получить от этой сделки. Я, со своей стороны, оценивал свои шансы выбраться отсюда. Ведь несмотря на то, что я никогда не был на настоящей Тортуге, мне почему-то показалось в данный момент, что  далёкое пиратское пристанище на Карибах гораздо спокойнее этого кавказского прибежища контрабандистов.
Сухой Лог молча набивал трубку ароматным табаком, остальные вполголоса совещались. Наконец, Сухой Лог раскурил свою трубку, задумчиво пустил первое сизое кольцо дыма к потолку. Некоторое время рассматривал, как оно поднимается к закопчённым балкам, потом перевёл взгляд на меня.
— Мне думается, мистер Никто, что этот фрахт стоит двойной цены.
Капитаны перестали совещаться на какое-то мгновение, и слова Сухого Лога прозвучали в неожиданной звенящей тишине. Чего-то такого я ожидал и, с удовольствием отметив ошалевшего от такой наглости Ахрама, согласно кивнул.
— И оплата сразу, — поспешно добавил капитан Катран и втянул голову в плечи, ожидая то ли затрещины, то ли гнева Сухого Лога. Но тот только склонил голову, подтверждая своё согласие с таким предложением. Другие капитаны словно бы обрадовались, что им не придётся принимать решения, и с удовольствием возложили всю ответственность за возможные последствия и итоги переговоров на этих двух вожаков.
Я поправил:
— Оплата сразу после того, как мы все окажемся на борту.
Сухой Лог и Катран переглянулись.
— Так не пойдёт, мистер… Вот сколько вас всего будет на борту? Около пяти сотен, по сотне или около того на корабль…
— Во-о-от! — поднял указательный палец Катран. — А у меня команда всего-то пятнадцать человек. Да вы нас всех перережете! И некому платить будет, да и незачем.
Капитаны заволновались, и их можно было понять. Одно дело возить рабов, закованных в колодки или связанных верёвками, совсем другое — доставлять воинов в полном вооружении! Но я успокаивающе поднял руку.
— Господа, никто из нас не сведущ в морском деле. К тому же вы знаете этот народ: они всегда держат слово и честны в бою. А вот насчёт вас есть определённые сомнения. Так что предлагаю не спорить и принять моё предложение. Как только последний черкес окажется на борту, вы получаете плату. Аванс я вам даю сейчас: по сто британских фунтов стерлингов каждому или по десять золотых гиней. Как вам угодно. Согласны?
Гомон за столом разросся до размеров извержения Везувия. Ещё бы! Таких денег никто из них не видел сразу в одном месте! Конечно, они сделали правильный выбор. Оставалось только согласовать время и место.
Передав капитанам аванс, который они тут же принялись с ходу разглядывать и пробовать на зуб, я предложил им самим определить место встречи и погрузки на корабли. То, что это будет на в Туапсе, никем даже и не обсуждалось.
И опять за всех ответил Сухой Лог.
— Южнее города есть посёлок, Гизель-Дере. Возле него можно удобно пристать к берегу и погрузиться на корабли. Если ваши люди достаточно дисциплинированы, то погрузка займёт от силы пару часов. Делать это лучше утром, перед восходом солнца.
— А почему не ночью?
Капитан захохотал
— Во-первых, ночью темно, сэр… А во-вторых, ночью патрули усиленно стерегут берег. А утром все люди склонны поспать. Поверьте старому контрабандисту.
— Верю, — вздохнул я. — Тогда через пять суток встречаемся поутру возле Гузель-Дере. И да будет с нами сила Господня.
Я встал и, поклонившись, покинул это благородное собрание. И не заметил, как оставшиеся быстро переглянулись между собой. Но почувствовал это спиной и принял к сведению. Что ж, никто и не говорил, что придётся иметь дело с истинными джентльменами. Это просто утраивает ставки в моей игре. И я зловеще усмехнулся. Увы, жестокость стала в последнее время моим вторым именем.
Пора было возвращаться в горы и приступать к завершающей части моей миссии. Я вышел в зал и кивнул своим спутникам. Бросив на стол трактирщику десять рублей, я вышел на свежий воздух.
И тут же ко мне подскочил взъерошенный Ахрам:
— Господин, они вас непременно обманут… Или, что ещё хуже, убьют!
Я остановился и с максимальной иронией глянул на трясущегося от страха торговца рыбой.
— А кто сказал, что им не нужно опасаться МЕНЯ?
И направился в сторону постоялого двора.

Глава 3. На суше и на море

Зло в людях, точно море, не перестаёт
бушевать, покуда не обессилит самого себя.
Уильям Шекспир

Анзор слушал меня молча, только на скулах, ещё больше обострившихся от событий последних дней, играли желваки. Князь прекрасно понимал, что в данной ситуации уход с этих земель — единственный способ сохранить свой народ. Русские начали тотальную войну на выживания черкесов с их земель. И если у русского царя были сдерживающие факторы в лице османов или моих соотечественников, сумевших нанести империи поражение в Крымской компании, то сегодня вышло так, что интересы Англии и России временно совпали именно на Кавказе. И кто и как там будет делить эти земли — дело будущего. А сегодня все эти натухайцы, шапсуги, абадзехи и ещё с десяток народов стали бельмом на глазу у двух великих держав. И шансов выжить в этой войне у черкесов не больше, чем у североамериканских аборигенов перед лицом европейской цивилизации.
Когда я закончил рассказ, князь некоторое время молчал, переваривая услышанное, потом повернулся к Тугузу.
— А что ты скажешь, брат? Там действительно всё так плохо?
Тугуз насупился, глядя на меня исподлобья. Всю обратную дорогу он, по большей части, молчал, и только на подъезде к лагерю бросил мне:
— В том, что нам приходится предавать могилы отцов и дедов в немалой степени и вина твоего народа, Виктор Мак-Кинли.
И мне нечего было ему тогда ответить.
Вот и теперь он хоть открыто и не возражал против отплытия в Османскую империю, но остался при своём мнении. Хотя князю ответил предельно честно:
— Да, князь. Виктору удалось с трудом найти шесть кораблей, на меньшем количестве наши люди просто не поместятся. Придётся брать с собой весь скарб, ведь нужно будет с чего-то начинать на новом месте. Мы не знаем, что нас ждёт на чужбине, и нужно быть готовыми ко всему. К тому же, туркам я не верю.
Анзор грустно кивнул.
— Я тоже, брат. Османы не единожды нас предавали, да и не только нас. А что капитаны? Насколько надёжны?
Я вздохнул.
— Да кто ж их знает? Контрабандисты надёжны до тех пор, пока им платят, и тот, кто это делает, сильнее их. В противном случае они, как шакалы, перегрызут глотку любому из-за копейки.
Князь покачал головой.
— И что же такое ты обещал им, Виктор Мак-Кинли, что они готовы рискнуть ради сомнительной наживы?
— Единственное, что кроет все другие их интересы. Золото.
Анзор отстранился и посмотрел на меня внимательно.
— Но у моего народа нет золота в таком количестве! Ты хочешь обмануть капитанов?
Я рассмеялся.
— Вовсе нет. Во-первых, золото есть у меня. А во-вторых, ты подкинул мне интересную идею. До сего момента я не задумывался о возможности отделаться только авансом. Теперь мысли мои приняли иное направление. Я тщательно обдумаю твоё предложение.
Анзор и Тугуз переглянулись, первым молчание нарушил князь:
— Тогда у меня есть два вопроса. Первый: почему ты платишь за нас, дикарей, как вы за глаза называете мой народ? И вопрос второй: как ты собираешься разобраться с капитаном, если на борту корабля мы всецело в его власти?
Я развёл руками.
— Я плачу;, потому, что судьба народа адыгов мне не безразлична. А золото…Что такое золото? Презренный металл, блестящая побрякушка, которая не стоит тех событий, которые мы прошли плечо к плечу. Мне дорог ты, князь, твоя семья — маленький Анис и Гиснур, мои братья-уорки, Тугуз и другие. Мы бились вместе, вместе и умрём или успешно покинем эту ставшую такой негостеприимной землю. Что же до капитана, то море непредсказуемо. У меня на родине говорят, что существуют «неизбежные на море случайности». И если вы — дети гор, то я сын Британии, владычицы морей, и сделаю всё, чтобы наше плавание завершилось благополучно.
— Я верю тебе,— князь положил руку мне на плечо. — Веди нас, Виктор Мак-Кинли. Я вверяю тебе судьбу моего народа. И уверен: у нас всё получится.

На сборы ушло почти пол дня. И это ещё споро получилось, ведь адыгам приходилось брать с собой весь скарб, палатки, запас продуктов, который охотники заготовили, пока мы ездили в порт. Наконец лошади были навьючены, оружие проверено, женщины, старики и дети заняли своё место в середине выстроившейся походной колонны, и мы двинулись в долину.
Колона растянулась почти на милю, двигались молча, только лошади всхрапывали, да иногда попискивали совсем маленькие детки на руках у мамочек. Остальные шагали в сосредоточенном молчании, хотя все прекрасно понимали, что начинается поход в неведомое.
Первые мили преодолели относительно быстро, потом пошёл бурелом, и продвижение серьёзно замедлилось. Через пару часов такого черепашьего хода я уже стал потихоньку начинать волноваться. Время у нас было строго ограничено датой, согласованной с капитанами, и опоздание, в прямом смысле этого выражения, было смерти подобно. Кроме того, по богам, позади и впереди колонны постоянно маячили разведчики. Мы прекрасно понимали, что русские рядом и не успокоятся, пока не возьмут реванш за недавнее поражение.
Опасения мои оказались напрасными: бурелом скоро закончится, и мы стали передвигаться значительно быстрее, потихоньку входя в ритм. Конные разъезды близкой опасности так и не обнаружили, а дальние соглядатаи ещё не вернулись. Мы решили не отвлекаться на возможные опасности, предавая больше внимания опасностям, которые, возможно, нас поджидают впереди. Анзор, к примеру, не сбрасывал со счетов тот момент, что турецкие капитаны в последний момент предадут нас и сдадут русским, хотя, откуда взяться русским на таком удалении от передовых постов?
Могли капитаны и сами постараться перебить воинов и стариков, а женщин и детей продать в рабство, такое случалось раньше, надеяться на честное слово контрабандистов было, по крайней мере, опрометчиво. На что я возражал, что прекрасно знаю эту братию, и после нашего недавнего дискуса в «Золотой лозе» вряд ли кто из его участников рискнёт кинуть меня самым банальным способом. Скорее уж они дождутся, когда мы будем в море, там их стихия, там они — короли. Но и на это у меня были идеи, хотя я и не спешил ими делиться со своими соратниками.
Постепенно лес стал реже, мы спустились в лощину, которая должна была привести нас к Туапсе. Солнце клонилось к закату, мы едва прошли половину пути, дети и женщины устали, и Анзор приказал становиться лагерем.
Воины быстро распрягли лошадей и пустили их пастись, остальные стали разводить костры, женщины ставили котлы на огонь, дети тут же побежали собирать валежник. Каждый знал, что ему делать, и поэтому суеты в лагере не было.
Я вместе с несколькими воинами отправился назад, по нашим же следам, чтобы по возможности скрыть пути нашего продвижения от вражеских лазутчиков. Понятно, что полностью уничтожить следы перемещения почти полутысячи вооружённых людей с вещами, женщинами и детьми практически невозможно, но максимально запутать следопытов врага мои уорки постарались. Где можно, они замели следы лапником, поправили поломанные ветви, и обозначили ложные пути, вытоптав для этого мох в стороне и старательно проторив тропы, имитирующие движение большого отряда.

Ночевали тревожно, в постоянном ожидании близкой погони. Анзор выставил усиленные посты и секреты на подходах к лагерю, огонь разводили только в специально выкопанных ямах, тщательно следили за тем, чтобы отсвет костров не был виден со стороны.
Наутро мы выдвинулись в сторону Туапсе. Оставался относительно небольшой переход, и Тугуз и шестью воинами выдвинулся вперёд, чтобы разведать подходы к тайной бухте.
Я ехал в авангарде, рядом а Анзором. Тот был молчалив, он о чём-то усиленно думал, иногда чуть шевеля губами, то ли молясь, то ли разговаривая с невидимым мне собеседником.
Наконец он вскинулся, словно бы пробуждаясь от тревожного сна, бросил по сторонам отсутствующий взгляд и оборотился ко мне.
— Вольно или невольно, Виктор Мак-Кинли, но ты стал свидетелем поражения моего народа в этой долгой войне… Видит Аллах, мы сражались до последнего, но я не могу рисковать жизнями простых моих людей. Уорки знают, за что сражаются, их жёны, не задумываясь, последуют за своими мужьями в Страну Теней, если потребуется. Но есть ещё старики и дети, им-то за что такая кара? Или ты осуждаешь меня и считаешь наш исход с земель предков позорным бегством?
Он смотрел мне прямо в глаза, и постарался не отвести взгляда. Откуда знать было гордому адыгу, что этот финал был написан для его народа задолго до сего чёрного дня? И не им, а людьми из далёкой страны, имеющим, как и русский император, свои интересы в этих диких землях.
— Ты слышал о Кызбыче? — неожиданно перевёл он разговор на другую тему. Я не слышал, и Анзор продолжил:
— Его ещё называли в народе адыгов Львом Черкесии. Потомок шапсугского рода Шереткуловых, он звался полным именем Тугужуко Кызбыч . О его геройстве ходят легенды не только в моём народе, но и среди русских. Он жил четверть века назад, во время той ещё войны. Он был отчаянно смел, до дерзости, и часто одерживал победы даже над значительно превосходящими силами русских…
И тут я вспомнил. Джеймс Белл, такой же, как и я, представитель ордена Плаща и Кинжала, воевал на Кавказе на стороне адыгов и в своих записках часто упоминал это имя! Со слов Белла даже был нарисован портрет Кызбыча и подарен ему. Говорят, что тот портрет пытался выкупить русский император Николай Первый, но Лев Черкесии отказал ему, так как гнушался общаться со своими врагами.
— Кызбыч дважды одерживал победа в 1834 году над русскими войсками. В первый раз в битве у Абина он с семистами своими всадниками рассеял четырнадцатитысячный отряд русских. Ту понесли потери в полторы сотни человек, потеряли семь телег с фуражом. А во второй схватке девятьсот всадников Кызбыча нанесли поражение ещё большему соединению царских войск, захватив при этом всю его добычу, включая пленных из девяти адыгских аулов. Он организовывал многочисленные набеги на русские земли, в том числе — на Кубань. Рассказывают, что в начале месяца июня 1837 года он в одиночку напал на стражу Николаевского форта, разоружил и пленил девятерых русских солдат и забрал их винтовки!
Я удивлённо приподнял бровь, Анзор замелит моё сомнение в правдивости рассказа и только рассмеялся.
— Нет, мой друг, он не был непобедимым, он был одним из нашего народа, только и всего. Но он был высок и статен, суров, дерзок и упрям, и это сделало его настоящим вождём. Даже после тех поражений, которые он тоже перенёс. Например, во время набега на станицу Елизаветинскую, имея четыре тысячи всадников под своей рукой, он потерпел полный разгром! А в 1837 году его отряд попал в окружении, а он сам получил семь тяжёлых ранений. В той битве пал его сын, но сам Кызбыч не стал предаваться по этому поводу глубокой печали. В его понимании смерть на поле боя делает шапсуга героем, и страдать по этому поводу никакого смысла не имеет.
Я задумался, потом спросил:
— Я как закончил свой жизненный путь сей достойный муж?
Анзор грустно усмехнулся.
— Да как и многие из нас. Под старость Кызбыч даже совершил хадж в Мекку, но и это не укротило его гордыню, не отвратило от войны и набегов. Итог был предопределён: после тяжёлой раны, полученной в набеге, в 1839 году, он скончался, но память об этом достойном представителе народа шапсугов осталась в наших сердцах.
Князь замолчал и вновь погрузился в свои мысли. А я вспомнил рассказ Белла про то, что в старости Кызбыч любил слушать сложенную о нём шапсугами песнь, в которой описывались его подвиги. Говорили, что и после его гибели долгие годы войны с русским он виделся черкесам впереди войска на белом коне и в белой одежде, о чём существует множество свидетельств очевидцев.
В этот момент из-за поворота дороги вылетел Тугуз и, осадив лошадь подле князя, коротко бросил:
— Корабли ждут.
Анзор глубоко вздохнул, вскинул правую руку, привлекая внимание.
— Разведчикам — занять оборону. Обоз и женщины с детьми и стариками идут за мной вперёд под охраной уорков. Воины грузятся последними. На каждый корабль — чуть больше сотни человек. И не подходить к кораблям без моего приказа. Сначала мы проверим, что там нет засады. До той поры не выходить из лесной полосы. Виктор, Тугуз, вы едете со мной к капитанам, потом я и чужестранец останемся у кораблей, а Тугуз приведёт народ на погрузку. Все слышали?
Люди, внимавшие в глубочайшим вниманием каждому слову своего правителя, молча склонили головы. Анзор глубоко выдохнул, глянул на меня.
— Тогда — вперёд!
И мы втроём двинулись к бухте…
Отсюда, со клона горного отрога, бухта была видна отлично. В стороне поднимались дымы пробуждающегося посёлка Гюзель Даре. На глади бухты с зарифленными парусами покачивались шесть больших, неуклюжих, больше похожих на плавучие амбары, кораблей контрабандистов. Понятно, что столь громоздкие посудины не смогут подойти близко к берегу, подумалось мне, но приглядевшись, я отметил два длинных, выступающих в мере деревянных настила, сооружений явно временных, но способных обеспечить быструю погрузку на четыре, как минимум, корабля сразу, если они причалят по обе стороны каждого такого импровизированного причала. Видно было, что всё это совершать капитанам не в диковинку. Народ попался действительно бывалый, знающий, как отработать свой нелёгкий хлеб с минимальными потерями.
Мы переглянулись с Анзором и, не сговариваясь, направили коней вниз, к берегу бухты, где возле длинных узких лодок деловито сновали десятка полтора полуголых человек. Несмотря на их хаотичные перемещения, всё делалось в относительной тишине, сказывалась привычка быть всегда настороже.
Нас заметили издалека, и из-за ближайших дощатых сараев тут же выскочили несколько человек с ружьями, но Тугуз им что-то бросил на незнакомом языке, и они тут же опустили стволы своих старых кремнёвых ружей.
— Охрана, — коротко пояснил он нам, знаком приказал остаться здесь, а сам поскакал к предводителю контрабандистов, который выступил вперёд. Это был здоровенный малый в традиционных турецких шароварах, перетянутых на талии красным кушаком, с громадной абордажной саблей на поясе. Он был настолько заросшим чёрным мехом от пуза по самые брови, что напоминал скорее гориллу, нежели матроса. Голову его венчал наскоро скрученный из какого-то холста тюрбан. Даже если бы я захотел обрядить провинциального актёра в морского разбойника, то не смог бы придумать типажа лучше! Головорез был колоритен, он зыркал в нашу сторону шальным дерзким глазом и что-то быстро и эмоционально внушал Тугузу.
Тот слушал его со своей всегдашней бесстрастностью, изредка что-то вставляя или просто молча кивая. На торг это было не похоже, скорее уж контрабандист что-то пытался выторговать для себя лично в этом предприятии.
Наконец Тугуз кивнул в последний раз и, ударив коня пятками, поскакал в нашу сторону. Подъехав, он пояснил:
— Мали;к просит надбавить за постройку причалов.
Я понимающе хмыкнул.
— И много он хочет?
Тугуз пожал плечами.
— Я не знаю, много это или мало… Пять рублей …
— А почему он хочет оплату в рублях, а не в лирах или там франках? — удивился я.
Тугуз нахмурился:
— Малик говорит, что скоро всё равно здесь будут русские… К чему ему другие деньги? А убегать к османам, как другие, он не собирается. Это — его дом.
Анзор ещё больше помрачнел.
Я горько хмыкнул: а у этого пирата есть мозги и губа не дура… Но делать было нечего, работа сделана и должна быть оплачена. А торговаться нужно было до этого… Хотя, кто ж знал, что здесь принято возводить целый порт за ради такого предприятия. Однако, как говорится, хозяевам виднее.
Я обратился к Тугузу.
— Поехали на берег, и переведи Малику, что он получит деньги, но только после того, как мы все окажемся на борту судна. Я должен быть уверен, что эти хлипкие конструкции не рассыплются под весом шести сотен людей.
Тугуз кивнул и махнул Малику рукой. Мы направились в бухту.

Против ожидания, Малик спорить не стал, только быстро-быстро закивал и развёл руки, выражая своё полное и безоговорочное согласие с моим предложением. Я проехал мимо с самым высокомерным видом, как и положено представителю великой британской империи, и направился к правому пирсу. Туда уже двигался один из кораблей, на борту которого я разглядел пёстрый головной платок капитана Сухого Лога. Ещё три корабля снялись с плавучих якорей и направились к местам погрузки.
Я подозвал Тугуза.
— Мы с князем остаёмся, веди людей сюда в том порядке, о каком договаривались. И смотрите там по сторонам: от этой морской публики можно ожидать всяких пакостей.
Тугуз кивнул и, пришпорив коны, помчался в сторону ближнего леса. Я обернулся к Анзору, который взирал на происходящее с какой-то тоской. Сначала я не понял, откуда такая реакция? Вроде бы всё идёт своим чередом: к пункту назначения прибыли без приключений, все живы и здоровы, корабли на месте… Но вдруг я осознал, что через пару-тройку часов этот гордый и несломленный оккупантами народ покинет свою Родину на всегда, покинут землю, в которой нашли покой их предки, и на которой адыги жили если и не тысячелетиями, то уж веками — точно… Это как вырвать у живого человека сердце… И мне стало тоскливо от того, что я принимаю самое непосредственное участие в том, чтобы этот разрыв целого народа со Отечеством состоялся как можно скорее.
Видимо, мысли мои как-то отразились на моём лице, потому что князь вдруг пронзительно глянул мне в глаза.
— Что с тобой, Виктор Мак-Кинли? Что случилось, брат?
Я помотал головой.
— Не знаю, Анзор, сын Дауда… Не знаю. Как-то всё это неправильно, несправедливо, что ли?
Анзор ещё больше удивился:
— А ты много видел в последнее время справедливости, брат? Насколько справедливая эта война, и справедливы и ваши законы, которые за деньги могут оправдать виновного? Справедлива мена наших жизней на клочок земли? Справедлива смерть юношей в расцвете лет с обеих сторон этой дикой войны за интересы совершенно посторонних им людей? О справедливости говорит представитель страны, которая одной рукой поставляет нам оружие, а другой подкармливает наших извечных врагов, османов, в объятия которых же и толкает? Это твоя справедливость, чужестранец?
Я стиснул зубы, сжал сразу побелевшие кулаки, но не сказал ничего. Ибо нечего мне было сказать честному человеку, доверившему мне судьбу своего народа, которого я должен буду в ближайшее время предать. Да, собственно говоря, уже и предал. Предал в тот день и час, когда, уже зная правду о судьбе черкесов, согласился увести их во враждебный край якобы во имя спасения. А на самом деле, скорее всего, на бесславную погибель. Но адская машина уже была запущена, и чужбина оставляла хотя бы призрачные надежды на выживание этих людей. А местные реалии таких надежд, увы, не внушали. По нашим пятам шла сама Смерть, и спасением от неё было только поспешное бегство.
Капитан Сухой Лог спрыгнул на мокрые от морской пены, скрипучие доски импровизированного причала, по обычаю прижал правую руку к сердцу, приветствуя нас, слегка поклонился. Глаза контрабандиста алчно полыхнули, когда он заметил на моём поясе внушительный кошель. Я лёгкой усмешкой указал ему, что его интерес замечен, и положил руки на рукоятки пистолетов за поясом. Сухой Лог понимающе хмыкнул и шагнул нам навстречу.
— Вы пунктуальны, господин… В наше трудное время это — большая редкость. Но где же остальные пассажиры?
Я добавил себе ледяного блеска в глазах и молвил:
— Будут с минуты на минуту, сэр. Надеюсь, ваши планы не изменились, и наша сделка в силе?
Капитан захохотал.
— Ну вы и мастак шутить, сэр! А за ради чего стал бы Муслим городить весь этот огород?
Он обвёл рукой причалы.
— Согласен, — кивнул я. Капитан бросил на меня лукавый взгляд.
— Тогда как насчёт аванса?
Я изобразил на своём лице максимальную спесь, присущую истинному бритту, и брезгливо произнёс по-английски, игнорируя эту русско-турецкую языковую солянку, на которой общались местные:
— Капитан, как только все мои люди поднимутся на борт, вы получите свои тридцать серебряников, можете не сомневаться. Или вам недостаточно слова английского джентльмена?
Сухой Лог даже словно бы сдулся, хитрые глазки его наполнились животным страхом, забегали, как два загнанных в угол крысёныша.
— Что вы, сэр, да как можно! — залебезил мерзавец, но по всему было видно, что он не остановился бы не перед чем и при первой возможности перерезал бы мне горло с превеликим удовольствием, но присутствие вооружённого адыга и аргумент в виде двух пистолетов за поясом у меня слегка поумерили его пыл и аппетиты.
Английский его был ещё хуже, чем мой турецкий, но мои действия были в достаточной мере недвусмысленными. Да и у Анзора вид был ещё тот.
В какой-то момент я заметил краем глаза, как позади меня из воды на доски пирса выбираются двое полуголых парней, зажав в зубах по длинному кинжалу. Я видел такие в Сирии, отвратная штука, острые, как бритва. Поэтому и держат их в специальных деревянных, обитых кожей ножнах.
Я сделал шаг назад и чуть повёл головой в направлении Анзора, тот моментально меня понял, в присяде провернулся на сто восемьдесят градусов и, поднимаясь, рубанул подонков сверкнувшей в лучах утреннего солнца шашкой. Один упал, подвывая и держась за культю на месте правой руки, кисть которой покатилась по доскам пирса всё ещё сжимая ненужный теперь владельцу кинжал. Второй рухнул на колени в бесплодной попытке затолкать вываливающиеся из распоротого живота белёсые кружева кишок. Его орудие провалилось в щель между досок причала и булькнуло где-то в волнах под ним.
Сухой Лог замер на месте, а дула моих пистолей уже смотрели ему в грудь.
— Я же предлагал вам не предпринимать ничего из того, о чём вы потом будете жалеть, — голос мой был сух и жёсток. — Если вы не против, будем до поры считать инцидент исчерпанным. А эти двое, — я кивнул за спину на покалеченных бедолаг, — станут уроком в назидание остальным. И таки — да, я на четверть уменьшаю сумму вашего вознаграждения, любезный.
Капитан попытался криво усмехнуться.
— А не много ли вы на себя берёте, сэр? Без меня и моих ребят вам всё равно не добраться до Турции.
Я засмеялся.
— Ты, пират, забываешь, что я — представитель Англии, владычицы морей, а значит моряк по праву рождения. Моих скромных умений хватит, чтобы довести эту лохань каботажем до османского берега. Остальные суда пойдут в кильватере, а тем из твоих парней, кто пойдёт с нами, я заплачу тройную таксу. Так что я не останусь в накладе в любом случае, а вот этим ребятам, — я кивнул в сторону леса, из которого стали выходить семьи черкесов в сопровождении вооружённых воинов, — уже и терять-то нечего. Так что не гневи своих богов, капитан, просто выполни условия сделки. И все твои люди будут вознаграждены достойно, поверь…

Суда вышли в море через пару часов, как только все наши люди со своим скарбом взошли на борт. Заминка вышла с конями, пришлось большинство оставить, на корабли взяли только коней уорков, крестьянским лошадям места уже не нашлось. Воинов постарались равномерно распределить по всем посудинам, чтобы и контрабандистов не возникло в отношении пассажиров дурных соблазнительных мыслей.
Я стоял на некоем подобие мостика рядом с Сухим Логом и уже успел отметить, что этот старый мерзавец свою науку знает назубок. Злая черноморская волна била в крутые борта, но капитан почти незаметным движением штурвала умудрялся сглаживать удары, и качка почти не ощущалась. Определённые сложности составляло то, что эти посудины не были приспособлены к длительному морскому переходу, их мористость оставляла желать много лучшего. Но контрабандисты и не собирались уходить от береговой черты больше, чем на милю. Они привыкли ориентироваться днём по привычным и давно известным очертаниям берегов, а ночью по кострам, которые для них разводили местные жители, получающие с воровского промысла свою толику.
Ряжом со мной на мостике, кроме капитана, был верный Тугуз, вращавший своими чёрными глазами с самым свирепым видом и не спускавший с рукояти шашки правой руки. Да и я демонстративно распахнул бурку, демонстрируя уже хорошо известные пиратам пистоли. Сухой Лог время от времени поглядывал на них с заметным опасением, но предпочитал молчать.
Анзор плыл на следующим в кильватере другим судном, остальные корабли растянулись в длинную линию и были почти невидимы в лёгком мареве, висящим над полуденным морем. Солнце приближалось к зениту, в потемневшие от времени дощатые борта кораблей слегка плескала слегка успокоившаяся изумрудно-зелёная в солнечных лучах волна, оставлявшая после себя белые усы пенных разводов. Лёгкие облака скользили в безбрежной небесной синеве, стремясь куда-то за горизонт по одним им ведомым делам. Слева по борту возвышались пёстрые крутобокие вершины Большого Кавказа, местами увенчанные белыми шапками вековых снегов. Справа игриво то выныривала из морской пены, то, пролетев несколько ярдов над волнами, снова погружалась в неё пара весёлых дельфинов, этих вечных спутников моряков.
Слегка успокоившись окружающей пасторалью, я повернулся к капитану.
— Вы человек слова, Сухой Лог… Надеюсь, таковым и останетесь до конца нашего не слишком длинного знакомства.
И я протянул ему заранее приготовленный кошель с обещанным авансом. Капитан, не отрывая взгляда от морской глади, взял его правой рукой, прикинул на вес. Его седые брови приподнялись в видимом удовлетворении.
— С вами приятно иметь дело, мистер. Скорблю о недавнем инциденте.
И сунул кошель за пазухе, слегка усмехнувшись.
Я только кивнул в ответ. Тугуз слегка расслабился и сделал короткий шаг назад.
На палубе царила привычная суета морского перехода. Матросы сновали по шканцам, травили и отпускали канаты, стараясь словить парусами лёгкий ветер, чтобы взять наиболее удачный галс и получить желаемую скорость.
В специальном загоне, сделанном из неотшлифованных жердей, томились и всхрапывали несколько черкесских лошадей, впрочем, на удивление ведущих себя спокойно. Здесь же, ближе к центру масс корабля, под натянутым выцветшим, некогда бело-зелёном тентом, был складирован и «багаж» моих спутников. Старики, женщина и дети, а также большинство уороков, проводили плавание в трюмах, прикрытых деревянными решётками-отдушинами. Но человек десять воинов бдительно бродили по палубе, стараясь при этом не мешать матросам, что, впрочем, не всегда получалось, но не порождало никакого недовольства последних: черкесские воины в полном вооружении выглядели весьма впечатляюще. Так прошло часов шесть, когда неожиданно краем глаза я отметил, как напряглись пальцы капитана на колесе штурвала.
— Что-то не так, капитан?
Тот только зло ощерился. И сплюнул в сторону противоположного борта.
— Говори, разбойник!
Сухой Лог вскинулся:
— Я разбойник? Вон разбойники!
И он ткнул куда-то в сторону вперёд и вправо по ходу судна. Я пригляделся и кивком подозвал Тугуза, указал ему направление… Он нахмурился:
— Пираты. Идут из устья Мацесты… Пойду, предупрежу своих.
А где-то внизу уже что-то зычно орал голый по пояс, больше похожий на пивную бочку, увенчанную какой-то грязной чалмой, боцман. На палубе возникло с виду хаотичное, но на самом деле хорошо различимое для профессионала, весьма осмысленное движение. Матросы доставали откуда-то абордажные сабли и пистолеты с ружьями, черкесы, оповещённые Тугузом, бросились на полубак , выстроившись вдоль бортов. Скинув ружья, они сноровисто проверили зарядку и приготовились к стрельбе. А сам Тугуз уже что-то кричал остальным в горловину распахнутого люка.
Я оглянулся назад. По-видимому, на судне Катрана тоже заметили противника. Судно приняло мористее, чтобы лучше забрать ветер и получить дополнительную свободу манёвра. Там тоже уорки заняли позиции на носу, изготовившись к стрельбе.
Рядом зло засмеялся Сухой Лог. Я недоумённо посмотрел на него. Он не стал ожидать вопроса, сам ответил:
— Да уж, сэр, сегодня будет славная битва! Этих шакалов ждёт большая неожиданность, я бы даже сказал — смертельная. Они же не знают, что у нас на борту черкесы…
И тут я его понял!
Галеры, а это были именно они, несут на борту от силы сорок пиратов. И всегда нападают на суда контрабандистов, экипажи которых состоят едва ли их двадцати человек, к тому же весьма медлительны. А здесь разбойников действительно ожидает горячий приём…
Два узких тела галер под косыми парусами, плеща вёслами, быстро шли не перехват нашего судна. Расстояние быстро сокращалось, казалось, что суда даже столкнутся, но наш капитан неожиданно вдруг что-то зычно крикнул, и большой парус, гремя реей, спустился на палубу!
Я дико взглянул на Сухого Лога:

— Это что за выходка, пират?! Решил нас предать?
— Никак нет, сэр, — ощерился наш бравый капитан. — Сейчас всё поймёте.
И тут я увидел, как с борта галер к нашему кораблю вдруг потянулись многочисленные дымные струи, увенчанные огнями… Негодяи запустили в нас стрелы, обмотанные горящей паклей, и если бы мы не спустили паруса, то от них бы остались одни головёшки, а мы лишились бы возможности двигаться дальше!
Я уже видел полуголых оборванцев с саблями и пистолетами на шкафуте пиратских судов, готовых идти на абордаж… гребцы разбойников уже поспешно втягивали вёсла , сноровисто снимая их с уключин, оставалось, наверное, с полкабельтова до столкновения, когда полубак нашего судна окутался дымным облаком — это черкесы ответили дружным залпом полусотни ружей! С быстро приближающейся первой галеры донеслись жуткие вопли раненых пиратов, а тут уже в расстояний каких-то сотен ярдов смертельную какофонию повторили пистолеты наших матросов. А когда осталась до столкновения пара футов, наши уорки в компании контрабандистов горохом посыпались на палубу вражеского судна, уже усеянную телами мёртвых и раненых пиратов! Я схватил свою саблю наперевес и, охваченный общим яростным азартом, перепрыгнул через борт…
Схватка была короткой, но жестокой. Пережившие первый удар береговые пираты готовы были дорого продать свои грязные жизни, но, привыкшие грабить слабого, они не смогли ничего противопоставить бешеному натиску потомственных воинов-адыгов! Несколько минут кровавой бани, и вот уже уорки ринулись вниз, под палубу, резать гребцов, а контрабандисты воздели над готовой окровавленные абордажные клинки.
Тем временем в полумиле от нас то же самое проделали со своим противникам не сбросившие паруса, и потому слегка обогнавшие нас матросы команды капитана Катрана. Там тоже суда сцепились в отчаянном абордажном объятии, и было похоже — с таким же результатом.
Я смахнул пот со лба, отяжелевшая от усталости рука с трудом держала зазубренную шашку. Ко мне по красной и мокрой от пролитой крови палубе неспешно шёл Сухой Лог. Его полуоголённый торс был в паре мест посечён, впрочем, судя по всему, раны были незначительны и не очень заботили капитана. Он остановился напротив меня, протянул мозолистую ладонь:
— Вы спасли жизнь мне и моей команде, сэр… Ни одному из контрабандистов пока ещё не удавалось не то что бы победить, но даже и унести ноги этих гиен!
Я пожал ему руку со словами:
— Они не могли знать, что имеют дело не с простыми матросами, а с сотней самых опасных воинов планеты. Так что вам просто повезло, капитан.
Он засмеялся, хлопнул меня по плечу:
— Но это же не помешает нам по прибытии распить бутылочку доброго вина в виноградников старой Греции?
— Отчего бы и нет?
— Тогда считайте, что договорились.
— И ещё, капитан…
Тот насторожился.
— Считайте, что я тоже забыл тот наш неприятный разговор поутру. Вы и ваши команды получите оплату полностью.
Сухой Лог склонил голову к влечу и взглянул на меня с хитрым прищуром.
— С чего вдруг такая неожиданная щедрость, сэр?
Я задумался, ответил:
— Мы сражались плечо к плечу с общим врагом. Это к чему-то обязывает. Ну, по крайней мере, у меня такие принципы.
Капитан задумчиво кивнул и перепрыгнул на борт нашего корабля, протянул мне руку, помогая перебраться следом.
— Тогда нам лучше побыстрее поднимать паруса… До берега близко, а вот от погони мы можем и не уйти. Судьба не дарит дважды подряд один и тот же шанс одним и тем же людям. Так не будем же искушать Аллаха.
И он направился на мостик.

Потери наши оказались действительно ничтожными: мы потеряли двух матросов и одного уорка пираты достали саблей. Ранение было несерьёзным, рану быстро обработали и перевязали куском чистой материи. На корабле Катрана погиб наш моряк, среди воинов Анзора так и вообще потерь не было.
Перед тем, как расцепить корабли, контрабандисты их деловито обследовали, забрав всё, что было обнаружено ценного, и подожгли. Когда нас догнали остальные наши спутники, мы уже подняли паруса и набирали скорость.
На борту царило приподнятое настроение от столь эпической, без всякого преувеличения, победы. Контрабандисты что-то напевали, кое-кто, как я заметил, прихлёбывал нечто тайком из спрятанной за поясом фляжки. В стороне о чём-то тихо переговаривались черкесы и матросы, оттуда временами слышался приглушённый смех. Капитан Сухой Лог передал штурвал вахтенному рулевому и, встав рядом со мной, облокотился на борт.
— Скажите мне, сэр, что заставляет этих гордых людей покидать дома, оставляя могилы дедов и прадедом и плыть на чужбину, в неведомое?
Я не стал отвечать поспешно, постарался аккуратнее сформулировать фразу:
— Их гонит война, капитан. Всего лишь война.
Сухой Лог удивлённо приподнял брови.
— Но ведь для того, чтобы решить с русскими дело миром, им достаточно было бы всего лишь принять подданство у русского царя… Так многие поступили. Дагестанцы, восточные кабардинцы, нохча…
Я развёл руками.
— Но ты же только что сам сказал, уважаемый, что это — гордый и свободолюбивый народ.
Теперь уже пришла очередь задуматься капитану. Он молчал несколько минут, глядя на темнеющее на востоке небо и прислушиваясь к журчанию кильватерной струи. Наконец разлепил губы.
— А с чего они решили, что смогут сохранить свою свободу на чужой земле? И чем подданство султана слаще подданства русских?
Несколько неожиданный ответ, но и на него у меня нашёлся аргумент.
— На Кавказе уже не стоит вопрос о свободе черкесов, капитан. Мы сейчас решаем вопрос выживания целого народа.
Мне показалось, что мой ответ не слишком удовлетворил контрабандиста. Он опять замолчал надолго. Потом задумчиво проговорил:
— Я не первый год хожу вдоль этих берегов. Возил ткани, специи. Людей тоже перевозил. Редко купцов, гораздо чаще — рабов. Черкесских рабов. Но чтобы вот так, по своей воле в рабство отправлялся целый народ! Это выше моего понимания.
«Моего тоже», — чуть было не ответил я, но в последний момент усилием воли сдержался. И постарался перевести разговор на другую тему.
— Когда мы причалим?
Капитан посмотрел на звёзды, уже начавшие разгораться на ультрамарине вечернего неба.
— На рассвете. Там сложный берег, нельзя подходить вы темноте. В бухте зажгут костёр, там вас встретит проводник. Надёжный человек.
Я достал из-за пазухи второй кошель.
— Полный расчёт, уважаемый Сухой Лог.
Он принял его, сунул в карман шароваров. Сказал вдруг:
— Наверное, всё-таки лучше быть свободным контрабандистом, чем изгнанником. Хотя… Не знаю.
И отошёл.

К туманному османскому берегу мы подходили на рассвете. В глубокой бухте с пологими берегами, поросшими густым кустарником, почти чёрным в свете утреннего солнца, были оборудованы такие же дощатые причалы, как подле Туапсе.
Едва канаты были накинуты на причальные брусья, Сухой Лог бросил мне:
— Следуйте за мной, сэр…
И спрыгнул на холодные мокрые доски. Я тоже перемахнул планшир, мягко приземлился рядом. Капитан слегка в развалку двинулся к берегу, на котором уже маячила смутная тень.
Подойдя к невысокому человеку, одетому в тёмную накидку с капюшоном, махнул рукой в мою сторону.
— Знакомьтесь, сэр, этот человек проводит вас до места.
Незнакомец откинул капюшон, на меня глянули глубоко посаженные глаза на узком, как топор лице, хищный нос, почти прижатые к лысой голове уши, тощий кадык, подбородок, поросший редкой щетиной.
— Зовите меня Салим, господин.
И слегка поклонился.

Глава 4. «Убийца!»

Будь хотя бы сам честен
настолько, чтобы не лгать другим.
Френсис Бэкон

Вечер выдался душным и пропахшим ароматом специй. Впрочем, и как вчерашний вечер, и как позавчерашний. Один из унылых вечеров в этом проклятом всеми богами месте. Узкий промежуток между переполненными опаляющей жарой днями и больше похожими на тягучий сон курильщика опия ночами.
Лагерь готовился ко сну. Выцветшие на солнце шатры, сколоченные из бог весть чего хижины, просто навесы из просоленного плавника, и костры, костры, костры между ними.
Людей почти не было видно, утомлённые солнцем и удушающим зноем, они уже расползлись по своим палаткам. Даже охрана по периметру лагеря перестала маячить на некоем подобии вышек и скрылась в палатках цвета хаки. Одинокие янычары с винтовками, закинутыми за спину, сонно бродили вдоль ворот, безо всякого интереса взирая на этот громадный людской муравейник, расположившийся на побережье, неподалёку от турецкого города-порта Орду.

Иммиграционный лагерь власти Турции организовали для всех пребывающих в страну черкесов именно здесь. Собственно, это был даже не столько лагерь для перемещённых лиц, с карантином, врачами, таможенным и прочими контролями, сколько, как я понял уже в первый день, холерный барак для случайно оказавшихся на территории страны людей, причём барак, запертый на огромный висячий замок.
Суть этого я осознал уже в первые часы нашего пребывания здесь. Когда береговая охрана доставила сюда всех тех, кто пережил ужас морского путешествия и успешно добрался до османского берега.
Не успели вымотанные долгим плаванием люди покинуть борта кораблей и ступить на песок гостеприимного, как показалось тогда пляжа, как, словно чёртики из табакерки, словно из неоткуда вынырнули пятеро всадников в форме таможенной службы и, вскинув ружья, наставили их на пришельцев.
Черкесы, хоть и измождённые последними событиями, мгновенно схватились за кинжалы, но я, прекрасно понимая, к чему это может привести, торопливо протиснулся вперёд и предстал перед солдатами султана. Сказал по-турецки:
— Господа, я подданный британской короны, меня зовут Виктор Мак-Кинли. Эти люди прибили сюда со мной по предложению славного Абдул-Меджида Первого , сына Махмуда, да продлит Аллах его светлые годы до предела веков. Проводите нас туда, где нам окажут медицинскую помощь и накормят.
Один из всадников, судя по всему — командир, перекинул ружьё за спину, неторопливо спешился, сделал шаг ко мне. Я спиной почувствовал, как Анзор и Тугуз, стоявшие позади и слева от меня, напряглись, но тут уж я ничего не мог поделать.
— Я рад приветствовать вас, достопочтенный господин Мак-Кинли, и ваших, несомненно, достойных спутников на гостеприимной земле Османов. Меня зовут Юсуф Селик, я командую патрулём, охраняющим побережье.
— А что, есть необходимость в такой охране? — я тонко улыбнулся. Улыбнулся и Юсуф Селик.
— Конечно, Виктор-бей. Многие, в отличие от вас и ваших друзей, пребывают в нашу благословенную страну, не имея на то приглашения нашего великодушного и гостеприимного султана, а Османская империя, хоть и велика размерами, но, увы, не сможет принять всех страждущих ощутить идущее из самой глубины её широкой души гостеприимство.
Я понимающе кивнул. Отношения понемногу налаживались. Теперь пора уже было, как говорится, брать быка за рога. Этот витиеватый, как и принято здесь, диалог, пора было конвертировать в твёрдую валюту.
— Значат ли ваши слова, почтенный Селик-бей, что вы готовы сопроводить нас куда-нибудь, где мы могли бы встать лагерем и накормить наших женщин, детей и стариков?
Турок глянул исподлобья на наше пёстрое войско, что-то крикнул своему подчинённому за спину, тот ответил — я не разобрал, меня отвлёк толчок в бок. Анзор волновался. Я, впрочем, тоже.
Селик кивнул каким-то своим мыслям, потом шагнул ко мне, протянув руку. Я облегчённо выдохнул и с чувством её пожал.
— Я отведу вас в такое место. Благословенный в веках султан наш заботлив о его гостях. Это рядом, в паре часов пешего перехода. Но…
Тут он слегка замялся. Потом продолжил.
— Тяжела служба береговой стражи, в последнее время на наши плечи Аллах, хвала ему, взвалил столько забот… Семьи наши пребывают в горестях и печалях, не видя мужей и братьев своих долгими неделями. А всё работа, эфендим , всё работа, конца-края ей не видать.
Потихоньку я стал понимать смысл этих словесных кружев. О, чёрт, да я с этими приключениями совсем выпал из восточной реальности, где без бакшиша дела почти никогда не делаются! Как, впрочем. И в британской реальности… Но весь вопрос в том, чего же этот усатый таракан запросит?
— Могу я как-то скрасить скорбное ваше существование, Юсуф-бей? Облегчить жизнь ваших близких?
И без того луноликое лицо местного стража порядка и законности расплылось в самой, наверное, лучезарной из его улыбок.
— Как редко встретишь в людях понимание и такое глубокое сочувствие в случайных путниках на твоём тернистом пути, Виктор-бей! Народ, по большей части, жесток и злобен и сам готов отобрать последнее…
Из-за спины послышался горячий шёпот Анзора:
— Чего хочет этот человек?
— Взятку он хочет, бакшиш. Здесь без этого дела не делаются, — так же шёпотом бросил я через плечо и попустил самый конец витиеватого спича охотника за левыми доходами. Зато услышал последние слова, и, наверное, самые главные:
— Всего лишь пару коней и десять британских фунтов… Надеюсь, эта скромная просьба не слишком обременит ваше достойное общество?
— Я должен посоветоваться с моими друзьями, уважаемый. Пару минут дадите?
— Несомненно, такие дела не делаются наобум. Добрый совет лучше золотой чаши.
Кивнув, Юсуф Селик отступил к своим и принялся о чём-то с ними переговариваться, постоянно оглядываясь на нашу пёструю компанию. Я тоже вернулся к черкесам
— Чего он возжелал? — недобро прищурился Анзор, за его плечами собралась уже толпа сподвижников во главе с Тугузом. Я похлопал князя по плечу, улыбнулся, по возможности, мягко, хотя сам только и мог, что содрогнуться при мысли о том, как отреагирует славный адыг на требование передать османам двух лошадей. Но нужно было что-то решать, и я, тщательно подбирая слова, произнёс:
— Он хочет десять фунтов и двух лошадей. Анзор, я…
Князь поднял руку, призывая меня замолчать. Я поперхнулся последними словами.
— Если хочет, то получит. Когда на весах судьбы жизнь целого народа, вряд ли пара лошадей её перевесит, как думаешь, Виктор Мак-Кинли?
Я только и смог, что нервно кивнуть, и обратился к османам.
— Селик-бей, мы согласны.
Турок снова подошёл к нам, и мне показалось, что даже в походке его сквозило явное облегчение.
— Эфендим, я безумно рад возможности помочь столь великодушным господам. Но прежде чем мы начнём путь, не подскажите ли, сколько вас?
— Около пяти сотен.
— Хорошо. Я провожу вас, следуйте за мной. Но вот лично вас, Виктор-бей, один из моих людей проводит в город, вам необходимо встретиться с бейлербеем провинции Орду, почтенным Хусейном Видизом.
Что-то подобное я и предполагал и только согласно кивнул.
— Анзор, — обратился я к князю, — мне придётся нанести визит вежливости местному правителю. Эти достойные люди проводят вас до того места, где вы сможете, наконец, отдохнуть и привести себя в порядок. Но только, друг, не отдавай ему бакшиш до того, как попадёте на место. Эти османы — весьма коварные и жадные люди.
Анзор улыбнулся.
— Я знаю их натуру не хуже тебя, брат. Удачи тебе и до скорой встречи.

Бейлербей  провинции Орду Хусейн Видиз оказался человеком грузным не по годам, бородатым, слегка слащавым, как, впрочем, и в основном присуще большинству османов, но опрятным и весьма обходительным. Он принял меня в своём доме, который в родной Британии вполне можно было бы назвать виллой, в саду, где бродили павлины и в клетке возле роскошного обеденного стола издавала изумительные трели канарейка.
При виде меня он покинул своё место во главе табльдота и, широко раскинув руки, двинулся мне навстречу.
— Дорогой гость, сэр! Рад видеть вас в своей скромной обители… Как прошло морское путешествие? Надеюсь, все живы?
Мы обнялись по местному обычаю, после чего подали руки и я уселся на предоставленное мне место. Стульями здесь не пользовались, да и столы вошли в обиход, насколько мне известно, относительно недавно, но некое подобие кушетки на гнутых ножках и обтянутое алым бархатом, было вполне удобно.
Устроившись, я ответил хозяину на его вопрос:
— Благодарю вас, любезный бейлербей Видиз-паша. Море было благосклонно к нам, благодаря милости Аллаха. Если не считать схватки с пиратами на траверзе Мацесты, то всё прошло относительно благополучно.
У бейлербея выкатились глаза. Правда, Хусейн Видиз тут же вернул себе лицо, приняв вполне нейтральный вид. Он отщипнул виноград и вкрадчиво спросил:
— Так вы бились с пиратами, мой дорогой гость? И выбрались из этой переделки живыми? Да ещё, как вы утверждаете, без особых потерь?
Я понимал его изумление, с тем большим удовольствием ответил:
— Совсем без потерь не нам уйти не удалось… Мы потеряли троих человек и потопили две пиратские галеры…
Бейлербей Хусейн Видиз поперхнулся виноградом и истово закашлялся, подоспевший слуга принялся колотить его сухенькими кулачками по спине, я же тем временем отломил крылышко запечённого с фруктами фазана и с огромным удовольствием принялся его обгладывать.
Когда гостеприимный хозяин окончательно пришёл в себя, слуга вытер его разом вспотевший лоб и принёс чашу для омовения… Умыв лицо и не переставая при этом покачивать головой в тяжком недоумении, он молвил:
— То, что вы только что мне сообщили, невероятно…
— Что именно, уважаемый хозяин? То, что мы дошли до вашего берега, или то, что в этом чёртовом море есть пираты?
Хусейн Видиз взмахом руки отослал слугу и тоже придвинул поближе к себе блюдо с фазаном.
— Ценю ваш юмор, дорогой гость. Пираты в устье Мацесты для нас не новость. Вот только пока ещё никому на торговых судах не удавалось ускользать от них. А уж тем более потопить хотя бы одну галеру. Если бы это мне рассказал торговец финиками на базаре, я бы рассмеялся ему в лицо.
Я пожал плечами и отхлебнул вина.
— Со мной почти пятьсот свидетелей, милостивый бейлербей. И я не базарный торговец финиками. Но пора бы мне уже и честь знать. Поэтому перехожу сразу к тому, ради чего я посмел нарушить ваше спокойствие и потратить ваше время, эфендим.
Хусейн Видиз напрягся, но сохранил при этом на лице благодушие.
— Всё, что будет угодно дорогому гостю…
— Дорогому гостю, уважаемый будет угодно, чтобы вы отправили гонца от моего имени в Константинополь, в представительство Англии. Послание я подготовлю.

И вот уже больше месяца я и мои подопечные пребываем на этой далеко не гостеприимной земле. За окнами середина июля, стоит нестерпимая жара, что только усугубляет положение. В лагере жизнь оказалось непростой. Предоставленные самим себе, люди старались как-то наладить свой быт, пытались предложить свои услуги местному населению, но османам черкесы были нужны, в лучшем случае, в качестве рабов, а их женщины воспринимались только как наложницы.
Обитатели лагеря пока ещё не дошли до той степени скотского состояния, чтобы предлагать себя в таком качестве, но я-то понимал, что с началом неизбежного полномасштабного переселения адыгов из России здесь начнётся ад на земле, и подобного выбора уже никому будет не избежать.
За эти две недели я особенно сблизился с Гиснур и Анисом, старался по мере возможности привозить им из Орду какие-то продукты или предметы, столь необходимые в быту, за что снискал ещё большую благодарность Анзора и даже определённую благосклонность Гиснур. А уж маленький Анис так и вообще старался не отходить от меня, засыпая каждый раз самыми разнообразными вопросами об окружающем его мире, на которые я отвечал самым обстоятельным образом.
Неожиданно для себя я вдруг отметил, что начинаю вновь испытывать к жене князя некие вполне не братские чувства, и с каждым днём чувства эти во мне укреплялись всё больше.
В один из вечеров, когда мы сидели у семейного костра, я вдруг вспомнил о содержимом одного из карманчиков моего «волшебного» походного пояса, и обратился к Анзору.
— Брат мой, мы столько перетерпели вместе. И если для нас, мужчин, все эти тяготы суть неизбежность нашей жизни, то непонятно, за что страдают наши женщины.
Анзор слушал, не перебивая, стараясь уловить, к чему я клоню.
— Я чувствую себя виноватым, что не смог как-то повлиять на ход событий, предотвратить эту катастрофу…
— А что бы ты смог сделать, будь такая возможность? — горько усмехнулся князь.
— Что сделать конкретно? Ну, например, добиться встречи с представителем моей страны, потребовать, чтобы Великобритания надавила на Российскую империю, потребовала остановить наступление. Даже несмотря на то, что отношения между нашими державами на данном этапе я бы не назвал дружескими. Наконец, поднять компанию в прессе, расшевелить мировое общественное мнение…
— Продолжай, — Анзору по-прежнему был неведом ход моих мыслей. Я осмелел и продолжил.
— Смею ли я, Анзор, сын Дауда, преподнести твоей жене скромный подарок?
Князь вскинулся и удивлённо воззрился на меня.
— О чём ты говоришь? Не понимаю…
Теперь я уже окончательно успокоился и продолжил.
— Я знаю, что по вашим обычаям супруга даже не может выходить в общество без прикрытого лица, заговаривать с мужчинами и прочая, прочая… И тем более не знаю, может ли она принимать подарки от постороннего мужчины…
Анзор рассмеялся.
— И с каких же это пор ты считаешь себя посторонним в моей семье? Ты, спасший моего сына, стоявший со мной спина к спине в сражениях? Ты брат мне, Виктор Мак-Кинли. Говори, что задумал.
Я медленно достал из кармана чистую тряпицу, положил на стол перед князем. Анзор заворожённо смотрел на неё, пытаясь угадать, какую ещё гадость я задумал.
— Что это? — наконец спросил он.
Я аккуратно развернул свёрток, и в свете костра блеснули изумительной работы серьги, подаренные мне за службу одним из шахов Персии. Гиснур, наблюдавшая за нашей беседой со стороны и, несомненно, слышавшая часть разговора, тихо вскрикнула.
Анзор зачарованно смотрел на этот, поистине, царский подарок. Аквамарин играл всеми гранями в отблесках неверного пламени, филигранная золотая отделка мутно сверкала на фоне белой ткани.
— Во имя Аллаха, где ты взял это чудо? — наконец не сказал, а просипел князь, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Я пожал плечами.
— Эту вещицу я привёз из Персии, подарок одного достойного человека. Он думал угодить моей жене, но я, увы, холост, хотя и не стал его разубеждать в его заблуждениях.
— Такое носить в пору любимой жене султана, — предположил Анзор, я рассмеялся.
— Боюсь, брат, что не всякому султану по карману эта красота. Но дело сейчас не в этом. Скажи, могу ли я преподнести эти серьги твоей Гиснур?
Анзор глубоко задумался. На этот раз молчание длилось дольше обычного — у воинов вообще не принято тянуть с принятием решения. А тут…
— Хорошо, — наконец вынес вердикт князь. — Но при условии, что передам твой подарок я сам…
Я облегчённо вздохнул и сказал:
— Меня это вполне устраивает, Анзор. Спасибо. Что дал возможность отблагодарить тебя и твою семью за всё то, что вы сделали для меня.
Адыг усмехнулся уголками губ.
— Давай не станем мериться благодарностями. Мы слишком многое пережили вместе, чтобы разбираться, кто сделал больше добра, а кто не слишком преуспел в этом. Давай-ка лучше поговорим о другом. Только выберем для этого уголок поукромнее.
Я согласно кивнул. Князь аккуратно завернул серьги в тот же кусок холста, спрятал свёрток у себя за пазухой. Махнул мне головой, призывая следовать за собой, поднялся и двинулся в сторону северных ворот. Я последовал за ним. Я думал, что мы выйдем за ограду, но Анзор просто дошёл до ограды и остановился возле неё, глядя на мир вне лагеря. Место действительно было безлюдным, и он первым начал разговор.
— Мне кажется, что твои приятели османы нас провели вокруг пальца…
Я удивлённо глянул на него.
— Поясни, пожалуйста, в чём именно?
Анзор обернулся ко мне.
— А ты разве сам не видишь?
Он обвёл рукой панораму лагеря.
— Нас держат взаперти, как баранов в кошаре. Нам не дают пропитания, продукты, которые мы привезли с собой, уже почти на исходе, ещё пара недель — и в лагере начнётся голод. Для наших лошадей нет корма, и приходится их продавать за дёшево, но что мы без коней будем делать, когда… точнее «если» нас выпустят отсюда? Многие из нас больны после морского путешествия, кто-то из стариков умер, но мы даже не знаем, где их похоронить. Кое-кто уже продал своих женщин в рабство османам (я удивлённо воззрился на него), многие тоже задумываются об этом. Турки много денег дают за маленьких девочек и мальчиков… Нам не дали обещанной земли, но мы же не можем остаток своих презренных жизней провести в этом овечьем загоне?
Я слушал князя, и с каждым его словом во мне закипал праведный гнев. Но я и виду не подал, только спросил:
— Я не вижу пока выхода из этой ситуации, брат. Но при том не могу не согласиться с твоими словами. Но, как я понимаю, вы уже что-то задумали, иначе не было бы и этого разговора.
Анзор нахмурился.
— Мне очень не нравится то, что мы задумали, Виктор Мак-Кинли, очень не нравится. Но сегодня это единственная возможность уцелеть если и не всему моему народу, то хотя бы какой-то его части.
— Я внимательно слушаю тебя, князь.
— Мы решили поднять смуту в лагере, взять штурмом все ворота сразу и уйти отсюда. Может быть, в сторону абхазов, не прогонят, чай… А может и на юг, в Сирию. Там места много, всем хватит.
Я даже опешил. Такого я не ожидал. Чего угодно: петиций султану, переговоров с властями местного вилайета, подкупа охраны с целью налаживания торговых связей с местными купцами и закупки продовольствия, но только не восстания… Это настолько меняло ситуацию, что впору было пересматривать свои планы. С другой стороны, нужно дождаться посыльного из Константинополя с инструкциями. А уже потом принимать какие-то решения. Однако вслух я не стал полностью делиться своими планами и идеями, а сказал только:
— Я понимаю тебя, Анзор, сын Дауда, и разделяю твои чаяния. Когда вы планируете начинать? Вопрос не праздный, поверь, мне нужно подумать, чем я могу быть вам полезен. Мы находимся в середине чужой страны, вокруг только враги. Всех же не перебьёшь. Их тысячи, а вас едва пять сотен, из них половина — женщины, дети и старики. У вас ограниченный боезапас, да и пополнить его негде. Мы не знаем местности, нет даже карт. Если у тебя есть ответы на эти вопросы, то я готов с тобой плечом к плечу выступить хоть завтра. Если ответов пока нет, то начинать такую авантюру сейчас просто самоубийство.
С каждой моей фразой князь хмурился всё больше, хотя, вроде бы, я изрекал прописные истины. Дослушав мою тираду, Анзор тихо произнёс:
— Нам не оставили выбора, брат. Османы и твои соотечественники, заверениям которых мы слепо поверили. Иногда мне даже кажется, что стоило замириться с русскими и пойти под руку их императора. Это обошлось бы нам гораздо меньшей кровью.
Он развернулся и пошёл прочь, оставив меня в тягостных раздумьях.

Когда я вышел из лагеря и отправился в сопровождении одного из солдат охраны к коновязи, из темноты ночи ко мне вдруг скользнула тень. Солдат вскинул было ружьё, но человек, закутанный в тёмную накидку предостерегающе поднял руку:
— У меня поручение к мистеру Мак-Кинли! Я из Константинополя…
Я обернулся к солдату, коротко бросил:
— Спасибо за службу, оставь нас.
Солдат с сомнением посмотрел на странного визитёра, но послушно закинул оружие за спину и отправился прочь, постоянно оглядываясь. Теперь уже я мог спокойно рассмотреть давно ожидаемого гостя, который успел откинуть капюшон и стоял передо мной в слегка расслабленной позе профессионала, готового в любую секунду убивать…
— Представьтесь, — коротко бросил я. Гость слегка поклонился, отблеск далёкого огня на секунду осветил явно арабские, резкие черты лица человека лет сорока. Высокий лоб, нос с небольшой горбинкой, чётко очерченный скулы, тонкие губы. И глаза… Глаза человека недюжинного ума. Фигуру скрывал плащ, и единственной, что я мог бы точно определить — рост, чуть больше шести футов.
— Али, — сказал, как пролаял, посланец Форин Офиса.
— Слушаю вас, почтенный Али.
— Я всего лишь почтовый голубь, мой господин. Всё изложено здесь…
Неожиданно он откуда-то из складок плаща выхватил кинжал, и я едва успел отскочить, но он одним выверенным движением распорол подкладку одеяния и вытащил оттуда конверт и протянул его мне.
Я принял послание, повертел конверт и так, и сяк. Запечатан восковой печатью с рисунком в форме клевера. И это был условный знак. Печать цела, следовательно, гонец был честен. Я повернулся к нему.
— Какие у вас были указания?
— Доставить конверт, ожидать обратного ответа или иных распоряжений.
— Хорошо, тогда вернёмся туда, где посветлее, здесь невозможно читать…
Он кивнул и двинулся за мной тенью в направлении казарм охраны лагеря. На месте я попросил их командира предоставить мне комнату и оставить меня на несколько минут в одиночестве. Тот быстро выполнил мою просьбу. Али внутрь не пошёл, остался ждать распоряжений снаружи.
Усевшись за давно не чищенный массивный деревянный стол, я зажёг пару свечей и распечатал конверт. На листке с гербом лорда Джона Рассела  было начертано следующее послание.
«Дорогой Виктор, ваши приятели с берегов Темзы рады видеть вас в добром здравии. Судя по тому, что вы сейчас гостите у наших восточных приятелей, дела ваши идут более чем хорошо. Скоро мы увидимся и разопьём вместе бутылочку так любимого вами скотча, но прежде хотелось бы попросить вас об одной маленькой безделице. В те края, где вы сейчас отдыхаете, в самом скором времени приедет много наших друзей со знакомыми и родственниками. Не могли бы вы к их приезду забронировать места в том самом отеле, о котором вы так замечательно живописали нам в прошлом письме? Это, конечно, по возможности и исключительно на ваше усмотрение, но благодарность наша в случае исполнения была бы безмерна.
Кстати, племянник ваш, тот самый, что передал послание, пусть пребывает при вас. Поучите мальчика уму-разуму, передайте свой бесценный жизненный опыт, ибо кто сделает это лучше вас? Можете полагаться на него во всём, юноша предан вам телом и душой.
В ожидании скорой встречи; а по сему напоминаем, что попутное судно из Константинополя будет в порту ещё месяц, можете проследовать на нём с оказией домой. Искренне ваши»
И всё.  Казалось бы, пустой текст, но меня он бесконечно озадачил, ибо нёс множество всяких смыслов. А главный заключался в том, что столь любимый мной Форин Офис назначил меня исполнителем очередной своей гадкой фантазии.
Но по порядку…
Насчёт «бутылочки любимого вами скотча». Если бы в тексте присутствовал ром, то это означало бы, что дело неспешное, да и вообще почти необязательное. Так, для гимнастики ума. Но здесь же говорилось об особой важности предполагаемого предприятия. А суть предприятия в том, чтобы уничтожить тех, кто пребывал в этом поганом лагере!
А для исполнения этой пакости ко мне приставлен «племянник» Али с функциями, если я правильно понимаю Эзопов язык своего руководства, персонального палача в случае моей попытки провалить задание или отказаться от его исполнения. А может и в случае успеха тоже, кто ж их знает, этих лордов и пэров далёкой и столь любимой мною Англии?
Я глубоко задумался, глядя на трепещущее пламя свечей в канделябре. Получалось, что вся моя операция была лишь пробным шаром, на мне проверили способы глубокого внедрения, методики убеждения народов и племён к переезду, схему эвакуации, а теперь уже решено перейди к полной реализации плана освобождения Кавказа от черкесов!
Мыть марионеткой в руках правительства — повседневная работа разведчика.
Задумываться о методах и способах выполнения того или иного задания — тоже её часть.
Но вот размышлять об этике или порядочности, советоваться по всякому поводу со своей совестью или пытаться соблюсти честь и приличия — всё это демонстрация крайнего непрофессионализма шпиона.
Я всё это понимал, но на кону стояла жизнь Анзора, Гиснур, малыша Аниса, всех этих людей, которые безоговорочно доверили мне свои жизни… И у меня заболела голова при мысли о том, на что меня склоняют. Я вышел в душную ночь, Али тут же оказался подле. Я некоторое время задумчиво смотрел в бездонное южное небо с бриллиантами звёзд, потом повернулся к нему.
— Друг мой Али, вы поступаете в моё распоряжение до того момента, как мы вернёмся в Константинополь. На всё про всё у нас от силы месяц, включая обратную дорогу. А здесь нам предстоит сделать следующее…

Через пару дней в лагерь приехали несколько подвод с мукой маслом, якобы передаваемыми его обитателям османскими властями. При раздаче моментально начался ажиотаж, но охрана быстро навела порядок в очереди, обеспечив всем нуждающимся равные условия. Постепенно народ успокоился, угроза скорого голода слегка отступила, тем более, что перед князем и старейшинами выступил сам начальник лагеря и официально объявил, что берёт ситуацию с продовольствием и вообще с условиями проживания на вверенной ему территории под свой личный и неусыпный контроль. Собравшиеся сдержанно покивали и разошлись.
А вечером разразился скандал: мука в нескольких мешках, хотя и далеко не во всех, оказалась испорченной — в ней уже завелись черви. Примерно такая же ситуация проявилась и с оливковым маслом: оно оказалось также старым и отчаянно горчило. И хотя это также случилось далеко не со всеми бочонками, в дело вмешался человеческий фактор.
Делёж-то уже был проведён, и те из черкесов, что получили качественное продовольствие, мгновенно оказались в «любимчиках» руководства лагеря в глазах потерпевших…
То в одном, то в другом конце лагеря вдруг вспыхивали спонтанные склоки, а то и драки. Всё чаще охране приходилось вмешиваться, разнимать буянов, а затем уже появились первые раненые.
На третий день с территории лагеря вынесли первые два тела, причём женщины и старика. Первая заступилась за своего мужа, заслонив его своим телом от удара шашкой, а старик просто случайно оказался в самой середине очередной заварушки и получил удар кинжалом под рёбра…
Пол дня лагерь скорбел…
Но мне уже было понятно, что запущенный мною процесс необратим. Нет внутри никакого единства, люди накалены до предела, и достаточно одной искры, чтобы разгорелся всепоглощающий пожар.

Я слушал доклад начальника лагеря о мерах, предпринятых для усмирения беспорядков, а сам усиленно пытался понять, какая именно мысль меня гложет пару последних дней…
На середине доклада я прервал османа и приказал:
— Немедленно запросите дополнительные силы для охраны лагеря. Регулярные войска, вплоть до султанской гвардии, если есть поблизости.
Начальник лагеря поперхнулся на середине фразы и вылупил на меня свои оливковые глаза:
— Но, мой господин, зачем? Это простые беспорядки!
— Завтра-послезавтра эта толпа обратит свой гнев против вас, и тогда уже её не сдержат эти пару сотен заплывших жиром от такой синекуры, как служба при лагере, солдат. Здесь будет много крови, эфендим, поверьте мне.
Начальник потрясённо молчал, только руки его нервно перебирали эфес ятагана.
— И ещё: я хочу, чтобы в ходе будущей заварушки не осталось в живых ни одного уорка. Это понятно? НИ ОДНОГО.
Ошалевший от всего вышеуслышанного осман быстро-быстро закивал и, пятясь задом, выскользнул из кабинета.
А я понял, какая мысль так терзала меня всё это время… Старый обычай черкесов… Если муж погибает, его жена становится совершенно свободной женщиной! Если муж погибает…
Я подозвал Али, молчаливо стоящего в тени у меня за спиной.
— Завтра мы поедем в лагерь, и я хочу, чтобы та женщина, с которой я заговорю, непременно осталась живой в предстоящей заварушке.
Мой палач молчаливо кивнул.

— Гиснур, я никогда бы не осмелился заговорить с вами, но коли уж князя нет на месте, а дело не терпит отлагательств… Мне не нравится то, что творится в этом проклятом богами месте… И я опасаюсь за вас и Аниса… С вами останется вот этот человек, его зовут Али. Он не будет мозолить вам глаза, но, поверьте, всегда будет поблизости. Он не даст и волоску упасть с вашей головы и головы вашего сына.
Прекрасная Гиснур бросила на меня взгляд своих глаз серны, тихо прошептала:
— Вы столько сделали для нашей семьи… Я вам верю.
— И вот ещё: в том мешке, что Али оставил у входа в ваше жилище — продукты, много продуктов. А ещё там есть патроны для Анзора, они ему всегда пригодятся. Ваша безопасность для меня первостепенна. И — берегите себя!
Я вышел из шатра, слегка взволнованный. И — о, да! — в ушках прекрасной Гиснур сверкали мною подаренные серьги!

Всё началось через три дня. Где-то в глубине лагеря завязался очередной скандал, как мне потом рассказывали, двое не поделили, кому из них отдавать свою лошадь в обмен на пропитание. К спору присоединились ещё несколько человек. Пригласили разрешить недоразумение двух старейшин, но один из них оказался заинтересованной стороной и представлял семью спорщика.
В итоге старейшины подрались между собой, молодые воины кинулись их защищать, а потом, по словам находившегося неизменно в лагере Али, кто-то крикнул: «Братья, зачем бьётесь промеж собой? Враг за воротами!»
Это стало последней каплей. Анзор, по словам всё того же Али, попытался встать между воинственной толпой и воротами, но тут в общей суете кто-то вогнал ему кинжал под рёбра. Всегда в любом сообществе найдётся желающий воткнуть нож в спину вожаку, мне ли этого не знать?
А дальше всё пошло вполне предсказуемо. Вооружённая толпа бросилась штурмовать ворота, благо, что те с виду были хлипкими, скорее походили на ворота, что используют в загонах для скота, наспех сколоченные из жердей. Да они, по большому счёту, и не предназначались для того, чтобы сдерживать людей, скорее уж просто метили территорию лагеря и дисциплинировали его обитателей. И потому восставшим адыгам представлялись лёгкой целью.
Кроме того, лагерная охрана была немногочисленной и относилась к его обитателям всегда вполне лояльно.
Но всё получилось не так.
Вовремя подтянутые османами части регулярной армии, скрытно сосредоточившиеся в укрытиях напротив каждых их четырёх ворот, встретили отчаянную атаку слитным залпом сотен ружей, в первые же мгновения выкосившим до половины нападавших!
Остальные даже не успели осознать случившееся, как второй залп окончательно похоронил всякое подобие атаки. А потом османы двинулись в лагерь…

Я явился в лагерь, когда уже всё закончилось. Пространство между палатками было устелено телами не только воинов, но и женщин, которые тое выступили вместе с мужьями или попали под шальную пулю, оказавшихся на линии сплошного огня детей с стариков.
Ото всюду слышались стоны раненых, многих из них солдаты добивали короткими ударами сабель.
Оставшихся в живых, десятка три-четыре, согнали в дальний конец лагеря до той поры, пока высокое начальство не решит, что с ними делать.
Рядом возник гигант Али и знаком пригласил следовать за собой. Я прошёл к знакомой палатке, от которой остались одни клочья. Али откинул полог, и перед моими глазами явилось кошмарное зрелище…
Гиснур лежала на левом боку, придерживая правой рукой рану на животе, из которой тугими толчками выплёскивалась кровь. Я с первого взгляда понял, что помочь ей сейчас может только настоящий врач, при том, что времени у неё не то, что мало — нет совсем!
Я упал перед ней на колени, слезы застилали мне глаза, мне, не плакавшему с детства!
— Гиснур, любовь моя! Позволь мне помочь тебе! Я отвезу тебя в Орду, там есть прекрасный врач, он всё сделает, ты будешь жить…
Она подняла на меня печальные глаза, что-то прошептала…
Я наклонился поближе, чтобы получше расслышать, но до моего уха донёсся только её последний вздох. Мой Гиснур не стало…
Я тяжело поднялся, небо вдруг поплыло перед моими глазами, меня качнуло так, что если бы не находившийся рядом Али, то я снова рухнул бы на колени.
— Как это случилось? — простонал я, когда смог говорить.
Али потупился.
— Стреляли здесь все. Шальная пуля…
В этот момент, прорывая кольцо охранявших меня османов, молнией скользнул к телу матери малыш Анис. Рухнув на неё, он зашёлся в судорожных рыданиях…
Я стоял и смотрел на малыша, но не успокаивал его, понимая, что сейчас это бесполезно, ребёнку нужно выплакаться.
Где-то через полчаса, когда плечики мальчика перестали вздрагивать, я медленно наклонился и коснулся пальцами его вихрастой головки.
Он неожиданно резко вскинулся, на меня глянули пронзительно яростные и совершенно сухие глаза.
Он медленно поднялся, и была в этом совсем юном теле какая-то адская сила и непреклонность. Глядя мне прямо в глаза, игнорируя направленные на него стволы десятка винтовок, он произнёс детским ломающимся, но твёрдым голосом:
— Убийца!
Я едва успел шагнуть назад, перед моим животом молнией мелькнул кинжал дамасской стали!
— Не сметь стрелять! — истово заорал я, упреждая реакцию солдат, и чудом не прозвучал ни один выстрел. Аниса мгновенно скрутили и поставили на колени, отобрав оружие.
— Слушайте приказ: ребёнка не трогать. Отведите к оставшимся в живых пленникам, пусть о нём позаботятся. Вот десять золотых. Передайте им, это в оплату той заботы. И верните ему кинжал, то был мой подарок.
Я развернулся и пошёл прочь. И услышал в спину яростное:
— Кандюшмани;!
И вжал голову в плечи…

Мы покинули негостеприимный Орду на следующий день. Я бы отправился и немедленно, но необходимо было завершить несколько формальностей: получить доклад о происшествии начальника лагеря, нанести прощальный визит вежливости бейлербею Хасану Видизу, собрать вещи в дорогу. А всю ночь я провёл если и не в рыданиях, то, по крайней мере, в очень подавленном состоянии души. Не помогла даже невесть откуда взявшаяся у начальника лагеря бутылка доброго джина.
Выехали мы заутро, по прохладе. Со стороны Чёрного моря дул лёгкий бриз, небо было затянуто тучами. А впереди были почти три недели скорого пути. Но мне уже не терпелось поскорее покинуть турецкие берега. Мне опостылела эта страна до последней степени.
Али оказался прекрасным спутником. Говорил он ровно столько, сколько я желал услышать, при том не был молчуном. Всё примечал по дороге, умел убалтывать придорожных торговцев, благодаря ему мы не знали проблем с кормом для лошадей или ночлегом.
А как телохранитель, он был безупречен. О своей биографии он не распространялся, говорил только, что ливиец, откуда-то из-под Триполи. А уж как он попал в поле зрения моих коллег — Бог весть.
На исходе третьей недели мы оказались в Константинополе, одним из самых крупных портов в округе. Проскакав по узким грязным улочкам и распугивая по дороге местных оборванцев, мы добрались, наконец, до английского представительства.
Небольшой особняк в викторианском стиле утопал в зелени. Пара шотландских гвардейцев на входе скрестила было передо мной мушкеты, но всемогущий Али что-то им сказал, и мы были пропущены в святая святых британской дипломатии на Ближнем Востоке.
После того, как я занял предоставленные мне апартаменты, наконец-то помылся в цивилизованных условиях, сбрил уже успевшую отрасти бороду и переоделся в свежий европейский костюм, я был удостоен приёма у посла Соединённого Королевства в Константинополе, человека, который уже несколько лет вершил здесь внешнюю политику Англии Генри Бульвера. Как оказалось, он в 1858 году сменил на этом посту хорошо знакомого мне Стратфорда де Редклиффа на этом посту, но с моими одиссеями я пропустил сей значимый момент.
Он мне сразу понравился: высокий лоб с лёгкими залысинами по бокам, борода переходящая в бакенбарды, прямой нос, волевая челюсть и глаза… Глаза, казалось, смотрящие прямо в душу.
— Не стану ходить вокруг да около, дорогой друг, скажу сразу: вы выполнили практически невыполнимую задачу, мне всё подробно рассказал Али, да и ваши донесения с Кавказа были исчерпывающими. И всё это при минимальном задействовании средств. Вас, несомненно, по прибытии на Остров ждёт заслуженная награда и даже солидный пенсион, если вы пожелаете. Но…
Как мне всегда не нравилось это «но», брошенное в контексте хвалебных речей. Из разряда «или наградят, или повесят». Но я выразил на лице глубочайшее внимание.
— Любезный Виктор, правительство желает видеть вас в Гибралтаре. О, не стоит расстраиваться, и даже не спорьте — я вижу вас насквозь… Сколько вы не были на родине?
Я подобрался.
— Более двух лет, сэр.
Лорд Бульвер рассмеялся.
— Тогда что для вас ещё пара-тройка лет, и не в диких краях и в полудиком состоянии, а в нашей вполне цивилизованной колонии? Ну, соглашайтесь, не пожалеете!
Можно подумать, у меня был выбор.

В результате я задержался в Константинополе ещё почти на месяц, и вот наконец долгожданный корабль отчалил от стенки порта. Я стоял на корме и смотрел, как медленно отходит османский берег, как вдруг мне показалось, что в толпе на берегу мелькнуло лицо малыша Аниса. Но, скорее всего, это был лишь морок прошлого.


Глава 5. Кровный враг

Месть — оружие слепых.
Андрей Гиперборей

Наш фрегат вошёл в гавань Гибралтара через три недели после отплытия. Плавание прошло относительно спокойно, осенние шторма ещё не начинались, и Средиземноморье было ласковым на всём протяжении пути.
В Гибралтаре капитан Гибсон собирался ставить корабль на кренгование, старая посудина не обихаживалась уже несколько лет, а в тропических водах обрастание днища всякой дрянью происходит особенно быстро.
Я с наслаждением вдыхал влажный, чуть терпкий морской воздух с примесью дыхания соседней Атлантики. Мне всегда казалось, что бриз с океана всегда чем-то неуловимо отличается от своего морского собрата. Есть в нём какой-то флёр простора, размаха что ли… Океанского масштаба. И ветры там другие, и облака выше. И волна не короткая, злая, а громадная и тягучая.
Сзади подошёл Дик Марлоу, встал рядом, опёршись о фальшборт, и тоже задумчиво посмотрел на шелестящие вдоль ватерлинии пенные струи.
— Ещё один шаг домой, — словно читая мои мысли побормотал он. Я кивнул. Мы сдружились за время плавания, Ричард оказался человеком не менее бывалым, чем я, ему было, что рассказать о своих странствиях. Мне тоже, и мы делились историями в той степени, в какой мне вообще можно было что-то рассказывать о своей скромной персоне.
Со слов Марлоу, он по заданию торговой компании был в Индии, теперь возвращался в метрополию за новым назначением. Высокий, статный, с великолепной копной волос цвета воронова крыла, с цепкой хваткой во взгляде, выдающей в нём настоящего бретёра , он каждое утро упражнялся с рапирой и дагой  на полубаке, чем вызвал мой неподдельный интерес.
Я и сам любитель фехтования, неплохо владею саблей и шпагой, но то, что проделывал с клинками сей муж, вызывало во мне живейший интерес. Я подошёл к нему и попросил дать мне несколько уроков, на что он с готовностью согласился. И мы принялись коротать долгое плавание усердными занятиями на верхней палубе. Корабельные офицеры и матросы наблюдали за нами с неподдельным интересом.
Я оказался учеником способным, от отношений учитель-ученик мы быстро перешли к настоящей дружбе. Оказалось, что и я могу кое-чему научить моего нового приятеля, поскольку в течение последних двух лет я был не столько почитателем этой сложной науки, но и регулярным практиком фехтования. А жизнь, как вы понимаете, самый лучший учитель.
Как-то, сидя в кают-компании после достойного ужина, мы беседовали всё о том же искусстве владения холодным оружием.
— Жаль, что времена холодной и честной стали отошли в небытие, — посасывая трубку эбенового дерева, горестно посетовал мой приятель. Я удивлённо приподнял брови в немом вопросе.
— Ныне всё решает огненный бой, — пояснил Марлоу. — Кинжал и сабля остаются в схватке исключительно в качестве последнего довода. Врага ныне модно убивать на дистанции, и, желательно, с первого выстрела. Вам приходилось бывать на войне, мой друг.
Я неопределённо развёл руками, мол, всякое бывало. Марлоу кивнул.
— Значит, приходилось. Мне тоже. Я участвовал в подавлении восстания сипаев , так уж случилось… Отвратительное занятие, война.
Я молчаливо согласился. Он продолжил.
— Они шли на нас с саблями и ружьями, а мы просто расстреливали их из пушек. А потом особо рьяных мятежников привязывали к тем же самым пушкам и… В общем, сплошное мясо и кровь… И это называется «война»! Бойня это, бойня без совести и правил.
Он сплюнул за борт. Я молчал. Мне тоже было, что рассказать, но время просто ещё не пришло.

Я стоял и смотрел, как наш корабль входит в порт Гибралтара. Мы направлялись к Северному Форту, именно там была оборудована удобная стоянка для судов. Форт возвышался над бухтой, массивное сооружение в мавританском стиле, с высокими башнями, машикулями и стенами с зубцами.
Как пояснил мне Марлоу, орудия форта перекрывают всю бухту и вход в неё. Построено это сооружение было ещё в эпоху Наполеоновских войн, с той поры пару раз совершенствовалось, но всегда полностью выполняло своё предназначение.
Мы отшвартовались у поросшей на уровне воды водорослями каменной стенки, матросы споро перекинули на берег канаты, которые портовые докеры тут же накинули на массивные каменные кнехты.
Собрав свои нехитрые пожитки, мы с моим новым приятелем покинули гостеприимный борт нашего судна.
После продолжительного плавания слегка покачивало, утро было в самом разгаре, солнце ещё не пекло, и я предложил сразу озаботиться ночлегом, и только потом идти, представляться губернатору колонии. Немного подумав, Ричард со мной согласился. Поймав за ухо какого-то чумазого мальчугана, Марлоу что-то спросил у него по-испански. Мальчонка пискнул, Ричард отпустил его ухо, и пострел тут же скрылся в изломах узких улиц.
— Что узнали нового? — иронично поинтересовался я. Марлоу хмыкнул.
— Как я понял, с отелями тут сложно. Поэтому пойдём-ка мы сразу к губернатору. Надеюсь, там нам и посоветуют, где именно лучше остановиться. Места здесь, несмотря на близость к просвещённой Европе, диковатые, нарвёмся ещё на неприятности по незнанию.
Я был вынужден признать весомость таких доводов, и мы, узнав у первого попавшегося военного патруля дорогу, направились на приём к губернатору Гибралтара.

Я его практически не знал, имя Уильяма Джона Кордингтона для меня ничего не значило, хотя, судя по тому, что успел рассказать мне до приёма Марлоу, это был вполне достойный человек. Он родился в семье адмирала 26 ноября 1804 года. Получив прекрасное образование, он выбрал армейскую стезю, на которой подвизался всю жизнь, игнорируя паркеты королевских апартаментов и здания парламента. Особо Кордингтон отличился в недавних баталиях в Крыму, где командовал первой бригадой дивизии лёгкой пехоты, сражался при Инкермане и на Альме. В июне 1855 руководил атакой на русский город-порт Севастополь, но, правда, та атака была успешно отбита русскими войсками.
После того, как в следствии ряда неудач из британского корпуса был отозван генерал Джеймс Симпсон, Кордингтон принял командование всеми английскими войсками в Крыму, при этом высочайшим указом он был возведён в чин генерал-лейтенанта.
Назначение это было принято в Англии неоднозначно, но тут закончилась Крымская компания, и Уильям Кордингтон вернулся в старую добрую Англию, где почти сразу был избран в Парламент в 1857 году.
Раскрыться талантам Кардингтона в качестве парламентария было не суждено, так как в 1859 году он был назначен на пост губернатора Гибралтара.
Гибралтар… Место, известное ещё по самым древним манускриптам. Геркулесовы Столбы, согласно греческим и римским мифам, место, где в разное время отметились мавры, карфагеняне, римляне, португальцы и испанцы. Одинокая Скала, как его называли моряки.
Мы, британцы, пришли сюда в восемнадцатом веке раз и навсегда. Городок с населением не более тысячи жителей выдержал несколько испанских осад, эпидемии холеры, набеги пиратов. Настоящий Вавилон Европы, где на маленьком кусочке суши в относительном спокойствии проживали десятки национальностей. Форпост Англии в Средиземном море, позволяющий флоту Короны контролировать практически все порты юга Франции и Италии.
После реконструкции, по словам Марлоу, улицы стали значительно шире, почти все были замощены брусчаткой, содержались в относительной чистоте. Это было особенно важно после кошмарной эпидемии холеры в начале века, когда погибло множество жителей и почти треть британского гарнизона. Сегодня санитарии в городе властями предавалось первостепенное значение.
Мы подошли к губернаторскому дворцу ближе к обеду. Армейцы на входе на стали чинить нам особых препятствий, просто проверили бумаги и пропустили. Пройдя по небольшому садику в патио, мы оказались перед высокими дверями. Марлоу решительно толкнул массивные створки, и мы оказались в прохладном холле с высокими сводами. Ковры на полу и на стенах, изящные вазы в мавританском стиле, располагающая к отдыху мебель, обтянутая шелками с традиционным испанским узором.
На стенах — картины, по преимуществу — батальные сцены. Я не смог сразу распознать авторов, не силён я в живописи, но, однозначно, это были подлинники. Марлоу усмехнулся.
— Узнаю колониальную Англию! Что далёкая Индия, что почти родной Гибралтар… Везде всё едино…
Чёрный слуга в ливрее указал нам на оттоманку, мы присели. Я в восхищении вертел головой: все эти блага цивилизации после почти трёх лет скитаний по пустыням и горам меня восхищали. Марлоу был абсолютно спокоен, он задумчиво разглядывал обшлага своего кафтана, стряхивая невидимые пылинки с брабантских кружев. Наконец, двери в кабинет губернатора распахнулись, и появившийся на пороге слуга провозгласил:
— Его высочество, губернатор Гибралтара Уильям Джон Кордингтон ждёт мистера Марлоу и мистера Мак-Кинли…
Мы поднялись и прошли в кабинет.

Губернатор Гибралтара восседал за громадным табльдотом, заваленным бумагами. Позади него, на стене над креслом висел ростовой портрет Её Величества, королевы Великобритании Виктории.
Кордингтон производил впечатление… Массивная голова с копной седых волом, громадными бакенбардами! Широкоскулый, крупноносый, с глубоко посаженными глазами, генерал-губернатор колонии в своём парадно-выходном мундире просто давил своим превосходством любого, переходящего порог этого владетельного кабинета.
Мы вошли и поклонились. Представились.
Некоторое время сэр Кордингтон хранил глубокое молчание, нарушаемое только щебетанием южных птичек за раскрытым стрельчатым окном. Наконец генерал-губернатор соизволил произнести:
— Господа Марлоу и Мак-Кинли… Счастлив видеть вас на берегу этого забытого богом порта. Действительно рад, господа, безо всякого преувеличение. Гости у нас — редкость, поэтому каждый из них для нас подобен бриллианту в британской короне. Тем более я рад гостям, приносящим радостные новости.
— Не знаю, насколько я принёс радость, — пробормотал я, присаживаясь в кресло напротив губернатора. Марлоу на физиономии изобразил сходные сомнения.
Кордингтон рассмеялся, это звучало примерно так, словно бы ножом водили по мокрому стеклу… По спине побежали влажные мурашки. Я примерно представлял, чего значит благосклонность такого вот начальства. За каждым словом стоит определённая подоплёка.
— Вы, Мак-Кинли, потрудились на славу, поверьте мне. Вот что прислали мне из Лондона в преддверии вашего прибытия. Ознакомьтесь с текстом, в том или ином виде его опубликовали ведущие мировые издания.
Я взял листки бумаги, впился взглядом в неровные строки…
«Осенью 1861 года на далёкое расстояние разнёсся слух о приезде в Хамкеты русского царя для переговоров с представителями абадзехского народа. Народу было видимо-невидимо. Пешая масса стояла по кругу, её замыкали всадники, внутри был свободный круг.
Впереди стояли народные представители. Это были самые известные, самые уважаемые люди. Был тихий, ясный день. Уже был полдень. Вдали показалась кавалькада, которая ехала по направлению к собравшемуся народу. Через некоторое время можно было ясно видеть всех всадников.
Впереди ехало трое всадников: царь на высокой английской чистокровке, справа от него — генерал Лорис-Меликов, а слева — главный переводчик при особе царя князь Мамат-Гирей Лоов, позади всех почётная охрана — эскадрон драгун.
В этой группе были знатные горцы, которые состояли на царской службе. Из всех выделялся Лоов.
Это был кадровый офицер с образованием (окончил кадетский корпус), горский князь из знатной абазинской фамилии, он прекрасно говорил на русском и черкесском языках. Своим внешним видом бросался в глаза: роста выше среднего, с выразительным, энергичным лицом, с маленькой чёрной бородкой, ему было 40-45 лет. Одет был изысканно, но просто: на нем была черкеска серого цвета, оружие в сауре, пояс, кинжал, газыри червлёные, на голове высокая каракулевая кавказская папаха, на ногах горские сафьяновые ноговицы и чувяки без галунов, тесно облегающие ноги. Это был самый заметный человек во всей царской свите своей изящной фигурой, красивым лицом и умением держать себя с достоинством.
Собрание большого количества людей на лугу напоминало огромный муравейник: все жило, двигалось, говорило. Народный глашатай призвал всех к порядку и тишине. И все замолчали и затихли в позе ожидания.
Царь подъехал совсем близко и спешился, спешилась и вся его свита. Народ расступился, и царь со своими спутниками вошёл в круг, и круг замкнулся. Царь сказал: «Здравствуйте, абадзехи!» Стоящая перед ним группа уполномоченных для ведения переговоров ответила: «Баракат босын!» («Желаем тебе блага!»).
Затем царь заговорил: «Я к вам прибыл не как враг, а как доброжелательный друг. Я хочу, чтобы ваши народы сохранились, чтобы они не бросали родных мест, чтобы они согласились жить с нами в мире и дружбе.
Россия – большое государство, перед которым стоят великие исторические задачи. Нам необходимо укрепить наши границы, приобрести моря для выхода к другим странам. Наша торговля с другими народами должна идти через моря. Мы не можем обойтись без Чёрного моря. Предлагаю дать ваше согласие на прокладку через ваши земли трёх дорог к Чёрному морю: к Анапе, Новороссийску и Туапсе. Казна моя за это выплатит вознаграждение тем аулам, которым придётся переселиться с территории, отведённой под эти дороги.
Вы должны признать подданство русского царя, это не лишит вас национальной самобытности: будет жить и управляться по своим адатам, сохраните неприкосновенность адатам, сохраните неприкосновенность своей религии, никто не будет вмешиваться в ваши внутренние дела. Администрация и суд будут из ваших выборных людей.
Вы много десятков лет воюете храбро, но ваши лучшие люди гибнут, и вам не отстоять самостоятельности потому, что моя армия велика и сильна. Уже ясно виден конец: Кавказ будет русским. Нет никакого разумного основания губить и дальше людей. Если вы прекратите губительную войну, ваш народ сохранится и ему будет лучше жить. Русское государство будет вас охранять от врагов и блюсти ваши интересы, залечатся раны, утихнет вражда и забудутся обиды, и через полвека вы будете жить государственной жизнью и управляться по справедливым законам. Ваши дети и внуки воспримут грамоту и культурные навыки в ведении хозяйства, и им жить будет легче, чем вам.
В этот решительный час я прошу вас понять неизбежность покорения русскими Кавказа и принять мои условия, при которых ваш народ сохранится в наибольшей целости и будет иметь возможность и жить, и развиваться себе на пользу и благоденствие. Если мои условия вами будут отвергнуты, я буду принуждён приказать своим генералам закончить войну в ближайшие годы, несмотря ни на какие жертвы, и царский приказ будет исполнен, но это принесёт вам неисчислимые бедствия и истребление народа… Будьте же благоразумны и примиритесь с исторической неизбежностью. Царское слово крепкое, и я торжественно заявляю, что моё слово будет свято и нерушимо, это все я подтвержу царским указом».
Полковник Лоов, выслушав слова царя в почтительной позе, повернулся лицом к абадзехским депутатам и на чистом, образном черкесском языке начал переводить роковые, грозные слова…
Народ слушал в гробовой тишине. Перевод окончился. Несколько секунд стояло общее молчание. Потом Хаджемуко-Хадже, которому заранее было поручено сказать первое слово, несколько подвинулся вперёд и заговорил: «У меня любовь к Родине так велика, что был бы готов любой ценой сохранить её для наших детей. Но теперь я вижу, что у нас не хватит сил оружием отстоять наши земли. Пришло время, когда мы должны войти в одно из соседних государств… Нам ближе по религии Турция, но она не хочет оказать нам военной помощи… Русских много, нас — мало, силы неравные и нам не устоять… Моё мнение — принять предложение русского царя, покориться судьбе, за это бог не осудит нас…»
В задних рядах народных масс прошёл какой-то шёпот, который затем стал усиливаться и вылился в мощный ропот…
Царь побледнел и спросил у переводчика, что сказал этот старец; видимо, его слова взволновали народ. Когда слова Хаджемукова перевёл переводчик, царь сказал: «Старец сказал правильно, но, видимо, народу эти слова не понравились…»
Вторым и последним выступил Тлише Шуцежуко Цейко. Это был высокий сухой старик с небольшой седой бородой, с суровым мужественным лицом. Цейко был известен как выдающийся оратор и человек, который никогда и ничего не боялся, всегда открыто говорил, что думал. Он оглянул сборище, повернулся к царю и заговорил:
— Русский царь нам сказал, что он должен был сказать по своему долгу, его я не осуждаю, но мои слова не совпадут с его желанием. Народ рождается, как отдельный человек, один раз, как отдельный человек, он развивается, стареет и умирает. Самый большой век человека — 100 лет, а народ живёт тысячелетия… нет ничего вечного под солнцем. Русскому царю понравился Кавказ, и вот он уже 60 лет ведёт войну за его покорение. Но и нам люба и дорога наша Родина-мать, и мы, не жалея жизней, защищаем и отстаиваем её. Мы должны дать ответ своим предкам и богу за это священное дело. Нас никто не упрекает, что мы щадим себя. Нет, мы обильно проливаем свою кровь и кладём свои головы… мы гибнем, но лучше гибель, чем рабство. Русский царь нам обещает неприкосновенности наших адатов и нашей религии. Но разве это возможно? Бросьте горсть соли в кадку воды и посмотрите, что случится с солью: она растворится. Маленький народ, покорённый большим народом, должен раствориться в нем… С окончанием нашей свободы окончится и наша самобытность, иначе и быть не может. Мы храбро и беззаветно должны продолжать борьбу. Бог не в силе, а в правде. Будем биться до конца. Если погибнем за Родину, за народ, за веру, за честь, то позора нам не будет. Может, Кавказ и будет русским, но черкесы не будут рабами русского царя, пока в их жилах тычет кровь.
Русский царь называет себя нашим доброжелателем… Как это странно, наш «доброжелатель» 60 лет безжалостно проливает нашу кровь… Нет, Кавказ будет или нашей любимой колыбелью, или нашей могилой, но живыми мы его не отдадим. Лучше гибель, чем рабская жизнь. Не опозорим воинской славы наших предков и не забудем первейшей заповеди: «Будь героем или умри!» Считается неприличным в лицо говорить горькую истину, но не могу не сказать, что русский царь нам вовсе не друг, а исконный и непримиримый враг кровник. И напрасно он нас призывает к покорности. Сильные духом умрут, но не покорятся. Ну, а если слабые духом, как Хаджемуко-Хадже, и покорятся, то это не опозорит лучшей героической части черкесского народа. Тлебланы, смерть нашим врагам — завоевателям! Да живёт и развивается священная война — Газават! Слава героям!
Старец замолк. Несколько человек из ближайших рядов крикнуло: «Правда!»
Эти слова подхватили сотни и тысячи, и скоро все поле огласилось грозным, устрашающим кличем.
Царь испуганно озирался вокруг, окружающая его свита волновалась, опасаясь ярости народной.
Но Шуцежуко Цейко сделал рукой знак, и постепенно все стихло. Тогда Цейко сказал: «Царь в настоящее время наш гость, а гость — священная особа, и пусть никто не подумает, что абадзехи способны нарушить долг гостеприимства. Пусть народ расходится и ждёт указания своих уполномоченных».
Народ сразу стал расходиться. Царь попрощался с уполномоченными и уехал в свою ставку. Уполномоченные, в количестве двадцати восьми человек, переехали в ближайший курджипсский аул и приступили к обсуждению вопросов о войне ».
Я молчал в потрясении. Марлоу забрал у меня из рук бумагу, тоже пробежал слова. Удивлённо поднял на меня глаза…
— Так ты был там?
Я молча кивнул. Марлоу покачал головой. А Кордингтон продолжил:
— Мистер Виктор Мак-Кинли, подойдите ко мне.
Я в лёгком недоумении приблизился к громадному письменному столу. Сэр Уильям поднялся, достал что-то из ящика комода, нечто, завёрнутое в блестящий алый шёлк. Внимательно глянув мне в глаза он аккуратно положил свёрток на зелёное сукно стола, осторожно развернул блестящую материю. Взял и протянул мне непонятный предмет. Я взял его в руки и вдруг понял, что это — трость. Длинная трость чёрного эбенового, очень дорогого дерева. Я внимательно всмотрелся: трость как трость, верхнюю часть украшает необычный набалдашник в виде змеи, обвивающей земной шар… Оригинально…
Уильям Джон Кордингтон торжественно произнёс:
— За ваши многочисленные и несомненные заслуги перед британской короной и лично перед Её Величеством Викторией, Божьей милостью королевой Соединённого Королевства Великобритании и Ирландии, защитницей Веры, императрицей Индии вручается вам этот символ высокого служения от господ с Даунинг-Стрит.
Марлоу подошёл сзади и взял трость у меня из рук, что-то сделал со змеёй, щёлкнул невидимый замок, и Ричард лёгким движением извлёк из трости, оказавшейся ножнами, тонкий сверкающий клинок…
— Поздравляю, — засмеялся мой новый приятель, — со вступлением в наш закрытый клуб… Клуб рыцарей плаща и кинжала.
Он вернул клинок в ножны и снова нажал на змейку. Шар-глобус раскрылся, и оттуда Марлоу извлёк уже знакомую мне гинею с отверстием посередине. Протянул мне.
— А это что значит? — спросил я в недоумении. Марлоу пожал плечами.
— Вероятно, новое задание…
— Да, — эхом откликнулся Кордингтон. — Именно об этом мы сейчас с вами и поговорим…

Итогом беседы и сэром Уильямом стало то, что я остался в континентальной Европе ещё на несколько долгих лет. Сначала мы с Марлоу пару лет прозябали в Марокко, наше любезное правительство уж больно интересовало состояние дел во французских колониальных войсках. Французы, покончив с завоеванием Алжира, ещё в 1844 году вторглись в Марокко и нанесли поражение султану Абд аль-Рахману. Тогда ситуация в стране была крайне нестабильной, голод косил людей, на севере и востоке страны гремели мятежи племён. И французы отступили обратно в Алжир. Но тут пару лет назад Марокко ввязался в войну с Испанией в 1859 году, а на юге восстало арабское племя рехамна… Всё шло к тому, что Марокко войну проиграет, но французы сюда ещё вернутся.
Мы стали свидетелями унизительного для султана Марокко мира в 1862 году, когда ценой множества уступок Мохаммеду IV удалось снять осаду Марракеша. Султан перенёс столицу в Фес, оставив Марракешу статус только региональной столицы. Одновременно европейцам было запрещено въезжать в Марракеш без личного разрешения султана. И так было вплоть до 1867 года.
Именно тогда мы покинули это пекло, настоящий ад на земле и отправились в Париж, нам было поручено готовить агентов влияния, чтобы привлечь Францию к новому нападению на Россию. Следовало, по мнению высоколобых чудиков из британского Парламента, повторить, теперь уже более успешно, опыт Первой Крымской войны и выполнить те задачи, которые мы не смогли решить в первую компанию.
Ещё два года ушло на бодание с этими упёртыми «лягушатниками», которые никак не хотели снова лезть в «русское болото». Одновременно я следил за новостями из России и отметил, что вольно или невольно, но правительство Александра II смогло выполнить то, что наш Форин-Офис запустил не без моей помощи. Почти девяносто процентов черкесов было так или иначе выдавлено в Османскую империю, писались многочисленные репортажи из лагерей для перемещённых лиц, тех самых, построенных по образцу того, где я потерял близких мне людей. И чем дальше я уходит по дороге времени от тех событий, тем больше меня начинала глодать боль и неизбывное чувство вины перед ними: перед Анзором, Тугузом, маленьким Анисом… Гиснур, моей любимой Гиснур…
И я вздохнул с облегчение, когда мы с Марлоу ступили на борт пакетбота в Гавре и отправились через Ла-Манш к берегам родной Англии. Но чем ближе были скалы Дувра, тем тоскливее мне становилось на душе. С одной стороны, я не был готов к новым авантюрам в других странах и территориях, с другой, меня ещё меньше прельщала сама мысль о работе с бумагами в главном офисе любимой конторы. О чём я и высказался Ричарду в том смысле, что с возвращением как-то утратился сам смысл моей жизни.
Он долго думал, потом просто сказал:
— А знаете, мой друг, вам вовсе не обязательно продолжать службу. Имея те средства, что вы заработали за время беспорочной службы имперской короне в разных концах планеты, вы вполне можете уйти в отставку и заниматься тем, что вам действительно интересно, что составляет действительный смысл вашего существования. А что касается нашей работы, то не сомневайтесь: когда реально приспичит — нас найдут всегда, как уже было не раз. Не стоит уходить в меланхолию, вы молоды, впереди у вас большие горизонты.

Сразу по возвращении я снял небольшую квартирку на Чейни Уолк, обставил её по своему разумению, и сразу же пригласил в гости Марлоу. на радостях мы неплохо покутили, а потом он предложил зафиксировать, так сказать, наше совместное путешествие и работу, набив одинаковые татуировки. Как ни странно, будучи абсолютными профанами в этом вопросе, за советом мы обратились к моему консьержу, отставному сержанту. Он проникся величием момента и указал небольшую лавку, где за скромную плату нам выбили на кистях одинаковые якоря — символ морского братства, совместного плавания, где мы и познакомились. По поводу того, что именно изобразить, мы поначалу даже поспорили, но вмешался мастер и посоветовал именно этот рисунок: дескать, просто и с достоинством. Мы согласились.

И потекли дни по велению моему … Я наконец засел за мемуары, о чём давно и страстно мечтал. Не пропускал ни одного занятия в фехтовальном зале. Стал истово искать мастеров, которые могли бы обучить меня черкесской манере езды. Бродил по туманному Лондону и старался найти то ощущение нужности в этой жизни, которое давала моя, пусть и преисполненная опасностей и мерзостей, но всё-таки любимая работа.

Начало 1871 года ознаменовалось событием, которое наконец-то внесло столь долгожданное разнообразие в мои относительно серые будни. Лондон содрогнулся от преступлений таинственного Призрака Сохо. И я почувствовал, что теперь просто обязан найти и покарать это жестокое создание. Посоветовавшись с Марлоу, я снял в Сохо квартиру по принципу, обычно использовавшемуся нами в повседневной шпионской практике. То есть, на чужое имя. Назвался домовладельцу Робертом Шэлдоном, так звали моего первого напарника в далёкой Аравии.
Обосновавшись, я принялся энергично собирать материалы о таинственном призраке. Довольно быстро я понял, что при всей неприглядности деяний этого таинственного преступника, убивает он исключительно местных преступников, причём, тех из них, кто особенно выделялся своей жестокостью. Призрак появлялся ниоткуда и исчезал в никуда. Его ловили все: полиция, бандиты всех мастей, даже законопослушные горожане, которые рассчитывали на крупную награду от Скотленд-Ярда. Но всё было тщетно, расчётливый убийца, Призрак Сохо был не более уязвим, чем привидение какого-нибудь средневекового замка. И тогда, посоветовавшись, с Ричардом Марлоу, я решил сменить тактику.
Он охотится на преступников? Отлично, нужно если и не стать преступником, то, хотя бы, быть рядом с ним. И я принялся активно искать самую крупную банду в Сохо, резонно представляя, что рано или поздно, но Призрак выйдет на её членов. Наиболее подходящей для такого демарша мне представилась команда Акулы Джонсона. На счету этих абсолютно беспринципных и бесстрашных в той же мере ребят было несколько крупных ограблений и налётов, но, что интересно, ни одной невинной жертвы. Мне захотелось поближе познакомиться с главарём, и я пошёл на поиски Акулы.
Сказать, что знакомство прошло в тёплой и дружественной обстановке, я не могу. Громили из окружения Акулы попытались мне помешать, но, благодаря своему опыту войн и драк, а также урокам Ричарда Марлоу, я достаточно быстро разобрался со всеми недоразумениями, выйдя, к своему удовольствию, из предложенных мне малокомфортных обстоятельств практически без потерь (пара оторванных пуговиц не в счёт).
Каково же было моё изумление, когда при встрече я узнал, что Акула Джонсон, гроза лавочников и обывателей Сохо — женщина, причём — миловидная и обладающая недюжинным умом!
Встретивший в её «логове», мы довольно долго поговорили, и тут выяснилось, что преступный мир Лондона давно уже в страхе от деяний Призрака Сохо. То, что делает этот страшный человек, повергает в ужас даже отъявленных душегубов! Я пообещал покончить с Призраком, если мне будет оказана определённая помощь. Маргарет, а именно так звали мисс Джонсон, обещала помочь, но и ей, в свою очередь, требовалась помощь.
Сестра Маргарет, маленькая Эмили переболела холерой после «Великого Зловония», и ей срочно требовалось квалифицированное и, естественно, весьма дорогое лечение. Как я уже упоминал, во мне пылало чувство стыда за всё, сотворённое раньше, и я вызвался ей помочь в надежде, что когда вопрос с лечением Эмили будет решён, Маргарет целиком переключится на помощь мне в войне с Призраком.
Я снял для Эмили квартиру в центре Лондона, чтобы она могла проживать там, когда будет проходить курс лечения. А заодно приобрёл для неё и её мужа ферму в пригороде. Малышке нужен был свежий воздух, да и мужу найдётся, чем заняться. Хватит уже мотаться по миру. Так всё решилось к вящему удовольствию всех. Заодно я, по своей чисто профессиональной привычке, оборудовал тайник в той квартире, а заодно и на втором этаже, в «своей» спальне на ферме. Там я буду хранить дневник и другие личные бумаги. В моём ремесле нельзя ничем пренебрегать. Ричард, когда я поставил его об этом в известность, полностью согласился со мной.
Оставалось реализовать свою последнюю мечту: научиться ездить по-черкесски. Но и это сорганизовалось самым неожиданным образом. На скачках в Аскоте меня познакомили с молодым итальянцем, Арманом, юношей лет двадцати, который оказался настоящим знатоком черкесской манеры езды. Он продемонстрировал своё умение при первой же встрече, прямо здесь, на поле Аскота, когда показал вольтижировку, на полном скаку проползая под брюхом лошади и переворачиваясь в седле самым неожиданным образом! Я согласился платить ему по паре шиллингов за урок, а он посоветовал, какую лошадь купить.
По его совету я приобрёл трёхлетку Арабеллу, прекрасную лошадь арабской породы, правда, выбракованную для скачек, но для моего обучения вполне пригодную. Мы отогнали её на ферму к Эмили и Джеку, и теперь я по воскресеньям занимаюсь искусством верховой езды.
Арман привязался ко мне не на шутку, в чём-то он своей непосредственностью и простотой напомнил мне Аниса, и я решил вылить на него весь запас своей нерастраченной любви и отцовского участия. Он следовал со мной повсюду, если не был задействован, конечно, на своей основной работе. А служил Арман конюхом у графа Невила, моего хорошего приятеля.
В свободное от занятий время я много рассказывал Арману о своих путешествиях и приключениях, а он с благодарностью внимал моим рассказам. Сам он говорил с лёгким акцентом, по его словам, в Англии он уже был около восьми лет и отлично изучил язык. Кого-то он мне неуловимо напоминал, но, по чести сказать, я не особенно задавался этим вопросом.

Дни шли за днями, я регулярно наведывался в Сохо один или с Арманом, но встретиться лицом к лицу с таинственным призраком мне так и не удавалось. Это, скажу прямо, меня иногда бесило до не;льзя, но ничего поделать с этим я не мог. Оставалось только ждать и надеяться на случайную встречу.
Всё это я неоднократно обсуждал с Диком Марлоу, который от работы в офисе слегка располнел и осатанел от бесполезности своего существования. Неоднократно при встрече он сетовал на то, что перекладывать бумажки — не его идеал службы, что всё бы отдал, только бы вновь оказаться в самой гуще событий. Иногда он баловал меня новостями из русского отдела, но ничего ни разу не сказал о событиях на Кавказе. Из прессы я узнал, что почти все черкесские народы уже перекочевали к османам. Газеты захлёбывались очаровательными репортажами о славном существовании переселенцев на гостеприимной турецкой земле, но меня-то они не могли обмануть, меня, который приложил вот эти самые руки к уничтожению одного из самых гордых и независимых народов современности.

Я со временем устал носить это в себе и в одну из встреч, не указывая подробностей, рассказал Маргарет Джонсон о своей Большой Вине.
— Что же это за грех такой, что его невозможно отмолить в церкви? — неподдельно изумилась эта удивительная женщина. Я только многозначительно пожал плечами.
— Вы столько сделали для моей сестры, — продолжала она, — что я просто не могу не спросить вас: чем я могу отплатить за вашу заботу и помощь?
Я даже несколько растерялся.
— Любезная мисс, — после большой паузы ответствовал я. — На мне лежит большая вина, вина даже не перед одним человеком — целым народом… Понимаю, звучит это напыщенно, но тем не менее… И то, что я сейчас делаю — помогаю ли бедняжке Эмили или разыскиваю этого мерзавца, Призрака Сохо — лишь малая толика моего возможного будущего искупления. Здесь не обойдёшься словами молитвы, недостаточно индульгенции церкви. То, что делал я, делалось, ну, как мне тогда казалось, во благо нашей страны. Но сегодня мне кажется, что всё, чего мы добились своими деяниями, это ненависть ни в чём не повинных народов, которых мы вольно или невольно обрекли на гибель.
Маргарет выслушала меня молча. Потом положила руку мне на колено, проговорила тихо:
— Любезный Виктор, я ничем не могу вам помочь. Но я буду молиться за вас, за вашу душу. Поверьте, что бы вы не сделали в прошлом, сегодня для меня и моей семьи вы — Господь на земле; возможно, что вы и погубили кого-то, но в лице Эмили вы спасли сразу несколько любящих вас людей.
Я почувствовал, что комок подкатывает у меня к горлу, не в силах выдержать её ласковый взгляд, я вскочил, подхватил трость и выбежал из курильни старого Тонга.

В тот вечер я долго гулял по Сохо, мне как никогда хотелось встретить этого Призрака и вступить с ним в схватку вне зависимости от того, чем бы она могла закончиться. Я искал битвы, я искал смерти, а смерть всё проходила мимо.
Когда я вернулся домой, в квартирку в Сохо, было уже поздно. Я разделся, бросил сюртук на диван и прошёл в гостиную, не торопясь зажёг канделябр. И первое, что я увидел на белоснежной скатерти стола, был небольшой конверт…
Ещё я отметил, что окно, обычно закрытое на засов, было распахнуто настежь. Скажу прямо: я давно уже ничего не боюсь, особенно после моих приключений на Кавказе. Но, согласитесь, оставлять распахнутыми окна в октябре даже в старой Англии — верх глупости.
Я неторопливо закрыл окно, тщательно проверил шпингалеты, замок форточки. Затем поправил пиджак и спустился в комнатку моего арендодателя, мистера Добкинса. Он, как всегда, корпел над бухгалтерскими книгами, что-то тщательно выписывая и от усердия даже высунув язык.
— Мистер Добкинс, — обратился я к нему, — не могли бы вы мне подсказать, кто и каким образом оказался в моей квартире?
У мистера Добкинса от неожиданности даже отвалилась нижняя челюсть. Конечно, здесь, в Сохо нравы вполне себе определённые, законом и порядком здесь и не пахнет, но вот так вламываться ни с того, ни с сего в квартиры законопослушных граждан не принято даже здесь.
Облизав языкам сразу пересохшие губы, мистер Добкинс кротко проблеял:
— Мистер Шэлдон, это достаточно серьёзное обвинение…
— Я знаю, мистер Добкинс, — в моём горе сквозила неподдельная печаль. — И тем не менее: не далее, как вчера, кто-то нанёс в мою комнату не санкционированный мною визит.
Теперь Добкинс напоминал Лота, превратившегося в соляной столб… Некоторое время он открывал и закрывал рот, потом вопросил:
— У вас что-то пропало?
Я задумался.
— По первому взгляду — нет.
— Будете вызывать полицию? — обречённо вопросил домовладелец. Я усмехнулся.
— А смысл? — развёл я руками. — Эти бравые ребята, констебли, ничего не найдут, а нам лишняя головная боль. Мы сделаем по-другому: я попрошу вас, чтобы наш привратник получше смотрел за квартирами, делал по ночам обход здания. Всё-таки, моя квартира не ан первом этаже, и, тем не менее, кто-то умудрился туда проникнуть.
— Да-да, конечно, — поспешно закивал мистер Добкинс, — именно так мы и поступим. А вы можете не платить за текущий месяц, мистер Шэлдон, в качестве компенсации, так сказать.
Я надменно кивнул и поднялся к себе, оставив мистера Джонса в крайнем смятении чувств.

В комнате я подошёл к столу и осторожно, словно в нём могла лежать ядовитая змея, взял конверт. Он был лёгким, но внутри чувствовалось что-то выпуклое и жёсткое, явно не листок бумаги. Я аккуратно вскрыл конверт, и вытряхнул на ладонь содержимое… Мои глаза полезли на лоб…
На ладони лежала так хорошо знакомая мне серьга с голубым аквамарином.
Некоторое время я разглядывал украшение, потом положил серьгу на скатерть и заглянул в конверт. Там действительно лежал листок бумаги. Я достал его и прочитал несколько слов, написанных ровным почерком: «Здесь в восемь вечера в ближайшую пятницу».
Положив листок на стол рядом с серьгой, я опустился на диван и глубоко задумался. Похоже, прошлое нагнало-таки меня. И пора подводить итоги моей бурной, но беспутной жизни.

На другой день я оборудовал тайники в квартире Эмили и на её с Джеком ферме, постарался привести в порядок свои финансовые дела. Сделал так, что этот дневник сможет найти только тот, кто хоть толику причастен к моей истории. Я был готов к встрече с Прошлым. И хотя пока не представляю, кто и как выступит Судьёй, я, не дрогнув, приму наказание, определённое мне историей. Виктор Мак-Кинли никогда не был трусом. Не дрогнет он и перед последним вызовом Судьбы!
КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ


ЭПИЛОГ

Кто первый умрёт, того первого хоронят.
Адыгейская пословица


1871 год. Лондон

Отложив в сторону последний лист записок Виктора Мак-Кинли, инспектор Гилберт обернулся к Маргарет. Мисс Джонсон слегка отвернулась, и на мгновение инспектору показалось, что на глазах женщины сверкнула слезинка. Хотя кто их разберёт, этих женщин?
— Потрясающая история, — абсолютно искренне произнёс Гилберт. Мисс Джонсон кивнула.
— Несомненно, это самая лучшая повесть из тех, что мне приходилось читать в последнее время.
— Только одно мне не понятно, — продолжал старший инспектор, задумчиво глядя в потемневшую штукатурку потолка палаты, — зачем отставной шпион прилагал такие усилия, чтобы спрятать эту беллетристику? События, описанные в дневнике, несомненно интересны, но кому, кроме самого автора, они могут быть интересны? И этот опус ни на йоту не приблизил нас к раскрытию убийства самого Мак-Кинли…
Откуда-то со стороны двери послышался лёгкий шорох, и голос с лёгким акцентом произнёс:
— Разве? А мне казалось, что вы этих бумагах всё предельно ясно…
Старший инспектор обернулся на звук, одновременно доставая из внутреннего кармана револьвер и… замер глядя на наставленный на него ствол такого же смертельно опасного предмета. За плечом тихонько вскрикнула Маргарет.
— Не волнуйтесь так, господа, я не причиняю вреда порядочным людям. В круге моих интересов исключительно мерзавцы, отбросы общества, те, кто недостоин дышать чистым воздухом свободы.
Из тени вышел человек, закутанный в плащ, на лицо его был опущен капюшон так, что тень от него закрывала верхнюю половину лица.
— Кто вы? — хрипло произнёс Гилберт, стараясь не делать резких движений, но, тем не менее, нащупывая под пиджаком рукоять револьвера. Человек остановился в паре шагов, снисходительно улыбнулся.
— У меня, сэр, за последние годы было столько имён, что я успел забыть настоящее. Но в Лондоне обыватели и всякие проходимцы в последнее время называли меня Призраком Сохо.
Маргарет охнула, старший инспектор приглушённо выругался.
— А глубокоуважаемый мною мистер Мак-Кинли звал меня Арманом. Есть у меня и другие имена, но это уже вам вряд ли интересно.
— И чего вы хотите? — насупившись, вопросил Гилберт, лихорадочно размышляя, как бы всё-таки выхватить оружие и выстрелить первым. Призрак Сохо рассмеялся. Смех его был на удивление приятным.
— Поверьте, господин старший инспектор, ничего невозможного. Мне нужны эти бумаги.
Гилберт удивлённо приподнял брови.
— К чему вам этот авантюрный роман? Собираетесь последовать примеру этого француза… как бишь его? Жюля Верна… Опубликовать и снискать мировую известность? Так не та фактура… Какой-то Кавказ, дикие нравы, дикие горцы…
Призрак шагнул к инспектору и неожиданно залепил ему оглушительную пощёчину такой силы, что инспектор отлетел в сторону.
— Не трогайте его! — вскричала мисс Джонсон и бросилась к пытавшемуся подняться инспектору.
Против ожидания, Призрак Сохо не двинулся с места, продолжал наблюдать, как женщина помогает Гилберту подняться. Но когда инспектор наконец встал на ноги, в руке его холодно блестел револьвер, нацеленный прямо в лоб преступнику.
Призрак вдруг ловко вертанул свой револьвер, отправляя его в потайную кобуру, затем размеренно похлопал в ладоши.
— Браво, инспектор, браво, вы — мужественный человек. Я мог за эти дни неоднократно отправить вас к праотцам, но мне нужен был дневник Виктора, и вы помогли мне его найти. Что же касается моих резонов, то, если вы соизволите не так нервничать (а то, неровен час, выпалите из своей пушки), я сам вам расскажу, отчего избрал такой образ жизни и что послужило причиной гибели мистера Мак-Кинли.
Инспектор нехотя опустил пистолет, шагнул вперёд, прикрывая собой Маргарет.
— Говорите…
Призрак Сохо глубоко вздохнул.
— Если вы внимательно читали этот опус покойного, то, вероятно, уже примерно представляете, что послужило причиной гибели отставного подручного Форин-Офиса?
Гилберт помотал головой, но тут из-за его плеча подала голос Маргарет:
— Вы — не итальянец, мистер Призрак, и вовсе никакой не Арман. Я боючь ошибиться, но мне кажется, что вы тот самый мальчик Анис, который единственный выжил в той бойне, не так ли?
Призрак снова изобразил аплодисменты.
— Моё преклонение, мисс! Вы удивительно догадливы.
— Но, в таком случае, зачем вам эти бумаги? — встрепенулся Гилберт. Анис — будем называть этого человека именем, которое дали ему при рождении — развёл руками:
— Это улики.
— Какие улики? Против кого? — изумился старший инспектор, переглянувшись с Маргарет.
— Улики на суде истории против тех, кто посмел ради своих сиюминутных целей уничтожить целый народ, — в голосе молодого человека громыхнул металл, да так, что у старшего инспектора Гилберта ледяные мурашки пробежали по спине… — Эта страна должна ответить за гибель десятков тысяч черкесов, адыгов…
Маргарет позволила себе робко произнести:
— Но их же спасали от кровавой резни! Наши эмиссары сделали всё, чтобы ваш народ смог на новом месте начать новую историю…
— Новую историю? — взревел Анис, вскинув руку с револьвером к потолку. — Новую историю за забором, в тесноте, изнуряемый болезнями, притеснениями, иногда откровенно вырезаемый османами?! Из почти полумиллионного населения Западной Кабарды осталось едва пятьдесят тысяч! Вы одурманили мозг моим соплеменникам, такие, как Виктор Мак-Кинли, смутили мой народ сладкими посулами, рассорили с нашими извечными союзниками — русскими и со своими соседями! И когда погибли мои отец и мать, я поклялся, что найду и покараю виновника их гибели. Я шёл по его следу десять лет, чего мне стоило устроиться на такую работу, чтобы рано или поздно иметь возможность дотянуться до Виктора. Я специально устроил резню в Сохо, превратившись в Призрака, так как знал, что он клюнет на эту приманку, он не мог не ввязаться в поиски столь одиозной личности. К тому же, я с удовольствием истреблял ваше племя, но воспитанный в духе истинного воина, я не опускался до того, чтобы резать молочников и приказчиков, моей целью стали вооружённые отпетые негодяи из трущоб. Виктор в последние дни стал о чём-то догадываться, особенно после того, как я подкинул ему серьгу, которую он когда-то подарил моей маме. И когда я нагрянул к нему с визитом, он бросился на меня, справедливо полагая, что живым ему после этой встречи не уйти. И мне ничего не оставалось, как убить его. Я зарезал его тем самым кинжалом, который он когда-то подарил мне. И вложил серьгу ему в руку, как символ его предательства. Но я уже знал, что есть дневники. И решил проследить за вами в надежде, что вы приведёте меня к ним. Вы обладаете незаурядным умом, инспектор, должен это признать… И в благодарность за то, что вы разыскали-таки этот манускрипт, я не стану вас убивать… А вас, мисс, я мог бы сотню раз убить в трущобах, но ваша забота о сестре меня растрогала. Хватит смертей, тем более — ненужных. Верните мне записки Виктора, и я уйду. Навсегда.
Анис бросил револьвер на пол, сложил руки на груди. Виктор тоже опустил оружие.
— И что будем делать? — обернулся он к Маргарет. Молодая женщина только покачала головой и тайком промокнула слезу кружевным платочком.
— Не знаю, Виктор… В дневниках описаны страшные события. И хотя, по моему скромному мнению, Виктор Мак-Кинли по большей части оказался жертвой обстоятельств, его вины это не умаляет.
— Согласен, — буркнул старший инспектор. И обратился к юному черкесу:
— Я отдам вам эти бумаги. Мне они ни к чему, как вещественные доказательства они не пройдут, всё, что описано в дневниках, происходило за пределами Объединённого Королевства, и, следовательно, вне пределов моих полномочий. Скажу одно: если описанное там — правда, то мне стыдно за мою страну и совершенно не жаль Виктора.
Анис благодарно склонил голову.
— Но от вас потребуется ответная услуга.
— Говорите. Я сделаю всё, если это в моих силах, — пробормотал черкес.
— Вы забираете бумаги и навсегда покидаете Англию. Призрак Сохо должен исчезнуть без следа.
Анис снова кивнул.
— Это полностью соответствует моим интересам и планам, — сказал он и протянул руку. Старший инспектор вложил в неё пачку бумаг.
Анис быстро спрятал дневники за пазуху и запахнул тёмный плащ.
— Прощайте, господа, надеюсь, наши пути больше никогда не пересекутся.
С этими словами он шагнул в тень в дальнем углу комнаты и словно растворился в ней. Тихо хлопнула входная дверь палаты.
— Призрак, — только и смогла произнести Маргарет.
Старший инспектор Гилберт глянул в окно: снаружи занимался новый день. Он осторожно загасил свечи фарфоровым колпачком и обернулся к мисс Джонсон.
— Как вы себя чувствуете, дорогая?
Маргарет слабо улыбнулась.
— Не поверите, Джонатан, гораздо лучше…
— Как ни странно, я тоже, — хмыкнул Гилберт. Он толкнул створку окна, и в комнату ворвался свежий утренний осенний холодок. Старший инспектор полной грудью вдохнул свежий воздух. Он вдруг ощутил, что сбросил с плеч тяжкий груз чужой тайны, и ему стало неожиданно легко и радостно. Он резво обернулся и, обняв, прижал к груди очаровательную Маргарет.
— Пойдём отсюда, — выдохнул он ей на ухо. — Мы ещё слишком молоды, чтобы думать о смерти, своей или чужой…
— Ты прав, милый, — только и сказала молодая женщина, уткнувшись ему в плечо.

А где-то в перекрестьях узких улиц британской столицы призрачной тенью скользил тот, кому было суждено донести до мира тайну Великого Предательства, историю дружбы, любви и измены. Историю целого народа, заплатившего самим своим существованием за интересы совсем чуждых ему стран. И он надеялся, что неподкупное Время расставит всё по своим местам.

КОНЕЦ

Краснодар-Туапсе-Стамбул-Лондон
2921-2022 гг