Сверток

Марианна обычно приходила к Катькиной матери красить волосы. Слово за слово, сплетни да разговоры — договорили бабы до темы неведомого и непознанного. А Марианну тогда сильно тема эта волновала — муж от неё ушёл. И всяко она его уговаривала, и грозилась дочку против него настроить — ничего не помогало. Ушёл к другой и возвращаться не думал.

Марианна, с Катькиной точки зрения, уже пожилая была — аж 40 лет, но очень она за собой смотрела и ухаживала, и совсем старой не выглядела. Высокая, худощавая армянка со жгучими чёрными глазами, всегда элегантная и красивая. Катьке так хотелось двигаться с такой уверенностью в себе. Да куда Катьке с её простецкой внешностью и вымороченной на последние копейки одежонкой до той элегантности. Да и ну её. Что есть, то и есть.

Катька умела гадать — на картах, по руке и на кофейной гуще. И не училась этому нигде, и в роду ворожей не было. А вот умела — где-то внутри, между животом и сердцем, непонятно откуда рождалось ощущение понимания ситуации и её дальнейшего развития. И вещала она просто, по-детски, без всяких изворотов. Катьке и было-то 17 лет всего. Так и баловалась с подружками, с вечными девичьими вопросами о принцах на белых конях и о всякой другой чепухе.

Тут вдруг Марианна Катьку к себе звать начала, привечала её, болтала с ней по-дружески, мягко и задушевно. Да так интересно дома у неё было, так уютно. Ходила Катька к Марианне с удовольствием, долго сидела, слушала. И гадала. Гадала каждый день — на него, на неё, на разлучницу, на любовь — на всё, что в голову Марианне прийти могло.

Как-то Марианна Катьку с собой позвала — «в одно интересное место, с интересным человеком поговорить». Катька, конечно же, тут же согласилась, крепко она Марианне верила. Пришли они в домик частный, на земле, с двориком. Старый домик в старом районе. Принял их молодой человек, усадил, чаю налил — и гадать начал. Катьке.

А Катьке на месте не сидится, мешает ей что-то, гложет. А надо сказать, в доме том по старым обычаям не на стульях, а на одеялах свёрнутых — по-турецки сидеть надо, или ноги согнув, боком к столику примоститься. Так Катька и так пересядет, и по-другому ноги сложит — но не сидится ей никак, хотя сызмальства умеет и сидеть так, и долго просидеть может...

— Плохо у тебя всё, — вдруг говорит она гадальщику. — Беда у тебя.

Вытаращился на неё парень, со слов сбился. Катька у него руку взяла — и аж позеленела вся. И сказать как есть не может, и не сказать тоже.

Марианна видит, что Катьку изнутри мнёт, отозвала её и спросила, что случилось.

— Умрёт он скоро, если делать ничего не будет.

Марианна вернула девушку к столику, усадила и парню сказала, что девушка тоже гадать умеет, погадает, если хочет. Он, удивлённый, захотел.

И Катьку понесло. Что она рассказывала ему — уж потом и не помнила в подробностях, но было там у него что-то с женой и с тёщей. Обе бабы в том же доме жили. А предупреждён — значит вооружён.

Как вышли оттуда и сели в автобус — Катьку прихватило. И в боку закололо, и голову заломило. Да что там только не болело. Катька Марианну тихо спросила, может, болит у неё что-то. Марианна сказала, что в боку колет. А у Катьки болело всё.

Выскочила она на остановке и домой побежала. Чем ближе к дому шла — тем быстрее боль уходила.

Марианна продолжала Катьку проверять. И к старому бухарскому раву сводила, и к экстрасенсам на сеанс.

У рава Катьке не было никак — ни плохо, ни хорошо. Кого туда только не приводят, больше всех ребёночка было жалко. Месяцев шесть ему было. Уронила его мать, да так, что головочка у него не держалась, и плакал он всё время. Баба-дура вместо врачей его туда принесла, да чуда ждала. Сглазили, говорит. Катька промолчала, хотя наорать очень на неё хотелось. Но у рава, видать, терпения много, раз он её до сих пор домой не послал.

Экстрасенсов Катька иначе, как «экстрасексами», не называла. Они тогда как грибы после дождя повырастали. Раздолье им было после Кашпировского да Чумака. И люди верили. Как и Марианна, да мама Катькина. А Катька смеялась. После второго раза твёрдо сказала — больше ни ногой!

С той поры Катька ни в автобусе ездить не могла, ни в метро — нигде, где людей было много. Боль её доставала и дома, если мама приболела. Сама-то Катька очень редко болела. Если вдруг поранится нечаянно — а так и простуда не брала. Мучилась она долго, месяца два пешком ходила. Хорошо хоть, что всё было рядом.

Марианна знала об этом, поэтому отвезла Катьку на приём к очередному экстрасенсу, пообещав, что на этот раз всё взаправду. Катька скептически скривилась, но поехала — потому что мочи не было терпеть.

На этот раз это были не местные. Они сняли комнату в здании то ли школы, то ли Дворца пионеров — какой-то детской организации. Комната светлая была, большая. Похоже, что это был актовый зал.

Гастролёры Марианну с Катькой выслушали, переглянулись. Катьку на стул посреди комнаты посадили, сказали глаза закрыть, Марианну за дверь выгнали. Через 10–15 минут Марианну позвали. Или не выгоняли — она где-то сзади притулилась.

Катька не помнит, чтобы что-то произошло. Как сидела — так и сидит. Они даже на шаг не подошли. А чувствовать чужую боль Катька перестала. Домой ехала на автобусе.

В то время окончила Катька школу, думала в институт поступать, да пока не знала, в какой. Не тянуло её никуда. Мать решила, что девке зря дома сидеть, устроила её через знакомых на работу. А там друзья новые появились, да и работа понравилась, затянула. Неинтересно ей уже было с Марианной время коротать.

Марианна Катьке вечерами звонила, укоряла, что «подружка» её забросила, опять в гости звала. Дозвалась наконец. Катьке и правда неудобно было, да и щекотно так на душе от гордости, что тётка взрослая так её дружбой дорожит.

Как-то Марианна позвонила, сказала, что день рождения у неё, приходи, мол, в узком кругу посидим. Неудобно было не прийти, да и жалко её стало: одна — муж не вернулся, дочь за границей учится.

Марианна вкусно готовила, всякие армянские блюда у неё очень удачно выходили. Накрыла она столик на двоих, вино хорошее открыла. Сладкое. Катька тогда хоть и начала уже куролесить, а в алкогольных напитках мало понимала — только вид потёртый делала.

Долго они тогда сидели, даже Катькина мать забеспокоилась, позвонила.

Марианна много говорила. Катьку и так, и сяк расхваливала — у той аж уши покраснели. Марианна ей всё вкусное подсовывала и вина подливала. Закончили они бутылку вдвоём. Ну и без гадания не обошлось.

Марианну всё Он интересовал. Что делает, что думает, вернётся — не вернётся. Пьяненькая Катька язык не сдержала — выдала то, что видела. Не думает, любит ту, другую, живёт припеваючи, в ус не дует.

Марианна головой кивала, слушала. Потом, как бы невзначай, Катьке вещи ношеные — дочкины и свои — предложила отдать. Фирменные, дорогие. Вроде как просто перебрала шкаф и лишнее отдаёт.

А те времена тяжёлые были. Деньги обесценились, цены скакали, купить почти ничего нельзя — зарплата спринт с ценами проигрывала. Люди тогда друг другу ношеное продавали, не стеснялись.

Катька очень обрадовалась — в новых вещах пофорсить на работе, и в люди будет в чём выйти. Уж как она считала себя Марианне обязанной, что когда та попросила об одолжении — отказать не осмелилась.

Марианна позвонила как-то вскоре — день или два прошли, — попросила съездить в одно место с ней, для неё дело доброе сделать. Темно уже было, довольно поздно, но мать спокойно отнеслась — со взрослой ведь, если что, присмотрит.

Ехали они на такси, долго. Пока ехали, Марианна молчала, беседа не особенно получалась.

Марианна Катьке свёрток вручила из серой бумаги и начала инструктировать. Катька очень удивилась, когда поняла, что именно ей нужно сделать. Тут посыпать, там из бутылочки полить... Глупости да бабкины сказки — суеверия. Так Марианне и сказала. Та взглянула так, что аж внутри захолонуло — зубы сжаты, глаза горят, а в них тоска.

— Пусть возвращается — приму. А не вернётся, так пусть сдохнет!

Катька плечами пожала. Ей ещё не пришлось в тех морях плавать и такие шторма переживать. Подумала, какое ей до всего этого дело, и поплелась к дому, где чужой жены муж жил. Марианна к дому не приблизилась, с другой стороны осталась ждать. Понятно — чтобы не заметил никто. Дверей подъезда она никак не могла увидеть.

Зашла Катька в лифт, доехала до нужного этажа. Постояла у Той двери, потом по лестнице на один пролёт поднялась и присела. Ни о чём не думала — мысли путались, и ни одна из них не была хорошей. И насмешка над собой, что всё это бабкины сказки, не помогла.

Спустилась в лифте к выходу, постояла у подъездной двери, опять подумала.

А потом пакет открыла. Внутри — пакетики с чем-то тёмным и бутылочка. Ещё что-то там было, но темнота и напряжение не дали рассмотреть. Да и не очень-то ей и хотелось.

Спокойно и медленно разодрала Катька пакетики и разбросала содержимое в общем садике у подъезда под живую изгородь. Туда же — жидкость из бутылочки и дрянь всю из большого пакета, шепча свой наговор как безумная, не обращая внимания на слова.

И не те это были слова, что Марианна просила сказать — это опять Катькино нутряное пошло, к худу ли, к добру ли... Зашвырнула бутылочку подальше, пакет в мусорку кинула, нашла древо потолще во дворе, руки об него обтерла — и к Марианне пошла.

На вопросы отвечала вяло и невпопад. Соврала, что всё сделала как надо. Да и не соврала — правду сказала. Она всё сделала как надо.

Когда свёрток тот открыла — дохнуло на неё злобой. Да и не от свёртка даже — от намерений. Записочка там была приложена с наговором. Ничего доброго в том не было.

Когда сидела на ступенечках — вспомнились ей все слухи и россказни про мёртвую землю с кладбищ, про фотографии на убой зарытые. Про наговоры-привороты.

Не зря ведь столько лет эти наговоры держатся. И не склеишь насильно чужими руками чашки разбитой. И нет оправдания тому, что ты по незнанию зло сделал...

А ей, Марианне, нет оправдания, что хотела чужими руками жар сгрести. Почему сама не пошла? Отката ли боялась, или в бредни эти не верила? Кто её знает. Чужая душа.

И стояла Катька у подъезда и слова прощения шептала, и сама прощения просила — у земли, у куста, у всего и у всех. За себя и за неё. Простила она Марианну, несмотря ни на что.

Незлая она баба. Просто умом поехала от ревности и одиночества. Да что уж тут поделать.

Горячечный разговор Катька не поддержала — сил не осталось. К концу дороги ехали молча. Не прощаясь, добрела Катька до своего подъезда. Марианна её и не звала.

Не снились в ту ночь Катьке никакие сны. Всё было как всегда. Кроме усталости...

#Ранняя проза- Август 2009