Мёртвые руки. Глава 5. Утро начинается с мертвецов

Поспать удалось от силы пару часов, но и этого оказалось достаточно, чтобы выглядеть посвежевшим. Стёпа принял душ, на скорую руку соорудил себе глазунью из одного яйца, сварил в турке крепкий кофе. Пора было ехать в отдел, и он выбрал из стопки свежего белья рубашку с длинным рукавом, ещё пахнущую стиральным порошком. Подошёл к зеркалу, пригладил непослушный вихор чёлки, вглядываясь в собственное отражение.

На него смотрел молодой мужчина. Ростом он был выше среднего, светловолосый до почти прозрачной рыжеватости, с черепом, будто выточенным из мягкого мрамора - без единой излишней линии. Черты лица его были бы совершенны, будь в них хоть намёк на теплоту. Но теплоты не было ни в прямом разрезе серых глаз, ни в уголках точеного рта, ни в молчании, которым он будто окутывал себя в любом помещении, как плотным плащом. Он был слишком красив, чтобы на нём можно было спокойно задержать взгляд, и слишком неуместен в своей красоте - как картина, случайно оставленная на скамейке в отделении полиции. Люди сторонятся вещей, которых не понимают.

Его походка была несколько сдержанна, как будто он выбирал, на какие ступени наступать. Такая осторожность в движении появилась не оттого, что он боялся упасть, а потому, что знал: боль может проснуться внезапно от одного неловкого движения. Там, где раньше было ребро. Пулю достали, ребро удалили, что-то срослось, а что-то нет. Врач сказал: «Жить будете, но как - вопрос». Он жил.

Иногда, особенно к вечеру, когда воздух в городе сгущался, боль начинала подниматься, как ржавчина по старой водосточной трубе. Сначала тихо стягивала бок, будто кто-то поглаживал его изнутри. Потом он чувствовал удар, медленный и тупой, прямо в удалённое ребро, которого уже нет, но которое, кажется, обиделось на исчезновение и теперь напоминало о себе с упрямством мстителя. Иногда его скручивало так, что он садился - где бы ни был - и просто ждал.

Из-за этого он почти не пил алкоголь, который усиливал приступы, не любил сидеть дольше часа, потому что начинала ныть поясница, и не спал на спине. На свои боли он никогда не жаловался, только становился чуть резче, чуть суше и начинал говорить короткими фразами, без обиняков, с тем пульсирующим ритмом, который словно высекался из напряжения межрёберных мышц. Как будто каждое слово выдавалось телу с боем.

Он мог бы быть идеальной мишенью для романтических фантазий, и, к несчастью, периодически становился ею. Только женщины, которые к нему тянулись, легкокрылые бабочки, привлеченные светом его совершенной красоты, не задерживались. Они исчезали одна за другой, поняв, что за его идеальной внешностью, за этим сводящим с ума красивым лицом скрывается не любовная, а совершенно иная страсть - уйти с головой в работу, как спускается в рудник шахтёр, не зная наверняка: суждено ли ему вернуться на поверхность.

Другие женщины, обладающие умом и интуицией, обходили его стороной. Их пугала и отталкивала его идеальная красота. Она была не благословением, а испытанием. Люди думают, что если кто-то прекрасен, то ему легко в любви, что перед такой красотой открываются сердца. Но истина в том, что совершенная внешность часто отталкивает, потому что в ней нет изъяна, а значит нет уязвимости, которая делает человека живым.

Женщина тянется не к идеальному, а к настоящему. Её душа ищет тепло, взгляд, в котором есть сомнение, жест, в котором есть неуверенность. Совершенное лицо как зеркало без отражения: оно кажется красивым, но в нём невозможно разглядеть себя. И женщина чувствует: рядом с таким человеком она становится меньше, как будто её чувства не находят места рядом с его молчаливым совершенством.

Красота без души пуста. Она не зовёт, не шепчет, не обещает. В ней нет движения. А любовь - это всегда движение: шаг навстречу, пауза, страх, дрожь. Совершенная внешность не оставляет пространства для любви, потому что кажется недосягаемой. А всё, что недосягаемо, рано или поздно вызывает усталость и тревогу.

Настоящая близость же рождается не из красоты, а из возможности быть увиденным, услышанным, принятым. А человек, который слишком красив, будто не нуждается в этом. И в этом - его одиночество. Чтобы уйти от него, Стёпа работал, как умалишённый. Работа была его способом жить. Впрочем, он никогда об этом не говорил. Он вообще почти ни о чём не говорил, если это не касалось дела. И потому коллеги звали его либо «молчун», либо шепотом «красивый». Как проклятие.

Двухдневная щетина уже покрыла чётко очерченные квадратные скулы и твёрдый подбородок. Можно было бы побриться, но Стёпа решил, что ещё пару дней можно обойтись без бритвенного станка. Во взгляде было что-то тяжёлое, упрямое, неотвратимое, как в лице человека, знающего, что в этот день ему снова придётся касаться смерти.

Он прошёлся по квартире, убедился, что постель хорошо заправлена, книги сложены в аккуратную стопку, посуда тщательно вымыта и убрана в сушильный шкаф. Из спальни выскочил большой серый кот, выгнул спину и стал тереться об ноги.

- Шерлок, друг, постараюсь вернуться пораньше, - наклонился к нему Стёпа и ласково почесал кота за ушами.

Он вышел во двор, который больше напоминал серую коробку, припорошенную за ночь снегом, возле панельной девятиэтажки. На секунду задержался у подъезда. Старушка в платке выносила на лавку пластиковую миску с кашей для дворовых кошек. Рядом валялась опрокинутая урна без крышки, из которой торчали пустые бутылки из-под пива. В воздухе слабо пахло гарью.

В отдел он прибыл через тридцать минут, за час до начала рабочего дня. На проходной зевал заспанный младший лейтенант Корнейчук с воспалёнными красными глазами.

- Доброе утро, товарищ капитан, - прохрипел он, отдавая честь.

Стёпа кивнул, приложил пропуск к турникету и направился в кабинет.

В кабинете никого не было. Стёпа щёлкнул выключателем, люминесцентные лампы долго шипели и мигали, пока не разгорелись. За окном ещё было темно, и он видел своё отражение.

Кабинет представлял собой небольшую комнату с выкрашенными серой краской стенами. Кое-где краска успела облупиться, и в этих местах проглядывала старая - ржаво-коричневая. Три старых деревянных стола, массивных, со скрипучими ящиками, занимали три стены. На четвёртой справа от окна была прибита большая пробковая доска, к которой кнопками крепилась оперативная информация по расследуемым делам. Сейчас там висела распечатанная на офисной бумаге фотография убитой Аллы Маринчук, несколько фото с места преступления. Занятым оказался всего один угол доски. На подоконнике пылились списанные папки и одна серая чашка с засохшим чаем. В коридоре кто-то стучал по радиатору, пытаясь разогнать воздух.

Стёпа сел за свой стол, включил старый компьютер и проверил почту. Пришёл отчёт судмедэксперта и результаты анализов ДНК. Капитан распечатал все документы и стал читать. Бумага ещё была тёплой, когда дверь распахнулась.

- Здорово, Хворост! - в кабинет быстрым шагом вошёл Вовчик-попрыгунчик, старший лейтенант юстиции по фамилии Быстров, держащийся на смеси кофеина и внутренней тревожности. Это был мужчина на вид около сорока лет, среднего роста, начинающий лысеть на макушке, с резкими птичьими чертами лица. Прозвище «попрыгунчик» он получил за манеру двигаться и говорить: дёргано, быстро, суетливо.

Стёпа подозревал, что с нервами у Быстрова не всё в порядке. Он как будто физически не мог заставить тело оставаться неподвижным, какая-нибудь из его частей всегда находилась в движении. Он то пожимал плечами, то взмахивал рукой, жестикулируя как настоящий итальянец, то притопывал ногой.

Другой напарник, лейтенант юстиции Глыба Андрей Сергеевич, был полной противоположностью Быстрову. Фамилия прямо говорящая - высокий, огромный, как глыба, он вваливался в кабинет, шумно отдуваясь, с раскрасневшимся лицом. Веса в нём было не меньше 130 килограммов, а роста - под два метра. Устрашающего вида, с бритой наголо головой, Глыба в кругу товарищей, однако, слыл добродушным, слегка наивным простаком, которого все любили.

Он вошёл в кабинет практически сразу же после Быстрова, скинул припорошенную снегом куртку, встряхнул и повесил её на вешалку. Отдуваясь и вытирая пот со лба, сел за стол и воззрился на Стёпу.

- В заключении судмедэксперта по делу Маринчук сказано, что смерть наступила в промежутке между 11 вечера и часом ночи, как предварительно и предполагалось, - начал тот. - Причина смерти - асфиксия от удушения. Душили её не удавкой или бечёвкой, а чем-то широким. Возможно, платком или галстуком. Других телесных повреждений нет. Одежда целая. Следов изнасилования тоже нет. Значит, это преступление не на сексуальной почве. Андрей, осмотр места преступления что-нибудь дал?

- Капитан, орудие убийства не обнаружили, - доложил Глыба, - осмотрели всю местность в радиусе полукилометра. Ничего. Следов от обуви тоже не нашли. Метель, всё перемело. Сумка жертвы не тронута. В ней документы, кошелёк с деньгами и банковской картой. Ничего не украдено.

- Значит, убили не при попытке ограбления. Вова, ты проверил алиби мужа?

- Всё сходится, - подтвердил Быстров. - Все свидетели говорят, что Маринчук пришёл на юбилей коллеги к девяти вечера, ушёл ближе к четырём утра. Праздновали дома. Маринчук не курит, из квартиры даже на перекуры не выходил.

- Понятно. Супруг отпадает. Я так и думал, - задумчиво сказал Стёпа. - Ну что ж, экспертам удалось найти следы ДНК в моче с лица жертвы. Совпадений с ДНК Маринчука нет. Это точно не он. Давайте составим профиль убийцы и определим возможные мотивы.

- С мотивом туго, - вздохнул Вовчик. - Зачем кому-то понадобилось душить обычную медсестру?

- Месть? - предположил Стёпа.

- Может, и месть.

- Значит надо поискать на работе. Андрей, поедешь со мной, опросим коллег. А ты, Вова, обойди ближайшие к месту преступления дома, поищи возможных свидетелей. Но сначала давайте подумаем над профилем преступника. В заключении судмедэксперта сказано, что характер странгуляционной борозды позволяет предположить, что убийца возвышался над жертвой, когда душил её.

- Рост Маринчук 150 сантиметров, значит, ищем мужчину выше 170 или даже 180, - сказал Быстров.

- Не обязательно, - вздохнул Стёпа. - Жертва могла стоять на коленях во время удушения. Характерные отметины на ногах есть. Не ясно, в какой момент они появились: после смерти или до. Нужно запросить уточнение у судмедэксперта: на коленях трупные пятна или гематомы? Пусть посмотрит капилляры и подкожную клетчатку - есть ли следы удара и повреждения. Если есть, то фиолетовые синяки - гематомы, появившиеся в момент, когда жертва была ещё жива. И в таком случае, убийца может быть и невысокого роста. Он всё равно будет возвышаться над Маринчук, рухнувшей на колени.

- Понял, уточню, - откликнулся Быстров.

В коридоре гремела тележка с кипой старых дел. Пробежал тощий лейтенант в мятых штанах с бутербродом в руке. За окном загудела маршрутка, а в приёмной кто-то включил «Сектор Газа» на полную громкость. Жизнь отдела набирала ход.
Зазвонил телефон.

- Капитан Хворост, - услышал в трубке голос дежурного Стёпа. - Тут к вам девушка пришла. Говорит, у неё есть какая-то информация по делу Маринчук. Пропускать?

- Пропусти, - велел он.

Быстров уже набирал номер судмедэксперта, а Глыба застёгивал форму, когда в дверь тихо постучали.

Подпишитесь и не пропустите все новости о романе в моем тг-канале Ирина Рогозина стихи+проза https://t.me/ira_rogozina