Мёртвые руки. Глава 6. Девушка из сна

Вошла девушка невысокого роста в чёрной куртке-балахоне, в широких чёрных джинсах и чёрных ботинках на грубой платформе. Левая часть головы у неё была коротко острижена, практически наголо, с правой части на лицо падали пряди чёрных волос. Левое ухо по хрящу проколото девять раз, в дырочки вставлены девять серебряных серёжек в форме колец разной толщины. На носу сделан пирсинг. Причём, если Стёпа не ошибался, довольно сложный вид прокола - Остин Бар, когда горизонтально прокалывается кончик носа и вставляется изогнутая штанга. Смелая девчонка. Заживает такой пирсинг очень долго, месяцев десять. На шее видна татуировка - надпись на кириллице «Красота спасёт мир» - прочитал Стёпа. Интересно, дань моде или девушка читает Достоевского?

Она мялась на пороге и настороженно поглядывала на следователей. В этот момент луч зимнего солнца из окна упал ей на лицо. Оно вдруг преобразилось. Казалось, что белая кожа как будто излучает свет, словно там, внутри, зажглась невидимая лампочка. Глаза светло-серого цвета приобрели серебристый оттенок и словно сияли. Лицо казалось таким свежим и нежным, практически детским.

- Проходите, присаживайтесь, - пригласил её Стёпа.

Девушка мгновение колебалась, затем робко прошла к его столу и села.

- Как вас зовут?

- Ульяна Савина, - голос был тихий и мягкий.

- Нужно назвать свои полные данные: фамилию, имя и отчество, дату рождения, место прописки и место работы, - пояснил Стёпа.

- Ульяна Сергеевна Савина, родилась 21 апреля 1999 года, проживаю по адресу: улица Ломоносова, дом 16, квартира 33. Работаю в областной библиотеке.

- Хорошо, - произнёс Стёпа, склонившись над блокнотом и не спеша выводя дату, номер дела и пару лаконичных пометок, словно размечал поле боя. - Дежурный сказал, что вы хотели сообщить какую-то информацию по делу, которое мы ведём. Я вас слушаю.

Он поднял взгляд. Девушка - тонкая, усталая, с неровно подстриженной чёлкой, сбившейся к виску, - сидела на краю стула так, будто не доверяла ему, чтобы как следует опереться. По её лицу скользнула тень - сомнение, похожее на дрожь огня в старой лампе, - и исчезла.

Степан чуть приподнял брови, взглядом дав понять, что времени у него много, а спешить некуда. Губы его дрогнули в ободряющей полуулыбке, которую он обычно дарил нервным свидетелям - не слишком тёплой, чтобы не обещать невозможного, и не слишком холодной, чтобы не прогнать.

- Понимаете, то, что я скажу, может показаться вам странным, - медленно проговорила Ульяна, словно слова приходилось вытаскивать из глубины. Голос у неё был мягкий, низковатый, с едва уловимой хрипотцой, как у человека, который давно привык говорить вполголоса, чтобы не тревожить тишину. - Я просто хочу помочь.
Она замолчала. Стёпа ждал, держа карандаш над чистым полем блокнота. Он знал, что проще всего разговорить человека молчанием. Такие паузы создают неловкие моменты, и собеседник, стремясь преодолеть их, сам продолжает разговор.

Ульяна сцепила пальцы в замок, словно проверяя прочность собственных слов.

- Дело в том, - начала она и на миг закрыла глаза, будто собираясь с духом, - что иногда мне снятся… сны. Не обычные. Вещие.

Слова повисли в воздухе, как падающий снег, который не решается коснуться земли. У Глыбы глаза начали округляться. Быстров, который уже закончил разговор по телефону и заинтересовано рассматривал посетительницу, не выдержал, прыснул и загоготал в голос. Смех оказался неожиданно громким, хлёстким, отразился от стен, и даже жалюзи дрогнули.

Стёпа повернул к напарникам медленный взгляд, тот самый, который обычно усмирял дежурных шутников на допросах. Глыба ссутулился и уткнулся в бумаги, Быстров закашлялся, пытаясь придать звуку пристойность. Однако уголки губ самого Степана предательски дрогнули - напряжение в комнате требовало выхода. Он втянул воздух, заставил себя выпрямиться и принял выражение лица, какое надевают хирурги перед началом операции: полное спокойствие и ни намёка на оценку.

- Продолжайте, - сказал он с той деликатностью, с какой берут в ладонь стеклянный осколок. - Я записываю.

Ульяна вспыхнула мгновенно. Щёки залились краской, глаза затуманились, губы дрогнули, она прикусила их, чтобы удержать дрожь. Её плечи поникли, словно каждая усмешка в комнате прибавила ей по камню в рюкзак.

- Я понимаю, как это звучит, - произнесла она едва слышно. - Но я действительно иногда вижу… то, что потом случается. Не всё, не в деталях. Отрывки. Образы. Они приходят сами. Я не могу приказать им. Иногда они бывают страшными, и я просыпаюсь с чувством, что это не просто сон.

Степан медленно положил карандаш, прищурился, стараясь обуздать нетерпеливую улыбку напарников, и тихо произнёс:

- Ульяна Сергеевна, вы правы. То, о чём вы говорите, действительно выходит за рамки обычной работы. Но раз вы пришли, я обязан зафиксировать ваши слова. - Он говорил мягко, почти дружески. - Расскажите подробно, что именно вы видели. Всё, что сможете вспомнить. Не бойтесь.

Она подняла глаза, полные робости и едва сдержанных слёз. В них была просьба: не смейтесь, не отталкивайте, дайте сказать. И, увидев в лице следователя не насмешку, а терпеливое внимание, она медленно выдохнула, будто согревала ладонями невидимую свечу, и начала говорить - медленно, тщательно подбирая слова, словно каждая фраза могла либо спасти, либо уничтожить.

- Три дня назад мне приснилась женщина. Она лежала в снегу совершенно неподвижно. Было темно, но я видела её отчётливо. Она была одета в короткий бирюзовый пуховик, шерстяную юбку до колен и высокие зимние сапоги. Её лицо было мокрое, не знаю почему. Руки сложены на груди, но кистей не было. Когда в новостях объявили про убийство и рассказали о том, что у жертвы отрубили руки, я поняла, что мой сон не простой.

Ульяна замолчала, будто выдохлась, оставив последние слова висеть в кабинете. Стёпа медленно вертел карандаш в пальцах, взгляд его был спокоен, но за этой ровной поверхностью пряталось движение мыслей, привычка проверять каждую деталь, как слесарь проверяет замок, прежде чем уйти.

Как странно… - отозвалось в голове. Некоторые подробности преступления до сих пор держались под замком, о них не писали журналисты, их не упоминали даже в сводках для отдела. Например, никто, кроме следствия, не знал, в какой одежде нашли Маринчук. Ульяна описала её почти слово в слово, не запинаясь. И ещё одно: мокрое лицо. Только сотрудники полиции знали, что убийца помочился на лицо погибшей, уже после того как задушил её - эта деталь была намеренно изъята из пресс-релиза, чтобы не провоцировать паники и не кормить газетчиков грязью.

Степан медленно провёл ладонью по подбородку, прислушиваясь к себе, и вдруг поймал себя на странной, не к месту пришедшей мысли: пора бы покормить мадам Грезильду. Черепаха не любит изменений в графике приёма пищи, а он второй день нарушает его. Она сидит в кармане, медленно поворачивает голову. Если достать её прямо сейчас, то она будет глядеть так, будто прощает всё, но записывает в свой черепаший дневник каждое нарушение режима. Мадам Грезильда терпелива, но голод - серьёзный аргумент.

Он встряхнул головой, возвращая мысли к делу. Нет, в ясновидение он не верит. Ни в вещие сны, ни в загробные приветы. Опыт учил: любое «чудо» имеет прозаическое объяснение, пусть и не всегда сразу доступное. Оставался единственный здравый вариант: Ульяна Савина как-то связана с преступлением. Слишком часто убийцы или свидетели стремятся оказаться ближе к расследованию - из любопытства, из гордости, иногда из страха, а иногда из странного желания доказать себе, что они умнее всех.

Степан уже видел это десятки раз: убийца может прийти на место происшествия, заглянуть в штаб поисковой группы, предложить помощь. Иногда такие люди добровольно записываются в волонтёры, участвующие в расклейке ориентировок, будто их тянет магнитом к собственному злодеянию. Ульяна не выглядела подозреваемой: усталое лицо, опущенные плечи, тонкие пальцы на коленях выглядели нервными, но не хищными. И всё же… откуда ей известны такие подробности?

Он покосился на неё, стараясь не выдать напряжения. Внутренний голос, привыкший держать даже невинных под прицелом, нашёптывал: девушку нельзя упускать из виду. Возможно, она была свидетелем, увидела больше, чем осмеливается признать, и теперь скрывает, опасаясь маньяка. Или боится не поверившего ей следствия.
Стёпа решительно закрыл блокнот, разгладил складку на его обложке и с лёгкой, почти домашней улыбкой произнёс:

- Ульяна Сергеевна, спасибо за информацию. - Он добавил тепла в голос, как добавляют ложку мёда в чай, чтобы не обжечься. - Я записал ваши данные и ваш рассказ. Возможно, позже мы свяжемся с вами, если понадобятся уточнения. И… если вы ещё что-то вспомните, то есть, если вам снова приснится что-то похожее, пожалуйста, приходите. Это важно.

Она кивнула - слишком быстро - и поднялась, прижимая руки к груди. Дверная ручка дрогнула в её пальцах, скрипнула, и Ульяна выскользнула в коридор, оставив после себя лёгкий запах дешёвых духов и неловкость.

Стёпа проводил её глазами, развернулся к напарникам. Быстров уже крутил ручку кресла, бросая нетерпеливые взгляды.

- Мы её отпускаем? - спросил он, не скрывая недоумения. - Она же описала одежду жертвы и мокрое лицо.

- Не похожа на подозреваемую, - вздохнул Степан, откидываясь в кресле. Мысли о мадам Грезильде мелькнули ещё раз. - Но я понаблюдаю за ней. Может, свидетель. Что сказал судмедэксперт?

Глыба, копавшийся в распечатках, поднял голову:

- Это гематомы, полученные при жизни. На шее, на предплечьях. Есть разрывы капилляров.

- Значит, она могла упасть на колени, когда её начали душить, - произнёс Степан, не поднимая глаз от блокнота. - В таком случае даже примерный рост убийцы мы не определим.

Он выпрямился, захлопнул блокнот.

- Давай, Вовчик, собирайся на обход домов. Андрей, а мы едем в больницу, где работала Маринчук. Посмотрим, кому она мешала при жизни.

В комнате снова повисла тишина, пахнущая недосказанностью, пылью на папках и почему-то свежими листьями салата, которых Стёпа мысленно обещал мадам Грезильде к вечеру.

Подпишитесь и не пропустите все новости о романе в моем тг-канале Ирина Рогозина стихи+проза https://t.me/ira_rogozina