Бестолочь

С детства это слово следовало за ней хвостом. И в детском саду, где ей, домашней девочке, единственной дочке, было трудно влиться в круговорот отношений между детьми и воспитателями. В школе, где она еле вытягивала на дохлую троечку. В педучилище, где в большей степени она обучилась противостоять нападкам одноклассниц, чем профессии, выбранной по настоянию мамы.

Многое в её облике вызывало насмешку у её сверстниц. С внешностью вообще была беда: мало ей быть толстой и непривлекательной — с детства она страдала плохим обменом веществ и сильным псориазом. И её расчесанные локти, запястья и шею зимой можно было скрыть под глухими свитерами, а вот летом от жары и пота короста разбухала и ярко краснела неприятными язвами и трещинами. Приземистая, с очень округлыми бёдрами, полными ногами и большой грудью, она обладала удивительно тонкой талией. Ширпотреб не дорос до раскроя фасонов на подобного рода фигуры, и её обшивала мама — сообразно своим вкусам и понятиям. И приходилось ей носить вещи из дорогой и добротной ткани, но модными эти вещи было лет 20 назад, ещё во времена миди.

Стесняясь себя и закрываясь от мира, она свято хранила тайны своих увлечений.

И индийские фильмы — каждый из них она обожала и знала всех актёров по именам и по вехам био- и фильмографий; и увлечённость индийской музыкой, под которую она дома танцевала тайком; и её мечту выйти замуж за иностранца и уехать, наконец.

Воплощая свою мечту, она знакомилась с афганцами и арабами из института Дружбы Народов, где те грызли гранит науки и постигали тонкости такого сложного русского языка. Их словарного запаса как раз хватало, чтобы сказать "Лола, я тибяльюблу", а в остальном — они тихо млели и краснели от созерцания пышных телес, исполняющих "Джимми, Джимми — ача, ача". Всё было до ужаса благопристойно, все встречи проходили дома под недреманным оком заботливой и гордой мамы.

С согражданами никаких матримониальных вариантов не было и быть не могло. Там, где страстный иностранец, охочий до полного белого тела, покраснеет и смолчит в тщетной надежде, — наш соотечественник хмыкнет, плюнет и уйдёт, пожав плечами.

Леля была очень резка на язык. За показной резкостью чего только не скрывалось: и комплексы, и гордость, и завышенные запросы. Но и иностранцы, даже с их словарным запасом, вскоре начали понимать, что без кольца не обломится, и их, ещё недавно такой плотный, поток начал оскудевать.

Мать, сметая в совочек разбитые мечты об её, дочкиной, лучшей доле в радужной загранице, тоже обронила ласково-сожалеющее:
— Бестолочь.

С мамой Леля дружила и делилась своими девичьими радостями и бедами. Материнская забота никак её не тяготила. Наоборот, она чувствовала покой и защищённость, когда мама контролировала её шаги и действия. Обеим никак не хотелось её самостоятельности.

...

За окнами их с мамой спокойного и уютного мирка кипела и бурлила страна. Перестройка, развал, безденежье, межнациональные стычки — их почти ничего не касалось. Мама работала завхозом в школе, немного шила, и денег им хватало на всё необходимое и даже оставалось немного на потом. Когда деньги обесценились в один день, оказалось, что у них ничего нет. Мама, конечно, прикупала понемногу золота, но и не так, чтобы обеспечить безбедное существование в чёрные дни. Сумасшедшее количество нулей, появляющееся на банкнотах изо дня в день, оптимизма не внушало.

Многие знакомые уехали в другие республики за лучшей долей. И мама решила, что не стоит ждать проблем — лучше собираться сейчас, когда можно продать приватизированную квартиру и, набрав стартовый капитал, начать где-нибудь в России всё по-новой.

Город, выбранный мамой из-за проживания в нём дальней родни, встретил их неласково. Родственники не очень обрадовались прибытию лишних ртов, но смягчились, выяснив, что новоприбывшие вполне обеспечены на первое время, собираются поселиться отдельно и сами зарабатывать на жизнь.

Леля пристроилась в детский сад воспитательницей — благо диплом педучилища удалось получить до отъезда. А мама… Хлебные места давненько прибраны к рукам старожилами. Мама шила на заказ на дому.

Воспитательская зарплата оказалась настолько мала, что в день получки, растерянно перебирая в руках купюры, Леля неверяще смотрела на ведомость и тоскливо думала — хватит ли денег на оплату квитанций, которые мама наказала ей оплатить с получки.
«Бестолочь», — мелькнула мысль, — «даже на это твоих денег не хватит».

Понуро она шагала по подмороженным лужицам, и воспоминания о тёплом солнечном городе и спокойной и беззаботной юности разлетались с хрустом раздавленных льдинок под ногами.

...

Маленькая съёмная двухкомнатная квартирка встретила её теплом и запахом свежей выпечки. Мама склонилась в проходной комнате над очередным раскроем на раскладном столе. Леля сняла меховую шапку и шубку, наклонилась расстегнуть обувь и заметила начинающий отклеиваться рант на сапоге. Это расстроило её ещё больше. Она повесила шубку с шапкой в прихожей и мельком глянула в зеркало. Оно не показало ничего нового: лунообразное лицо, крупный нос, небольшие глаза мутно-серого цвета, тонкий рот и светлые пегие волосы, собранные в конский хвост.

«Бестолочь», — подумала она и с отвращением показала отражению язык.

— Привет, доця. Глянь там, тебе почта пришла… Со старой квартиры, видать, переслали, — мама показала на столик под телевизором.

— Мам, я не заплатила за квитки, денег не хватило… — Леля протянула маме купюры и расчётный лист. — Это всё, что дали.

Мама отложила шитьё и внимательно проглядела документ.

— Тут есть ошибки, мне кажется, я позже посчитаю. Ко мне клиентка должна прийти на примерку, так я и тороплюсь.

И ни слова о ставке… Леля ценила в маме эту черту: никогда не упрекать её в том, в чём она не виновата. Взяв письмо, она прошла на кухню. Чай в заварном чайничке ещё горячий — можно попить чайку с пирожком.

Леля разглядывала конверт. Адрес отправителя — номер почтового ящика. Имя — Джафар. Он сразу ей вспомнился: тихий и невзрачный…

Впервые он посетил её дом с другом — ярким синеглазым брюнетом, с жёсткими чертами лица и стройной фигурой. Тогда Леля его практически не заметила в тени синеглазого — тот настолько плохо понимал и говорил по-русски, что прихватил одногруппника в качестве переводчика. Джафар и был говорящей тенью с её точки зрения. Из всех, кто приходил на эти домашние смотрины, он понравился ей меньше всех. Хилый, сутулый, с тёмной кожей, он садился на диван так, чтобы занимать как можно меньше места. И смотрел на неё совсем иначе — не было в его взгляде маслянистости и немого восхищения, и на её резкости он реагировал мало и не обижался, хотя русский знал достаточно, чтобы понять сарказм и цинизм некоторых её высказываний.

Синеглазый уже давно перестал навещать её, а этот настырно приходил и чинно пил чай на диване. Мама пожимала плечами: хоть и негодящий, но иностранец — пусть приходит, на всякий случай…

Она тоже пожала плечами и распечатала конверт:

«Здравствуйте, Леля!
Пишет Вам с уважением Джафар с надежде что Вы получите писмо. Адрес мне не говорят но сказали что писмо Вам пошлют. Жалко что Вы уехали и я не проводил. Я пришел к Вам сказать что еду в Россию на работу. Есть контракт на 5 лет. Мой новый адрес пока не знаю но можно писат Москва Главпочтамт до востребования Джафар Ал Хамид.
С уважением Джафар»

Леля глубоко задумалась: смысл этого послания никак до неё не доходил. Она воспринимала всех претендентов только исходя из ощущений: "нравится — не нравится", обращая внимание только на внешность. Эталоном служили индийские актёры: жгучие брюнеты с оливковой кожей, влажными большими глазами и мускулистым гибким телом. Дальше этих ощущений дело не заходило — никакой базы для зарождения более сильного и серьёзного чувства не было и быть не могло. Слишком уж мало для этого проходило времени и также мало было точек соприкосновения. Джафар был из категории отсеянных ухажёров с табличкой "не нравится", несмотря на непонятную и подозрительную настойчивость…

Лелю из задумчивости вывел голос мамы, зовущей её из комнаты. Видимо, закончив с клиенткой, мама освободилась и хочет о чём-то поговорить. Леля тяжело встала из-за стола и прошла в комнату. Письмо, заляпанное жирными пальцами, осталось лежать на столе рядом с огрызком пирожка и чашкой.

Мама рассматривала зарплатный лист и хмурилась.
— Доця, здесь есть несколько вычетов: за одежу, еду и ещё какие-то глупости... Ты знаешь про это? — мама взглянула из-под очков.
— Знаю, — Леля устало вздохнула. — Когда устраивалась, я получила белый халат со сменкой из-за малышков... А за еду — так мы ж там три раза едим общее из кухни. А глупости — это вроде страховки какой-то... — она поморщилась. Она не вникала в суть денежных объяснений начальницы во время собеседования.

Леле вообще не нравилось заниматься с детьми. Они её сильно раздражали, и, когда начальница спросила её, в какой группе ей хотелось бы работать, она попросилась в самую младшую. Но и там её нервы не выдерживали — Леле всё время хотелось их отшлёпать за непослушание и капризы, а уж мыть испачканные зады она не соглашалась ни за что. Её счастье, что нянечка ей попалась добросердечная и за что-то её, Лелю, жалела...

— Ладно, раз так, то и ругаться с ними не за что. Что есть, то и будем есть... — мама свернула документ и понесла его в спальную комнату, где хранила все важные бумаги в шифоньере, по старинке.

Леля включила телевизор и краем сознания отметила, что мама на кухне моет посуду.
«Бестолочь», — опять подумала она, — «что, тяжело было чашку вымыть...»

Тоскливые однообразные дни тянулись один за другим. Её раздражали малыши и их родители, сотрудницы и начальство. Её раздражало всё и вся.

...

Несмотря на то, что статистика браков в городе была не на высоте, в этом детском саду большее количество малышей имело обоих родителей, причём неплохо обеспеченных. Детей матерей-одиночек принимали только после тщательных проверок финансового состояния и подачи всех необходимых документов. После собеседования с начальницей и представителями родительского комитета мать могла записать ребёнка в элитный садик.

По вечерам, когда детей разбирали, Леля провожала взглядом отцов, ведущих своих малышей за руку, и непонятная тоска сжимала ей сердце. А мамаши, постоянно сидящие на диетах и разукрашенные сверх всякой меры, вызывали в ней чувство, сродни ненависти.

Через полгода после получения первой зарплаты Леля сорвалась. Швырнув одного из ещё не забранных родителями малышей в руки нянечки, она сдёрнула с себя халат и выскочила из садика. Причиной послужила очередная утренняя перепалка с одной из мамаш-выскочек, чуть ли не впервые посетившей садик. Та начала распекать её визгливым голосом за внешний вид своего чумазого отпрыска. Леля ей ответила едко и резко, и разгневанная мамаша нажаловалась на неё начальнице.

Начальница без экивоков предупредила Лелю об испытательном сроке: в течение месяца не должно быть ни одного нарекания. И уже в тот же день вечером эта мамаша опять сообщила Леле, что завтра расскажет начальнице о «кошмарном» состоянии детей к моменту прихода родителей.

Окончательным расчётом с детским садом занималась мама. Состояние постоянной нервозности и неудовлетворённости собой стало причиной ремиссии почти угасшей в холодном климате болезни, и опять сгибы локтей, запястья и шея расцвели алыми пятнами.

Попытки устроиться на работу проваливались благодаря слухам об её характере и болезни. В наступившее жаркое и душное лето стало невозможно скрыть коросту под глухой одеждой, и Лелин внешний вид лишь подтверждал распространившиеся слухи. Она засела дома: просматривала видеозаписи с любимыми фильмами, вяло занималась домашними делами и почти не выходила на улицу.

Мама к тому времени заработала в городе неплохую репутацию, и городские матроны осаждали её заказами. Она подняла плату за пошив и целыми днями шила. Денег хватало, но маму было ужасно жаль. Изредка до Лелиного сознания доносились обрывки разговоров между мамой и её клиентками, и главной нотой там звучала жалость к ней. В эти моменты она ненавидела себя и этих тёток, и тихо цедила сквозь зубы:
«Бестолочь...»

Доброжелательницы из клиенток подали маме идею о сватовстве. И опять, но не так часто, как раньше, в дом стали приходить мужчины. Кого-то посылали забрать "заказ" или что-то другое, кто-то приходил по объявлению. Всех их мама усаживала за стол, поила чаем и кормила.

Леля в эти моменты молча сидела за столом в тонкой тесной водолазке, опустив глаза и вяло отвечая на вопросы, заданные ей лично, и почти не участвуя в беседе. Для неё эти встречи стали мучением. Она с трудом досиживала до конца, срывала с себя водолазку и долго лежала в кровати без сна. Ни один из них не походил на вожделенный эталон, ни один из них не мог сравниться с любым, самым неказистым актёром... А перечить маме она не смела. Мама и так из сил выбивается, стараясь её обеспечить и устроить дочкину нескладную жизнь.

...

Лето проползло длинной жёлтой гусеницей, периодически заглядывающей в окно сверкающим глазом. Осень и начало зимы прошли без изменений, за исключением того, что ручеёк возможных супругов иссяк. Их и так не было много: большей частью шли какие-то калечные и увечные. Кто мозгами, кто телом... После первой встречи никто из нормальных не возвращался. Леля совсем не была похожа на принцессу.

Леле повезло в другом. Она случайно устроилась на непыльную и интересную работу. Покупать теперь кассеты она не могла — стыдно было просить денег у мамы. В их районе открылась новая видеотека, и мама прихватила рекламку из магазина. Когда Леля туда пришла, стенд индийского кино поразил её воображение. Ей только казалось, что её коллекция полна... Вдруг обнаружилось, что много чего она ещё не видела.

Как ей объяснил хозяин, полный лысый одышливый мужик в трикотажном костюме — система «Болливуд» работает бесперебойно, и на её век фильмов хватит с лихвой. Она стала частой посетительницей, и хозяин предложил ей работу. Мама обеспокоилась честностью намерений хозяина и предположила, что за этим предложением последуют грязные и недвусмысленные намёки.

Намёков на более тесное знакомство с его стороны не было. Леля была не в его вкусе — она часто видела, как хозяин увивается около молоденьких девиц определённого стиля: худых и высоких, чаще всего шатенок. Бесцветная Леля рядом с ними казалась себе жирной мышью.

Единственным условием со стороны хозяина были глухая водолазка или свитер с воротником, после того как Леля рассказала ему о псориазе.
— Чтобы не подумали, что ты заразная. Не будешь же каждому объяснять... — В сущности, хозяин оказался неплохим человеком и совсем Лелю не доставал.

Она легко вошла в суть бизнеса: взимала абонементную плату, привела в порядок картотеку, иногда размножала нужные кассеты. Дело не приносило хозяину особых доходов, но и не шло в убыток.

Новый год Леля с мамой справляли по традиции, сидя у телевизора за празднично накрытым столом.
— Это семейный праздник, — приговаривала мама.

Почти никаких традиций у них не было — чокались в двенадцать ночи, загадывая желание, и смотрели все телепрограммы, пока хватало сил. Этот Новый год не отличался ничем. Леля не верила в желания. Когда она была маленькой, мама выспрашивала потихоньку, что бы ей хотелось, и старалась желание выполнить. Чем старше Леля становилась, тем сложнее были её желания, и мама только грустно вздыхала:
— Ничего, всё ещё сбудется. Главное, очень захотеть! — а желания не сбывались. Ни сложные, вроде поездки в Индию или избавления от болячки, ни попроще — о хотя бы маленьком намёке на встречу с будущим мужем.

В том, что муж у неё когда-нибудь будет, Леля начала сомневаться только в последнее время.

— Ну, с Новым годом, — мама поднесла свой бокал к Лелиному, и звон стекла совпал с боем курантов. — Загадывай, доця, в этом году точно всё у тебя сбудется! — Леля кивнула, посмотрела на сильно сдавшую за этот год маму, по привычке закрыла глаза и загадала только, чтобы в этом году мама была здорова. И мама тоже что-то прошептала про себя.

...

Посленовогодняя рабочая неделя заканчивалась. Леля закрывала дверь видеотеки, когда кто-то тронул её за плечо. Полутёмная подворотня, зимний вечер — было чего испугаться, хотя место вокруг людное, и рядом много знакомых — мало ли что! Резко развернувшись, она уже размахнулась для удара и опешила, едва успев остановить движение руки, и застыла...

Глаза. Внимательный мягкий взгляд тёмных глаз из-под пушистой меховой шапки, совсем чуть-чуть сутулая и немного располневшая фигура в добротном драповом пальто.
— Добрый вечер. Я провожу? — Он дождался, когда с неё спадёт оцепенение, помог прижать неплотно прилегающую створку двери, и всё это время непринуждённо рассказывал о том, что только приехал, оставил вещи в её квартире и пошёл её встречать, решив сделать сюрприз.

Оцепенение спало, но связно вести беседу она ещё не могла — слишком сильно было её удивление. Когда она немного пришла в себя, он стал отвечать на её вопросы. Как оказалось, он получил от её мамы письмо с приглашением в гости и решил приехать на несколько дней, использовав полагающийся ему отпуск.
— Как я был рад, что наконец вас нашёл, и что вы совсем недалеко от меня живёте! — Глаза его сияли, и он постоянно улыбался. Леля заметила, что у него хорошие, хоть и чуть неровные зубы. — Я попросил отпуск и сделаю сразу два очень важных для меня дела! Навещу вас и успею навестить свою семью. У меня есть целых две недели! Несколько дней я проведу здесь... О, я вас не побеспокою, я снял номер в гостинице. Было бы неприлично вас стеснять.

Он говорил почти всю дорогу домой: о том, как он разочаровался, не застав их отъезда и долго их разыскивал, о своей работе по контракту, о коллегах. И о том, как он счастлив, что у него здесь нашлись знакомые со дней его учёбы.

Леля стеснительно задавала интересующие её вопросы. Она не умела свободно вести беседу с кем бы то ни было, тем более с мужчиной в отсутствие мамы. Но ей не пришлось особенно стараться — разговор длился до самой квартиры, продолжался за столом и после ужина. Если Леля с трудом находила возможность для продолжения беседы из-за отсутствия практики, то её собеседник легко обходил заминку и сам начинал что-то рассказывать.

Единственная тема, которую Леля боялась затронуть, а он избегал — его семейное положение.

Мама не вмешивалась в разговор, и когда Леля, запнувшись, бросала на неё взгляд, только молча улыбалась. Лишь изредка предлагала гостю чаю, от которого тот ни разу не отказался.

Распрощались они поздно вечером. Мама настояла на вызове такси, мотивируя настойчивость напряжённой криминальной обстановкой, и Джафар не стал сопротивляться.


...


Следующие два дня пролетели для Лели незаметно. Она попросила у хозяина выходной и гуляла с Джафаром по городу. Они заходили в магазины, подолгу сидели в парке на скамейке, пока окончательно не замерзали, после бежали отогреваться к ней домой, где мама встречала их вкусной едой и горячим чаем. И они говорили и говорили.

Вначале, в основном, говорил он, а после, когда Леля немного раскрепостилась, она тоже стала рассказывать о себе. Как ей самой ни было странно, у неё нашлось, что рассказать. И момент, когда он сказал, что назавтра должен уезжать, стал для неё убийственным. Она то начинала громко смеяться невпопад, то так же невпопад огрызалась. Он терпеливо сносил её выходки до самого последнего момента.

Уходя, попрощавшись с мамой, он протянул и Леле руку для прощания. Она сначала по-детски спрятала руки за спиной, но потом, нехотя, пожала протянутую ладонь.
— Я напишу тебе, как приеду домой, Леля. — Он как-то грустно смотрел на неё. — И я обязательно снова заеду вас навестить. Мне дали разрешение вывезти сюда свою семью, и я, наконец-то, буду видеть своего сына каждый день. Мне бы хотелось познакомить тебя со своей женой, если ты позволишь. Вы бы очень понравились друг другу. Она тоже русская и очень похожа на тебя. Я напишу тебе...

Он улыбнулся своей мягкой улыбкой и притворил за собой дверь.

Леля сползла по стене, и только одно слово колотилось в голове:
«Бестолочь, бестолочь, бестолочь...»

#Ранняя проза- Февраль 2010