Нулевой Контакт

Глава 1: Аномалия

«Прометей» плыл сквозь пустоту уже седьмой год. Он не летел, не нёсся, не пронзал пространство — эти глаголы, рождённые в гравитационном колодце Земли и её стремительной, суетливой атмосфере, были здесь неуместны. Он именно плыл, подобно батискафу в бездонных, абсолютно чёрных водах мирового океана, где давление измеряется не барами, а парсеками тишины. Этот исполинский цилиндр, длиной почти в два километра, был автономным миром, герметичным ковчегом человеческой мысли, несущим на своём борту пятнадцать человек и груз их коллективной надежды.

Экипаж давно перестал воспринимать путешествие как приключение. Оно стало бытием. Рутиной, возведённой в абсолют и подчинённой неумолимой логике бортового хронометра. Смена вахт, циклы регенерации воздуха, калибровка приборов, часы физических упражнений в зале с искусственной гравитацией, совместные ужины в кают-компании, где разговоры давно утратили остроту и текли по привычным, проторенным руслам — всё это было частью сложного механизма, призванного сохранить не только тела, но и рассудки людей, оторванных от своего вида на немыслимое расстояние.

Их цель, звёздная система HD 95086, была уже не просто точкой на астровигационных картах. Она была обетованной землёй, фокусом, не дававшим сознанию раствориться в бесконечности. Там, по данным дальних спектрографов, вращалась планета, чьи параметры с вероятностью в шестьдесят три процента допускали наличие жидкой воды. Шестьдесят три процента — за эту цифру, за эту хрупкую соломинку статистической вероятности, человечество заплатило ресурсами небольшой страны и пятнадцатью жизнями, отданными в залог будущему.

Именно в этой устоявшейся, почти литургической рутине и родилась аномалия. Она не возникла как вспышка или сигнал тревоги. Она просочилась в их мир как едва заметная ошибка в расчётах, как капля яда в чаше с чистой водой.

Первым её заметил астрогатор Равич, человек, чей мозг за годы пути сросся с логическими цепями главного вычислителя. Он проводил плановую коррекцию траектории, учитывая гравитационные искажения от невидимых скоплений тёмной материи. Вычислитель в очередной раз выдал погрешность. Крошечную, на уровне одной десятитысячной процента, но стабильно повторяющуюся. В течение трёх циклов подряд.

Равич сначала списал это на флуктуацию в работе одного из квантовых процессоров. Он запустил диагностику. Система была безупречна. Он перепроверил данные внешних датчиков. Они были точны. Тогда он сделал то, чего не делал уже несколько лет — провёл ручную триангуляцию, используя данные трёх самых удалённых зондов, выпущенных «Прометеем» для создания гравитационной карты.

Результат заставил его замереть. Погрешность была не ошибкой. Она была следствием. В пространстве, по левому борту, на расстоянии примерно в триста тысяч километров, находился объект. Массивный объект, чья гравитация вносила помехи в их идеальную баллистическую кривую. Но ни один прибор — ни оптический, ни радио-, ни гравиметрический — не показывал там ничего. Пустота. Абсолютная, выверенная пустота, которая, тем не менее, обладала массой, сравнимой с массой небольшого астероида.

— Капитан, — голос Равича в интеркоме был необычно сдержан, но Новак, капитан «Прометея», за годы научился различать в этом спокойствии тончайшие вибрации тревоги. — Рекомендую вам взглянуть на отчёт по гравиметрии 0-7-дельта.

Капитан Новак, высокий, сухой человек с лицом, словно высеченным из камня долгой ответственностью, просмотрел данные на своём терминале. Он не был физиком-теоретиком, но понимал главное: цифры на экране противоречили сами себе. Масса была. Объекта не было.

— Это невозможно, — констатировал он.

— Вычислитель придерживается того же мнения, — сухо ответил Равич. — Но он продолжает настаивать на своём.

Был созван малый совет: Новак, Равич и главный ксенофизик, доктор Элиас Верт, человек, чей неутолимый голод к знаниям был двигателем всей миссии. Верт, изучив данные, пришёл в состояние, близкое к экстазу.

— Невидимый! — он почти шептал, его глаза горели. — Капитан, вы понимаете? Это не просто тёмная материя. Она не могла бы так локализоваться. Это артефакт! Технология, способная полностью экранировать себя от всех видов излучения, но не способная скрыть собственную массу! Это… это нарушение законов сохранения!

— Или законов, о которых мы ещё не знаем, — поправил Новак. — Равич, курс.

— Объект движется параллельным курсом, капитан. Скорость идентична нашей. Он… сопровождает нас. Уже как минимум неделю.

Эта последняя фраза повисла в стерильном воздухе мостика. Не просто аномалия. Не просто мёртвый камень, скрытый полем невидимости. Объект, обладающий собственным движением. Разумным, если можно так выразиться, поведением.

— Главный телескоп, — приказал Новак. — Полная мощность. Наведите на координаты Равича. Визуальный спектр. Максимальное усиление.

Огромная линза «Прометея», обычно дремавшая, ожила. На главном экране мостика, где до этого горели лишь схемы и цифры, появилось изображение. Чёрный бархат космоса, усыпанный ледяными искрами далёких звёзд. Изображение дрогнуло, сфокусировалось. Усилители контрастности заработали на пределе, пытаясь вытянуть свет из абсолютной тьмы.

И они увидели.

Вернее, они увидели его отсутствие. В центре экрана, там, где должна была быть пустота, звёзд не было. Чёрный провал, идеально очерченный, словно кто-то вырезал кусок пространства гигантскими ножницами. Он не был виден. Он был заметен по тому, что он скрывал.

На мостике воцарилась тишина. Пятнадцать человек, разбросанных по разным отсекам корабля, но объединённых в этот миг общей инфосетью, смотрели на экран. Они летели семь лет в поисках следов жизни. И вот, жизнь нашла их сама. И она была огромной, молчаливой и абсолютно чёрной.


Глава 2: Монолит

Слово «корабль» не подходило. Оно было слишком маленьким, слишком человеческим. То, что висело в пустоте рядом с «Прометеем», было не кораблём, а геологическим явлением. Фрагментом ночи, обретшим форму и массу.

Первые часы после визуального подтверждения прошли в лихорадочной, но строго упорядоченной деятельности. Все попытки активного сканирования провалились с оглушительным треском. Лазерные лучи, радарные импульсы, потоки нейтрино — всё, что «Прометей» посылал в сторону объекта, просто исчезало. Не отражалось, не поглощалось с выделением вторичной энергии. Оно входило в черноту и переставало существовать. Вычислитель, анализируя нулевой отклик, раз за разом выдавал одну и ту же ошибку: «Цель отсутствует».

— Он ест энергию, — пробормотал главный инженер Йоргенсен, глядя на столбцы цифр. — Он просто её пожирает. Любую.

Пассивные датчики давали не больше информации. Объект был абсолютно холоден — его температура равнялась температуре реликтового излучения, 2,7 кельвина. Никаких следов работы двигателей, никаких тепловых выбросов, никакой радиации. Он был мёртв. Но он двигался. Этот парадокс сводил с ума.

Его форма была источником бесконечных споров. Она казалась простой лишь на первый взгляд. Это была не сфера, не куб. Это был сложный, асимметричный многогранник, чьи грани сходились под немыслимыми, «неправильными» углами. Доктор Верт, используя компьютерное моделирование, пришёл к выводу, что объект является трёхмерной проекцией четырёхмерной фигуры — гипертела, чья истинная форма недоступна для восприятия существами, запертыми в трёх измерениях.

— Мы видим лишь его тень, — объяснял он на экстренном брифинге, указывая на мерцающую 3D-модель на голографическом столе. — Его истинная сущность находится в измерении, перпендикулярном нашему. Поэтому он и кажется нам таким… нелогичным.

Но самым сокрушительным был его размер. Попытки определить его с помощью стереоскопических замеров давали чудовищные цифры. Длина его наибольшей видимой грани превышала восемьсот километров. Весь «Прометей», гордость земного кораблестроения, был меньше, чем самая мелкая выбоина на его поверхности, если бы таковые имелись. Он был не просто большим. Он был объектом планетарного масштаба, обладающим искусственной формой и разумной траекторией.

Осознание этого факта обрушилось на экипаж не сразу. Оно просачивалось постепенно, как медленный яд. Психолог корабля, доктор Ланге, зафиксировал резкий рост уровня стресса у всех членов экипажа. Люди стали молчаливы, замкнуты. Каждый, оставаясь наедине с собой, пытался осмыслить увиденное, и это осмысление было сродни попытке удержать в ладонях раскалённое ядро звезды.

Человечество, со всей его историей, войнами, искусством, наукой, со всей его верой в собственную исключительность, оказалось в положении муравья, ползущего по дороге и внезапно обнаружившего, что серая поверхность под его лапками — это не камень, а ботинок гиганта. И гигант этот молчит, не замечая его. Пока не замечая.

— Мы должны попытаться установить контакт, — настаивал Верт. Его научное любопытство перевешивало любой страх.

— Контакт? — усмехнулся Йоргенсен. — Элиас, как вы себе это представляете? Мы для него — бактерия. Вы пытались когда-нибудь установить контакт с бактерией на вашей ладони?

— Но она движется! Она разумна! — не унимался Верт. — Это наш долг!

В разгар этих споров объект впервые проявил себя. Это не было движением или сигналом. Это было изменение. По его абсолютно чёрной, лишённой деталей поверхности, прошла рябь. Словно кто-то бросил камень в пруд из застывшей тьмы. Концентрические волны, искажавшие геометрию граней, медленно разошлись по всему телу Монолита — так его мысленно окрестили — и исчезли. Это длилось не более десяти секунд.

Бортовой вычислитель зафиксировал в этот момент мощнейший, но строго сфокусированный гравитационный импульс, направленный не на «Прометей», а в сторону их родной системы. Словно Монолит, до этого не обращавший на них внимания, внезапно повернул голову и посмотрел в ту сторону, откуда они прилетели.

А затем, спустя ровно час, рябь повторилась. Но на этот раз она была иной. Поверхность Монолита перестала быть абсолютно чёрной. На ней, как мириады светлячков, вспыхнули и начали медленно перемещаться огни. Они складывались в сложнейшие, постоянно меняющиеся узоры, напоминавшие одновременно нейронную сеть и звёздную карту.

На мостике «Прометея» кто-то ахнул. Узор, который медленно формировался в центре светящегося скопления, был им до боли знаком. Это была упрощённая, схематичная, но абсолютно точная карта Солнечной системы. С третьей планетой, выделенной особо ярким огоньком.

Монолит не просто посмотрел, откуда они. Он показал им, что знает.


Глава 3: Совет

В конференц-зале «Прометея», стерильном, белом помещении, предназначенном для принятия самых важных решений, собрались главы всех департаментов. Пятнадцать человек экипажа были представлены семью фигурами за круглым столом. Воздух был наэлектризован. Демонстрация Монолитом карты Солнечной системы перевела дискуссию из теоретической плоскости в практическую. Это был не просто контакт. Это был ответ. Ответ на вопрос, который они даже не успели задать.

Капитан Новак открыл совет. Его лицо было спокойным, но в его глазах читалась вся тяжесть ответственности, внезапно выросшей до космических масштабов.

— Господа, ситуация изменилась. Мы имеем дело не просто с пассивным наблюдателем. Объект продемонстрировал осведомлённость о нашем происхождении. Это означает две вещи. Первое: его аналитические способности находятся за пределами нашего понимания. Он извлёк эту информацию либо из анализа траектории нашего корабля, либо… — он сделал паузу, — либо непосредственно из наших бортовых систем, несмотря на все уровни защиты. Второе: он вступил в односторонний диалог. Теперь мы обязаны отреагировать. Вопрос — как.

Первым, по праву, взял слово доктор Верт. Его нетерпение было почти осязаемо.

— Ответ должен быть однозначным! Мы должны ответить тем же! Передать стандартный пакет первого контакта: основы нашей математики, физики, химии, биологии. Показать, что мы тоже разумны! Это — величайший момент в истории человечества! Мы не можем встретить его молчанием или, что ещё хуже, трусостью!

— Я бы назвал это не трусостью, а благоразумием, — возразил глава службы безопасности Кортес, человек с жёстким, как стальная балка, взглядом. — Мы не знаем их намерений. Демонстрация карты может быть как приветствием, так и предупреждением. Или меткой. «Я вас вижу, я знаю, где ваш дом». Отправляя им пакет с данными, мы, по сути, вручаем им ключ от нашего дома, не зная, друг перед нами или грабитель.

— Грабитель? — Верт рассмеялся нервным, высоким смехом. — Кортес, посмотрите на него! Что он может у нас взять? Мы для него — племя из каменного века, размахивающее дубинками перед термоядерным реактором. Если бы он хотел нас уничтожить, он бы сделал это, не заметив. Нет, это — приглашение. Приглашение к диалогу!

— Я согласен с Кортесом, — вмешался главный инженер Йоргенсен. Его прагматизм всегда был холодным душем для энтузиазма Верта. — Мы не знаем природы этого существа. Мы не знаем, что для него «диалог». Возможно, для него диалог — это вскрытие нашего корабля, как мы вскрываем консервную банку, чтобы посмотреть, что внутри. Я отвечаю за исправность «Прометея». И я утверждаю, что любая активная передача энергии в его сторону может быть воспринята как агрессия или просто спровоцировать неизвестную нам реакцию. Мой вердикт: полное молчание и максимальное увеличение дистанции.

— Улететь?! — в голосе Верта прозвучало отчаяние. — Улететь от Святого Грааля? Это преступление перед всем нашим видом!

— А привести к гибели наш вид, выдав наше местоположение и уровень развития потенциально враждебной цивилизации — это не преступление? — парировал Кортес.

Дискуссия зашла в тупик. На одной чаше весов лежала мечта всего человечества — встреча с иным разумом. На другой — инстинкт самосохранения, диктовавший бежать и прятаться.

Капитан Новак молча слушал. Он понимал правоту каждой из сторон. Верт был прав: такой шанс выпадает раз в истории Вселенной. Кортес и Йоргенсен были правы: риск был не просто велик — он был неисчислим.

— Есть третий путь, — сказал он наконец, и все взгляды обратились к нему. — Не бегство и не безрассудный контакт. Наблюдение. Но не пассивное. Мы не можем рисковать кораблём, но у нас есть зонды.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Я предлагаю следующее. Мы сохраняем радиомолчание. Но мы отправляем к объекту один из наших исследовательских зондов класса «Одиссей». Без прямого привода, на инерции, чтобы минимизировать энергетический след. Его задача — не сканировать, а слушать. Зафиксировать любые колебания полей, любые излучения на сверхнизких частотах. Он подойдёт на минимально безопасную дистанцию и станет нашими глазами и ушами. Это компромисс. Мы проявим интерес, но не агрессию. Мы соберём данные, но не раскроем свои.

Предложение было разумным. Оно давало пищу для ума Верту, успокаивало опасения Кортеса и Йоргенсена. Это был ход в великой шахматной партии, осторожный и выверенный.

Решение было принято единогласно.

Через три часа маленький, похожий на серебряную иглу, зонд «Одиссей-7» отделился от корпуса «Прометея». Он медленно, безмолвно полетел в сторону исполинской черноты, на поверхности которой всё ещё медленно кружились огни, складываясь в карту далёкой, крошечной и теперь, возможно, обречённой Солнечной системы.

Экипаж «Прометея», затаив дыхание, следил за его полётом. Они сделали свой ход. Теперь они ждали ответа Монолита.


Глава 4: Приглашение

«Одиссей-7» приближался к Монолиту в течение двенадцати часов. Для экипажа «Прометея» это были самые долгие двенадцать часов за всё путешествие. Они наблюдали за крошечной точкой на своих экранах, медленно ползущей к исполинской, непроницаемой тени. Зонд молчал, его передатчики были выключены. Он лишь записывал всё, что улавливали его пассивные сенсоры.

Никто не знал, чего ожидать. Монолит мог проигнорировать его, как не замечал до этого «Прометей». Мог уничтожить, как назойливую муху. Мог поглотить, как поглощал все их сканирующие лучи.

Произошло нечто совершенно иное.

Когда «Одиссей-7» пересёк условную границу в тысячу километров от поверхности объекта, светящаяся карта Солнечной системы на его борту погасла. На несколько мучительных секунд Монолит снова стал абсолютно чёрным. А затем, точно в том месте, куда направлялся зонд, поверхность Монолита изменилась.

Это было похоже на то, как расступается вода. Чернота в этом месте стала менее плотной, она словно истончилась, и из её глубины начал проступать свет. Не яркий, а мягкий, матовый, голубоватого оттенка. Свет формировал чёткую геометрическую фигуру — идеальный круг, диаметром около ста метров. Он не просто светился. Он открывался. Подобно диафрагме гигантского объектива, круг начал расширяться, открывая проход внутрь Монолита.

Внутри не было ни механизмов, ни коридоров. Лишь ровное, спокойное, манящее голубое свечение.

— Он… он впускает его, — прошептал Равич, его пальцы застыли над консолью.

«Одиссей-7», продолжая двигаться по инерции, без малейшего отклонения от курса, вошёл в светящийся круг и исчез в нём. Как только зонд скрылся внутри, диафрагма света начала так же плавно закрываться. И вместе с этим оборвался контрольный сигнал, который зонд посылал раз в десять минут — простой импульс, подтверждающий, что он всё ещё существует. Теперь он молчал окончательно.

Светящийся круг исчез. Поверхность Монолита снова стала единой, чёрной, непроницаемой. Но ровно через пять минут после исчезновения зонда, на том же месте, где был проход, вспыхнул и замерцал один-единственный огонёк. Он пульсировал с идеальной периодичностью. Один раз в три секунды.

— Это сигнал, — констатировал Новак. — Он не просто впустил зонд. Он приглашает нас.

Это событие раскололо экипаж окончательно. Если раньше дискуссия носила теоретический характер, то теперь на столе лежал прямой, недвусмысленный жест. Приглашение войти.

Совет был созван немедленно. И он был гораздо более бурным, чем предыдущий.

— Мы должны идти! — Доктор Верт был в состоянии религиозного экстаза. Он ударил ладонью по столу. — Вы понимаете, что произошло?! Они не просто разумны! Они гостеприимны! Они открыли нам дверь! Отказаться — это не просто трусость, это оскорбление! Величайшее оскорбление в истории контактов!

— Или величайшая глупость, — ледяным тоном ответил Кортес. — Ловушка захлопнулась. Они забрали наш зонд, изучили его. Этот «проход» может быть чем угодно. Дезинтегратором. Карантинной камерой. Входом в пищеварительный тракт этого существа. Вы предлагаете нам добровольно засунуть голову в пасть льва, потому что он нам дружелюбно моргнул?

— Это не лев! Это высший разум! — почти кричал Верт.

— Хищник всегда остаётся хищником, Элиас, независимо от уровня его интеллекта, — подключился психолог Ланге. Его голос был спокоен, но весом. — Мы проецируем на них наши собственные понятия: «гостеприимство», «приглашение». А что, если для них это нечто иное? Что, если это вызов? Или стандартная процедура поглощения и анализа инородных объектов? Наш зонд был для них аперитивом. Теперь они ждут основное блюдо.

— Я поддерживаю доктора Ланге, — заявил Йоргенсен. — Мы не знаем правил этой игры. Мы не знаем даже, игра ли это. Мы не можем рисковать экипажем. И не можем рисковать «Прометеем». Если они смогли забрать зонд, они смогут забрать и наш корабль, если мы подойдём ближе.

— Но мы не можем просто улететь! — Верт обвёл всех отчаянным взглядом. — История нам этого не простит! Мы будем вечно известны как цивилизация, которая постучалась в двери Вселенной, а когда ей открыли — сбежала!

Наступила тяжёлая пауза. Каждый понимал, что оба варианта — войти или улететь — были по-своему чудовищны. Один грозил немедленной гибелью, другой — вечным позором и упущенной возможностью, которая могла бы изменить всё.

И снова решение предложил капитан Новак. Он долго молчал, слушая все аргументы, и его лицо, казалось, постарело на несколько лет.

— Мы не войдём. И не улетим, — сказал он медленно, и все замерли. — Мы отправим челнок. «Икар». С экипажем из пяти добровольцев.

План был рискованным, но он был гениальным компромиссом, который, казалось, учитывал всё.

— «Икар» — наш малый разведывательный челнок, — продолжал Новак, глядя на схему корабля. — Он полностью автономен. Его задача — не входить внутрь, а приблизиться к проходу. Провести ближнее сканирование. И, главное, — он поднял палец, — установить вербальный контакт. Мы ответим на их жест. Но мы сделаем это на наших условиях, с безопасного, как мы надеемся, расстояния. Если они проявят агрессию, «Икар» попытается уйти. Если нет — мы получим бесценные данные. «Прометей» же будет оставаться на текущей позиции, готовый в любой момент либо забрать челнок, либо совершить экстренный прыжок.

— А если они уничтожат «Икар»? — спросил Кортес.

— Тогда мы потеряем пятерых человек, а не весь корабль и будущее человечества, — жёстко ответил Новак. — И мы получим однозначный ответ на вопрос об их намерениях. Это — разведка боем. И я не буду никого принуждать. В эту миссию полетят только добровольцы.

Он обвёл взглядом стол.

— Я — первый, — сказал он просто.

— Я — второй, — немедленно отозвался Верт.

— Я должен обеспечить их безопасность. Я — третий, — глухо произнёс Кортес.

Два места оставались вакантными.


Глава 5: Пятеро

Новость о решении капитана разнеслась по кораблю мгновенно. Она не вызвала ни паники, ни энтузиазма. Она была воспринята с мрачной, фаталистической решимостью. Все пятнадцать человек на борту были лучшими из лучших, и каждый понимал, что настал момент, ради которого они летели сквозь пустоту семь долгих лет. Момент выбора.

Капитан Новак не проводил общего собрания. Он вызвал к себе в каюту двух оставшихся членов совета, которых он отобрал для этой миссии: пилота челнока, лейтенанта Кимуру, и специалиста по связи и криптографии, доктора Рида.

Кимура был лучшим пилотом на «Прометее». Его реакция была почти сверхчеловеческой, а чувство корабля — интуитивным. Он был молод, но его спокойствие и выдержка в самых критических ситуациях уже стали легендой.

Рид, напротив, был человеком нервным, дёрганым, но его мозг работал как самый совершенный квантовый компьютер. Он был лингвистом, математиком и философом в одном лице. Его задачей было не просто отправить сигнал, а составить его так, чтобы он был максимально понятен для разума, который может мыслить в четырёх измерениях.

— Вы знаете, на что идёте, — сказал Новак, глядя на них. — Шансы на возвращение… невысоки. Я не могу вам приказать. Вы можете отказаться прямо сейчас, и никто вас не осудит.

Кимура молча кивнул. Его лицо не выражало никаких эмоций. Для него это был просто полёт. Самый сложный в его жизни, но полёт. Его работа.

— Капитан, — сказал Рид, поправляя очки. Его руки слегка дрожали, но голос был твёрд. — Всю свою жизнь я изучал мёртвые языки и гипотетические модели контактов. Я переводил клинопись, я пытался понять логику дельфинов. Если я откажусь сейчас, вся моя жизнь окажется бессмысленной. Я полечу.

Решение было принято. Пятеро были выбраны: Новак как командир, Верт как главный научный сотрудник, Кортес как специалист по безопасности, Кимура как пилот и Рид как связист.

Подготовка «Икара» началась немедленно. Маленький, стреловидный челнок, обычно покоившийся в ангаре «Прометея», превратился в центр всеобщего внимания. Инженеры под руководством Йоргенсена работали без сна и отдыха. Они усиливали его энергетические щиты, пусть это и было почти бессмысленно против мощи Монолита. Они устанавливали дополнительные сенсоры, дублировали системы жизнеобеспечения.

Кортес лично проверял вооружение. «Икар» был оснащён двумя маломощными плазменными пушками — скорее для защиты от астероидов, чем для боя. Он также принёс на борт пять импульсных винтовок и личное оружие.

— Если они возьмут нас на абордаж, мы должны быть готовы, — мрачно объяснил он Новаку.

— Вы же сами говорили, что это всё равно что махать дубинкой, — напомнил капитан.

— Даже муравей, прежде чем его раздавят, должен попытаться укусить, — ответил Кортес.

Но главная работа кипела в лаборатории Рида. Он, запершись с главным вычислителем, составлял «Послание». Оно не было похоже на стандартный пакет первого контакта. Рид отказался от идеи передавать информацию.

— Информация — это уязвимость, — объяснял он Новаку. — Мы не знаем, что для них ценно, а что нет. Мы пошлём им не знание, а вопрос.

Его послание было гениально в своей простоте. Оно состояло из трёх частей. Первая — чистый математический ряд Фибоначчи. Универсальный язык Вселенной, понятный любой цивилизации, знакомой с математикой. Вторая часть — изображение атома водорода, простейшего элемента. Это был знак: «мы, как и вы, состоим из материи».

А третья часть была самой важной. Это был не сигнал, а тишина. Пауза. Идеально выверенный интервал молчания, чья длительность была равна числу Пи, умноженному на частоту излучения того же атома водорода. Это был пробел в предложении. Пустое место, которое кричало: «Мы закончили. Теперь ваш ход. Мы слушаем». Это был вопрос, заданный на языке самой физики.

Через сорок восемь часов всё было готово. Пятеро человек в лёгких полётных скафандрах стояли в шлюзе перед «Икаром». Остальной экипаж провожал их. Никто не произносил громких речей. Лишь короткие, крепкие рукопожатия. Йоргенсен в последний раз проверил герметичность шлема Новака. Психолог Ланге просто молча смотрел на них, и в его глазах читался тяжёлый, профессиональный интерес, смешанный с человеческим сочувствием.

— Удачи, капитан, — сказал Йоргенсен.

— Мы вернёмся с ответами, — ответил Новак.

Они вошли в челнок. Кимура занял место пилота. Кортес сел за пульт управления системами защиты. Верт и Рид — за научные и коммуникационные консоли. Новак — в командирское кресло.

Створки ангара «Прометея» медленно разошлись, открывая вид на чёрную бездну и исполинскую тень Монолита, на котором всё так же пульсировал одинокий, манящий огонёк.

— «Икар» готов к отлёту, — спокойным голосом доложил Кимура.

— Начинай, — приказал Новак.

Маленький челнок отделился от материнского корабля и, развернувшись, медленно двинулся навстречу своей судьбе. Навстречу светящемуся проходу в теле бога или дьявола. Пять человек отправились на переговоры от лица всего человечества, не зная, приглашены они на пир или сами являются этим пиром.


Глава 6: Помехи

«Икар» отдалился от «Прометея» всего на пять километров, когда это началось. Маленький челнок ещё даже не набрал полную скорость, он лишь медленно дрейфовал, позволяя пилоту Кимуре провести финальную проверку всех систем перед основным разгоном. Пять человек внутри были сосредоточены и напряжены, их взгляды были прикованы к показаниям приборов и к исполинской тени Монолита впереди.

В этот самый момент в шлемофоне Новака раздался взволнованный голос Йоргенсена, оставшегося за главного на «Прометее».

— «Икар», это «Прометей»! Капитан, у нас тут… активность!

— Что за активность, Йоргенсен? Говорите чётче, — Новак нахмурился.

— Монолит! Он… меняется! Это не похоже на то, что было раньше. По всей поверхности, не только в точке входа, пошли волновые искажения. Гравиметрические датчики сходят с ума! Фиксируем множественные, хаотичные всплески… словно что-то… просыпается внутри.

На борту «Икара» Верт немедленно переключил свои сенсоры на внешний обзор.

— Подтверждаю! — выкрикнул он. — Я вижу это! Поверхность флуктуирует! Это похоже на фазовый сдвиг! Капитан, он реагирует на наш отлёт!

— «Прометей», уточните характер всплесков, — потребовал Новак по каналу связи.

— Не могу, капитан! Они не поддаются анализу, это… это похоже на шум, на белый шум, но в гравитационном спектре! Словно тысячи источников одновременно… Постойте… — Голос Йоргенсена на мгновение прервался, а затем вернулся, но уже с откровенной тревогой. — Капитан! Пульсирующий огонёк! Он изменил частоту! Он…

И в этот момент канал связи умер.

Он не просто зашипел помехами. Он стал абсолютно мёртвым. На консоли Рида, отвечавшего за связь, все индикаторы, показывавшие соединение с «Прометеем», разом погасли.

— Связи нет! — доложил он, его пальцы забегали по панели, пытаясь перезагрузить систему. — Канал полностью заглушен!

— Что значит «заглушен»? — рявкнул Кортес. — Йоргенсен не мог просто так прервать передачу!

— Это не они! — Рид в отчаянии ударил по консоли. — Посмотрите на спектр! Весь диапазон, от сверхдлинных до гамма-волн, забит… ничем! Это не помехи, это… стена! Стена молчания! Монолит испускает какое-то поле, которое блокирует любую электромагнитную передачу!

Новак посмотрел в иллюминатор на «Прометей». Материнский корабль, их единственный дом в этой пустоте, всё ещё был виден как яркая, далёкая звезда. Но теперь их разделяла не просто пустота. Их разделяла завеса абсолютной тишины. Они были одни.

— Кимура, разворачивай челнок! Возвращаемся! — немедленно приказал Новак.

— Есть, капитан!

Но как только Кимура коснулся панели управления, «Икар» содрогнулся. Это не было похоже на удар. Это было похоже на то, как если бы сам корабль внезапно налился свинцом. Системы искусственной гравитации взвыли, пытаясь компенсировать внешнее воздействие.

— Не могу! — выдохнул Кимура, его костяшки пальцев побелели на штурвале. — Управление не реагирует! Нас… тащит!

На главном экране векторы движения изменились. «Икар» больше не дрейфовал. Он ускорялся. И не в сторону «Прометея». Его неумолимо влекло к Монолиту. К светящемуся проходу, который теперь, казалось, пульсировал ярче, словно голодный зев.

— Гравитационный захват! — закричал Верт, его лицо было искажено смесью ужаса и восторга. — Он нас притягивает!

— Двигатели! Полная мощность! — крикнул Новак.

— Бесполезно, капитан! — ответил Кимура, его голос был напряжён, но спокоен. — Мы в гравитационном колодце. Все системы показывают, что мы падаем. Падаем на него.

Пять человек в маленькой металлической коробке замерли, осознавая всю чудовищность своего положения. Они больше не были разведчиками. Они были пленниками, пойманными в невидимую сеть. Их миссия по осторожному контакту превратилась в стремительное, неуправляемое падение в неизвестность.

И в этой оглушающей тишине, нарушаемой лишь воем гравикомпенсаторов, в их головах, без помощи всяких приборов, раздался тихий, бесплотный, лишённый эмоций звук. Он был похож на шёпот и на звон разбитого стекла одновременно.

Это был тот же голос, что когда-то слышал экипаж «Тенебриса».

И он произнёс одно-единственное, транслированное прямо в их мозг, понятие.

…НАКОНЕЦ-ТО…


Глава 7: Паника на «Прометее»

На мостике «Прометея» царил хаос. Связь с «Икаром» оборвалась на полуслове, в самый тревожный момент. Огромный экран, на котором до этого отображались телеметрические данные челнока, теперь показывал лишь одно слово: «СИГНАЛА НЕТ».

— Что происходит?! — Йоргенсен, бледный, как бумага, тряс за плечо дежурного офицера связи. — Перезагрузите всё! Задействуйте резервные частоты!

— Бесполезно, сэр! — отвечал тот, его голос срывался. — Эфир чист. Абсолютно. Словно между нами и «Икаром» выросла свинцовая стена.

Астрогатор Равич, не отрывавший взгляда от своих приборов, доложил ледяным голосом:

— «Икар» изменил курс. Он ускоряется по направлению к объекту. Скорость… растёт по экспоненте.

— Они что, сошли с ума?! — крикнул кто-то из инженеров. — Новак бы никогда не отдал такой приказ!

— Это не они, — глухо сказал Равич. — Их тащит. Гравитационный луч, узконаправленный. Он схватил их, как муху на липкую ленту.

Эта новость обрушилась на экипаж, как ударная волна. Пять их товарищей, включая капитана, были беспомощно втянуты в пасть неведомого чудовища.

— Мы должны им помочь! — крикнула глава медслужбы, доктор Асари, обычно спокойная и рассудительная. — Йоргенсен, мы должны идти за ними!

— И попасть в ту же ловушку?! — огрызнулся тот, его лицо исказилось от мучительной нерешительности. — Капитан приказал оставаться на месте! Мой долг — спасти «Прометей»!

— К чёрту приказ! — поддержал её один из техников. — Там наши друзья! Мы не можем просто смотреть, как они гибнут!

— А что ты предлагаешь?! — взорвался Йоргенсен. — Идти на таран? Стрелять в него из наших пукалок? Он нас даже не заметит! Он просто поглотит и нас!

Мостик разделился. Часть экипажа, движимая отчаянием и чувством долга перед товарищами, требовала немедленных, решительных действий. Другая часть, парализованная страхом и осознанием собственного бессилия, настаивала на выполнении приказа и немедленном отступлении.

Психолог Ланге, наблюдавший за этой сценой, видел, как тонкая плёнка цивилизованности и дисциплины, на которой держался их маленький социум, рвётся на части. В глазах людей он видел не просто страх. Он видел первобытный, экзистенциальный ужас существа, столкнувшегося с непостижимой, всемогущей силой.

— Успокойтесь! Все! — попытался вмешаться он, но его голос утонул в общем гвалте.

Истерика нарастала. Двое техников сцепились друг с другом у инженерной консоли, один пытался проложить курс к Монолиту, другой — силой оттаскивал его. Доктор Асари плакала, умоляя Йоргенсена что-нибудь предпринять.

— Посмотрите! — вдруг закричал Равич.

Все замерли и обернулись к главному экрану. Маленькая светящаяся точка, которой был «Икар», достигла цели. Она коснулась края светящегося круга на поверхности Монолита и, не замедлившись, исчезла в его глубине.

Проход закрылся. Пульсирующий огонёк погас. Монолит снова стал абсолютно чёрным и безмолвным. Словно ничего не произошло. Словно «Икара» и пятерых человек на его борту никогда не существовало.

На мостике воцарилась гробовая тишина. Все споры, крики и слёзы мгновенно прекратились. Десять оставшихся в живых человек смотрели на пустое место, где только что исчез их последний шанс и их последняя надежда.

Осознание произошедшего было полным и окончательным. Они не просто потеряли пятерых товарищей. Они проиграли. Проиграли партию, правил которой даже не поняли.

И в этой мёртвой, звенящей тишине, нарушаемой лишь гулом систем жизнеобеспечения, исполняющий обязанности капитана Йоргенсен произнёс то, о чём думал каждый.

— Готовьтесь к прыжку, — сказал он опустошённым, безжизненным голосом. — Мы уходим отсюда.

Никто не возразил. Никто не спорил. Мечта о контакте умерла. Остался лишь животный, всепоглощающий ужас и одно-единственное желание — бежать. Бежать как можно дальше от этой молчаливой, чёрной гробницы, поглотившей их друзей. Бежать домой, чтобы предупредить. Если, конечно, Монолит позволит им уйти.


Глава 8: Галерея Молчания

Падение не было падением. «Икар» не врезался, не приземлился. В тот момент, когда челнок коснулся границы голубого света, все ощущения исчезли. Пропала инерция, пропало чувство притяжения, пропал даже гул собственных систем корабля. На одно бесконечное мгновение пятеро человек оказались в абсолютной пустоте, в сенсорной депривации, где единственным, что существовало, был бесплотный шёпот в их головах: …НАКОНЕЦ-ТО…

А затем всё вернулось.

«Икар» неподвижно висел в пространстве. За иллюминаторами была не чернота космоса. Их окружало ровное, рассеянное, голубоватое свечение, исходившее, казалось, отовсюду и ниоткуда. Приборы показывали, что они находятся в зоне с приемлемым давлением и атмосферой, состоящей преимущественно из инертных газов. Гравитация была ровно в 1g, идеальной для человека.

— Статус? — голос Новака прозвучал в наступившей тишине неестественно громко.

— Все системы в норме, капитан, — ответил Кимура, его пальцы пробежались по консоли. — Внешних повреждений нет. Мы… внутри.

Они висели в центре исполинского, невообразимых размеров сферического зала. Стены, если их можно было так назвать, терялись где-то в голубоватой дымке, на расстоянии многих километров. Не было ни пола, ни потолка. Лишь бесконечное, светящееся пространство.

И в этом пространстве, словно застывшие в янтаре, висели они.

Это не были ни существа, ни механизмы. Это были… экспонаты. Тысячи, возможно, миллионы объектов, каждый из которых парил в своей собственной невидимой ячейке. Они были выстроены в строгом, почти математическом порядке, образуя гигантскую спиральную галактику артефактов.

— Что… это… такое? — прошептал Верт, его лицо прижалось к иллюминатору.

Новак направил на ближайшие объекты лучи внешних прожекторов. Свет выхватил из голубоватой мглы картину, от которой разум отказывался работать.

Один из объектов был похож на кристалл размером с жилой дом, внутри которого медленно, как в замедленной съёмке, распускались и сворачивались фрактальные цветы из чистого света.

Другой был кораблём. Явно кораблём, но не похожим ни на что, что мог бы создать человек. Он был похож на гигантскую костяную рыбу, чьи рёбра-шпангоуты, казалось, были выращены, а не построены. Из пробоин в его корпусе виднелись остатки непонятных конструкций.

Третий объект был целой экосистемой. Шар из прозрачного материала, диаметром в несколько сотен метров, внутри которого, в фиолетовой жидкости, плавали причудливые, похожие на медуз, создания, переливающиеся всеми цветами радуги.

— Это… это коллекция, — выдохнул Рид. — Музей… или зоопарк.

Кортес молча включил внешние камеры и начал методично увеличивать изображение, переходя от одного экспоната к другому.

Они увидели корабли, похожие на обсидиановые иглы. Корабли, напоминающие живые, пульсирующие органы. Корабли, сотканные из чистой энергии.

Они увидели формы жизни, которые не поддавались никакой классификации. Существа из кремния, парящие в пустоте. Газовые облака, обладавшие сложной внутренней структурой. Геометрические фигуры, которые постоянно меняли свою форму, нарушая все известные законы топологии.

И на каждом, абсолютно каждом корабле, в каждой биосфере виднелись следы… борьбы. Пробоины. Разломы. Оплавленные края. Все они были взяты силой. Это была не коллекция. Это была галерея трофеев.

— Они все… — начал было Верт, но осёкся.

— Они все сопротивлялись, — закончил за него Кортес ледяным тоном. — И все проиграли. Добро пожаловать на кладбище, господа.

Осознание этого легло на плечи пятерых людей невыносимым грузом. Они не были гостями. Они были последним приобретением. Новым экспонатом, которому ещё только предстояло занять своё место в этой жуткой, безмолвной коллекции.

— Где… где хозяева? — голос Кимуры дрогнул. — Где те, кто всё это собрал?

Пространство было абсолютно пустым, если не считать трофеев. Никаких признаков жизни, никакого движения. Лишь это ровное, безразличное, голубое сияние. Тишина была абсолютной. Она давила, ввинчивалась в мозг. Это было молчание гробницы размером с планету.

Новак понимал, что паника — это последний враг, который может их уничтожить.

— Рид, попытайтесь проанализировать это свечение. Верт, классифицируйте объекты, ищите закономерности. Кортес, внешние сенсоры на максимум, ищите любое движение. Кимура, будь готов к маневру, хоть я и не знаю, возможен ли он. Мы должны работать.

Приказы на время вернули подобие порядка. Каждый уткнулся в свою консоль, пытаясь найти в потоках данных хоть какой-то смысл, хоть какую-то зацепку. Но чем больше они узнавали, тем страшнее становилось.

— Капитан, — доложил Рид через полчаса. Его лицо было белым. — Это свечение… это не просто свет. Это… информация. Закодированная. Я не могу её расшифровать, она слишком сложна, но её плотность… Капитан, в каждом кубическом сантиметре этого пространства информации больше, чем во всех библиотеках человечества. Мы плаваем в океане знаний.

— Каких знаний? — спросил Новак.

— Я не знаю. Но судя по базовой структуре, это… каталогизация. Описание. Описание всего, что нас окружает.

Они были не просто в музее. Они были в картотеке. И сейчас, вероятно, шёл процесс создания новой карточки. «Человечество. Вид — углеродный, теплокровный. Технология — примитивная, на основе химического и ядерного распада. Уровень угрозы — нулевой. Статус — архивирован».

Нервы начали сдавать. Первым сломался Верт. Учёный, который больше всех жаждал контакта, теперь столкнулся с его истинным, чудовищным лицом. Он смотрел на экран, где были выведены изображения десятков цивилизаций, превращённых в музейные экспонаты, и его плечи тряслись.

— Миллионы лет… — бормотал он. — Миллионы лет эволюции, войн, открытий… И всё заканчивается здесь. Просто как бабочка на булавке. Мы — ничто. Просто очередная бабочка.

Кортес, сидевший рядом, резко развернулся и влепил ему пощёчину.

— Соберись, док! — прорычал он. — Пока мы дышим, мы не бабочки!

Но его собственная бравада звучала неубедительно. Он то и дело бросал взгляды на экран системы безопасности. Пусто. Никакого движения. И эта пустота была страшнее любого врага. Она означала, что хозяевам даже не нужно было лично присутствовать, чтобы держать их в своей власти.

Апогей наступил, когда Кимура, всё это время молча сидевший за штурвалом, тихо сказал:

— Капитан… я думаю, нам стоит посмотреть наверх.

«Верха» в этом пространстве не было. Но Новак понял, что он имеет в виду. Он приказал развернуть внешние камеры в направлении, противоположном тому, откуда они влетели.

И они увидели.

В центре этой гигантской сферической галереи, в самой её сердцевине, висел объект. Он был не похож на остальные трофеи. Он был живым. Это была сфера из чистого, клубящегося мрака, испещрённая разрядами багровой энергии. Она медленно, величественно вращалась, и от неё исходили едва заметные волны искажений, проходившие по всему залу.

И прямо под этой тёмной звездой, в идеальном строю, висели они. Десятки, сотни «разведчиков», идентичных тому, что они видели снаружи. Они не двигались. Они просто висели в пустоте, как стражи, как жрецы, обращённые к своему тёмному божеству.

Хозяева были здесь. Они всегда здесь были. И они молча наблюдали за своими новыми пленниками.

В этот момент даже у Кортеса сдали нервы. Он издал какой-то сдавленный, звериный рык и, вскочив с кресла, бросился к оружейному шкафу.

— Я не буду здесь сидеть и ждать! — заорал он, вытаскивая импульсную винтовку. — Если мы умрём, то умрём в бою!

— Кортес, стоять! — приказал Новак, но тот его уже не слушал.

Он подбежал к панели ручного управления шлюзом.

— Я выйду наружу! Я покажу им…

— Это бессмысленно! — крикнул Рид.

— Может, и так! — Кортес обернулся, его глаза горели безумием. — Но это лучше, чем закончить свои дни пыльным экспонатом в витрине!

Он нажал на кнопку. Но ничего не произошло. Шлюз не открылся. Системы «Икара» были полностью парализованы. Они были не просто пленниками. Они были частью интерьера. Их корабль, их последнее убежище, стал их же клеткой, из которой не было выхода.

Кортес застыл с винтовкой в руках, глядя на не реагирующую на команды панель. Его ярость сменилась отчаянием. Он медленно опустил оружие.

Пять человек замерли в тишине своей тюрьмы, глядя на молчаливых стражей и их тёмную звезду. Жуткое, безразличное величие этой картины окончательно сломило их волю. Они поняли. Их уже не изучают. Их даже не архивируют. Их просто… поставили на полку.

Конечно. Вот две главы, описывающие трагический финал оставшегося на «Прометее» экипажа.


Глава 9: Шум

На «Прометее» тишина, пришедшая после исчезновения «Икара», продлилась недолго. Она была слишком тяжёлой, слишком абсолютной, чтобы человеческая психика могла её выдержать. Первые несколько часов после того, как Йоргенсен отдал приказ готовиться к прыжку, прошли в состоянии шока. Люди механически выполняли команды, их лица были как маски, глаза — пустыми. Они готовили гравитационный привод, вводили координаты, но делали это как автоматы, без веры в то, что им позволят уйти.

А потом начался шум.

Он начался не в эфире. Эфир был девственно чист, и эта чистота пугала. Шум начался в головах.

Это не было похоже на тот чёткий, хотя и чуждый, ментальный контакт, который ощутили на «Икаре». Это было нечто гораздо более примитивное и разрушительное. Это было похоже на то, как если бы Монолит, закончив с «Икаром», просто «выключил» своё внимание, оставив после себя… эхо. Остаточное излучение. Психический мусор, который просачивался сквозь обшивку «Прометея», как жёсткая радиация.

Первым его почувствовал психолог Ланге. Он сидел в своей каюте, пытаясь систематизировать наблюдения за поведением экипажа, когда почувствовал это. Лёгкий, едва заметный зуд в затылке. Он списал это на усталость, но зуд не проходил. Он становился сильнее, превращаясь в назойливый, монотонный гул, который, казалось, вибрировал в унисон с гулом самого корабля.

Он вышел на мостик. Йоргенсен сидел в капитанском кресле, вцепившись в подлокотники, и смотрел в пустоту. Равич, не отрываясь, следил за показаниями гравиметров, которые всё ещё показывали едва заметные, хаотичные флуктуации.

— Вы… тоже это слышите? — спросил Ланге.

Йоргенсен медленно повернул голову. Его глаза были красными.

— Слышу что? Я слышу, как трещат мои нервы. Я слышу, как тикает таймер до прыжка. Ещё три часа.

Но Равич, не оборачиваясь, кивнул.

— Я слышу. Похоже на гул трансформатора. Прямо в мозгу.

Постепенно жалобы стали поступать и от других. Кто-то говорил о тихом шёпоте, который невозможно было разобрать. Кто-то — о внезапных, ярких вспышках света перед закрытыми глазами. Кто-то — о постоянном, иррациональном чувстве, что за ними наблюдают, что кто-то стоит прямо за спиной.

Это было воздействие. Не целенаправленное. Не осмысленное. Это была утечка. Как от плохо экранированного реактора, который фонит, отравляя всё вокруг. Монолит, этот исполинский ментальный двигатель, просто существовал рядом, и одного этого было достаточно, чтобы хрупкая человеческая психика начала давать сбои.

Паранойя стала первым симптомом.

Инженер-механик, крепкий, флегматичный мужчина по имени Штайнер, забаррикадировался в машинном отделении. Он кричал через интерком, что остальные — «уже не они», что их «подменили», что он слышит их «настоящие мысли» и не позволит им добраться до реактора. Йоргенсену пришлось отправить двоих техников, чтобы вырезать дверь плазменным резаком. Когда они вошли, Штайнер бросился на них с тяжёлым гаечным ключом. Завязалась потасовка.

Доктор Асари, глава медслужбы, начала видеть симптомы несуществующих болезней. Она бегала по кораблю с медицинским сканером, утверждая, что у всех членов экипажа началась «клеточная деградация», что их ткани «распадаются на молекулярном уровне» под воздействием неизвестного излучения. Она пыталась насильно сделать инъекцию седативного одному из пилотов, и тот, отмахнувшись, сломал ей руку.

Самым жутким было то, что их галлюцинации начали синхронизироваться.

Двое техников, работавших в разных концах корабля, одновременно сообщили, что видели в тёмном коридоре «высокую, худую тень без лица». Равич, сидя на мостике, вдруг обернулся и спросил Йоргенсена, кто только что прошёл мимо него, хотя на мостике они были одни.

Психическое поле Монолита не транслировало им свои мысли. Оно, как гигантский резонатор, улавливало их собственные страхи, усиливало их и транслировало обратно, создавая порочный круг коллективного безумия. Они боялись теней — и тени начали появляться в коридорах. Они боялись друг друга — и в глазах товарищей им начал мерещиться враждебный, чужой блеск.

Ланге пытался бороться. Он понимал, что происходит. Он собрал оставшихся на мостике — Йоргенсена, Равича и ещё двоих офицеров — и пытался объяснить им природу феномена.

— Это нереально! — почти кричал он, перекрывая гул в собственной голове. — Это эхо! Это фантомные боли! Наш мозг пытается интерпретировать сигнал, который он не способен понять, и заполняет пробелы нашими же страхами! Мы должны держаться вместе! Доверять друг другу!

Но его слова тонули в нарастающем шуме. В тот самый момент, когда он говорил, один из офицеров, молодой лейтенант, пристально смотрел на него.

— Почему… почему у вас шесть пальцев? — прошептал он, его лицо исказилось от ужаса.

Ланге посмотрел на свою руку. Пять пальцев. Он протянул её лейтенанту.

— Смотри! Их пять! Это галлюцинация!

Но лейтенант уже не слушал. Он отшатнулся, выхватил из аварийного шкафчика пожарный топор и с криком «Оно не настоящее! Оно не должно быть здесь!» бросился на Ланге.

Йоргенсен и Равич едва успели его скрутить. Но печать безумия была сорвана. Доверие, последний оплот, который удерживал их вместе, рухнуло. Каждый теперь был один на один со своими собственными демонами, которые, казалось, обрели плоть и кровь и теперь смотрят на него глазами вчерашнего друга.

До прыжка оставался один час. И это был уже не обратный отсчёт к спасению. Это был отсчёт к полному и окончательному распаду.


Глава 10: Реквием по «Прометею»

Час, оставшийся до прыжка, превратился в агонию. Мостик «Прометея» стал ареной, где разыгрывалась последняя, самая страшная драма человеческой природы, столкнувшейся с непостижимым.

Йоргенсен, Равич и ещё один техник, Кларк, забаррикадировались на мостике. Они заблокировали двери и теперь с ужасом слушали то, что происходило снаружи. По коридорам разносились крики, звуки борьбы, глухие удары. Это уже не были люди. Это были животные, загнанные в клетку собственного разума, набрасывающиеся на тени.

Шум в голове стал невыносимым. Он больше не был фоном. Он обрёл голоса. Десятки голосов, шепчущих, насмехающихся, обвиняющих. Равич, сидевший за своей консолью, вдруг начал хохотать.

— Он говорит со мной! — смеялся он, слёзы текли по его щекам. — Он показывает мне! Вселенная — это шутка! Бесконечный цикл, где мы все — лишь переменные в уравнении, которое всегда равняется нулю! Это так… смешно!

Он повернулся к Йоргенсену, и в его глазах плескалось чистое, незамутнённое безумие.

— Мы не должны улетать! Мы должны остаться и дослушать шутку до конца!

С этими словами он бросился к панели управления гравитационным приводом и попытался отменить последовательность прыжка. Кларк, техник, молодой парень, который до этого молча сидел в углу, сжавшись в комок, с диким воплем прыгнул на него.

— Не позволю! Мы улетим! Мы должны улететь!

Они сцепились в яростной борьбе, катаясь по полу. Йоргенсен, исполняющий обязанности капитана, командир последнего оплота разума, смотрел на них стеклянными глазами. Он больше не пытался никого остановить. Он просто сидел в капитанском кресле, раскачиваясь взад и вперёд, и что-то бормотал себе под нос. Он считал. Раз, два, три… Он пытался удержать свой разум, цепляясь за простейшую, самую базовую структуру — за счёт.

Боровишихся разнял звук. Громкий, пронзительный визг сирены. Аварийная тревога.

На панели повреждений загорелась красная иконка. «Разгерметизация. Сектор-7. Машинное отделение».

— Штайнер… — прохрипел Йоргенсен, приходя в себя.

Они поняли, что произошло. Штайнер, забаррикадировавшийся в машинном отделении, довершил своё безумное дело. Он не просто заперся. Он вскрыл один из внешних шлюзов или пробил обшивку.

Корабль содрогнулся. Взрывная декомпрессия прокатилась по техническим палубам. Крики, которые доносились по интеркому, разом оборвались. Гермодвери, сработавшие автоматически, отсекли повреждённые отсеки, но было уже поздно. Половина тех, кто ещё был жив, мгновенно погибли, выброшенные в открытый космос или разорванные перепадом давления.

На мостике наступила тишина. Равич и Кларк замерли, прекратив борьбу. Они смотрели на схему корабля, где целые секции горели красным.

— Он убил их… — прошептал Кларк. — Он убил всех…

— Он спас их, — тихо ответил Равич, и в его голосе не было безумия, лишь бесконечная усталость. — Он прекратил их мучения.

Оставшись втроём на полумёртвом корабле, они смотрели друг на друга. Враждебность исчезла. Осталось лишь общее, всепоглощающее отчаяние.

— Прыжок… — выдавил из себя Йоргенсен. — Последовательность… она прервана?

Равич проверил консоль.

— Нет. Привод не задет. Таймер продолжает идти. Десять минут.

Десять минут. В этой цифре больше не было надежды. Лишь отсрочка.

— Мы не можем возвращаться, — сказал Кларк. — Даже если мы улетим. С этим… в голове. Мы привезём это домой. Мы заразим всех.

Йоргенсен медленно поднялся. Он подошёл к панели, которую до этого защищал Кларк. Панель отмены прыжка.

— Он был прав, — сказал Йоргенсен, глядя на Равича. — Это всё — шутка. И самый смешной финал — это когда клоун пытается вести себя серьёзно.

Он положил руку на рычаг аварийной перегрузки реактора.

— Штайнер начал. А я закончу. Санитарная обработка.

— Нет! — крикнул Кларк, но в его голосе не было силы.

— Да, — спокойно ответил Равич, закрывая глаза. — Он прав. Это единственный логичный выход. Замкнуть цикл. Обнулить уравнение.

Йоргенсен посмотрел на главный экран. На чёрную, безразличную тень Монолита. Он больше не чувствовал ни страха, ни ненависти. Лишь какое-то странное, извращённое чувство единения. Он, командир «Прометея», в этот последний миг думал так же, как и неведомое существо, поглотившее его друзей. Он думал о чистоте. О порядке. Об устранении аномалии.

— Прощайте, — сказал он пустоте.

И опустил рычаг.

На мостике «Икара», запертого в сердце Монолита, Новак и его команда ничего не почувствовали. Но на одном из экранов, где Верт всё ещё пытался анализировать состав голубоватого свечения, на мгновение появилась странная помеха. Едва заметная рябь.

— Что это было? — спросил Рид.

— Не знаю, — ответил Верт, не отрывая взгляда от прибора. — Похоже на… эхо.


Глава 11: Куратор

Время в голубом сиянии остановилось. Для пятерых членов экипажа «Икара» минуты сливались в часы, а часы — в мучительную, тягучую вечность. Они больше не пытались управлять челноком. Они больше не кричали и не бились в истерике. На смену панике пришла апатия — тяжёлая, удушающая, как ватное одеяло. Они были экспонатами. Их единственной функцией теперь было — быть.

Они наблюдали за молчаливыми стражами, висящими у тёмной звезды в центре зала, и ждали. Никто не знал, чего именно, но ожидание было последним, что у них осталось.

И вот, ожидание кончилось.

Одно из существ, висевших в строю, отделилось от общей массы. Оно не полетело. Оно просто… сдвинулось. Плавно, без малейшего усилия, словно скользя по невидимой ткани пространства, оно направилось прямо к «Икару».

По мере его приближения становилось ясно, что оно отличается от других. Если те были похожи на абстрактные, тёмные скульптуры, то это существо обладало… функциональностью. Оно было отталкивающе, гротескно целесообразным.

Это был некий гибрид, киборг, в котором не было ничего органического в человеческом понимании, но и машиной он не был. Он передвигался на трёх асимметричных, разнокалиберных конечностях, похожих на ноги насекомого, вырезанные из обсидиана и сросшиеся с чем-то, напоминающим окаменевшую кость. Его «тело» представляло собой гироскопическую сферу из тёмного, полированного металла, которая вращалась сама по себе, независимо от движения ног. На месте, где должна была быть голова, находилась сложная, постоянно перестраивающаяся конструкция из линз, излучателей и тонких, похожих на иглы, манипуляторов. Оно не смотрело. Оно сканировало, анализировало, препарировало реальность самим своим присутствием.

— Оно идёт к нам, — констатировал Кимура. Его голос был ровным, лишённым всяких эмоций.

Существо остановилось в десяти метрах от носа «Икара». Оно было огромным, не меньше двадцати метров в высоту. Оно молчало. Никаких звуков, никаких ментальных посланий. Оно просто висело в голубом сиянии, и его линзы-глаза медленно вращались, фокусируясь на маленьком челноке.

— Что ему нужно? — прошептал Верт, отступая от иллюминатора.

Кортес, стоявший рядом, инстинктивно поднял было винтовку, но тут же опустил. Он с горькой усмешкой посмотрел на бесполезный кусок металла и пластика в своих руках. Стрелять в это было всё равно что пытаться сбить луну камнем.

И тут, прямо в пространстве перед существом, произошло нечто странное. Пустота исказилась. Голубое свечение в этой точке померкло, сгустившись в абсолютно чёрный, идеально ровный прямоугольник размером примерно десять на пятнадцать метров. Это не было похоже на экран в человеческом понимании. Казалось, будто сама реальность в этом месте стала двумерной и потеряла цвет.

А затем на этой черноте начали появляться символы.

Они не были написаны. Они рождались из тьмы. Ярко-белые, светящиеся, они не были похожи ни на один известный алфавит. Это были не буквы и не иероглифы. Это были сложные, динамические конструкции, состоящие из ломаных линий, идеальных окружностей и постоянно меняющихся фрактальных узоров. Они текли, разделялись, сливались друг с другом, словно живые организмы. Их сложность была гипнотической и вместе с тем — отталкивающей. Она вызывала глубинную, инстинктивную тревогу, как вид чего-то фундаментально неправильного.

— Это… язык? — выдавил из себя Рид. Криптограф, всю жизнь мечтавший о таком моменте, теперь смотрел на экран с суеверным ужасом. — Я ничего не понимаю. Здесь нет… нет синтаксиса, нет повторяющихся элементов. Это… хаос.

— Нет, это не хаос, — возразил Верт, его глаза учёного загорелись на мгновение. — Посмотрите! Вот эта группа символов… она описывает переход гелия в углерод внутри звезды! А вот это… это же формула квантовой запутанности, но… но в многомерном представлении! Это не язык. Это… физика!

— Что оно делает? — спросил Новак, не отрывая взгляда от завораживающего и пугающего танца символов. — Читает нам лекцию?

Существо, которое они мысленно окрестили «Куратором», оставалось абсолютно неподвижным. Оно просто транслировало свой непонятный текст.

Пять человек, запертые в своей клетке, недоверчиво приблизились к главному иллюминатору. Их разделяло всего несколько десятков метров вакуума, бронестекло и непреодолимая пропасть в понимании. Они были как дикари, которым показывают чертежи ядерного реактора. Они видели линии, видели фигуры, но смысл, стоящий за ними, был для них закрыт.

— Я должен подойти ближе, — сказал Рид. — Бортовые сенсоры не справляются. Мне нужен прямой визуальный контакт.

— Это безумие, Рид, — попытался остановить его Новак.

— Это моя работа! — отрезал тот. — Может быть, там есть какой-то ключ. Какая-то закономерность, которую я упущу, глядя на экран.

Не дожидаясь разрешения, Рид отстегнул ремни безопасности и подплыл в невесомости к самому стеклу, вглядываясь в инопланетные письмена. Его лицо было бледным, на лбу выступил пот. Он бормотал себе под нос, пытаясь найти хоть что-то знакомое, хоть какую-то зацепку в этом урагане смыслов.

Куратор не реагировал. Он просто ждал. Безмолвный, гротескный, он парил в голубом сиянии, а перед ним разворачивалась летопись, написанная на языке самой Вселенной. И пятеро людей, её случайные и последние читатели, отчаянно пытались прочесть в ней свой приговор или своё спасение. Но не могли разобрать ни слова.


Глава 12: Розеттский камень безумия

Часы шли. Куратор не двигался. Экран не гас. Символы продолжали свой беззвучный, завораживающий танец. Для экипажа «Икара» это превратилось в изощрённую пытку. Пытку непониманием.

Они разделились. Рид, прильнув к иллюминатору, пытался применить к символам все известные лингвистические модели. Он искал базовые элементы, «фонемы» этого языка. Он пытался вычленить повторяющиеся блоки, предполагая, что это могут быть «слова» или «понятия». Но каждый раз его ждал провал. Символы были слишком динамичны. Одна и та же, казалось бы, конструкция через мгновение могла мутировать, породить из себя новые элементы и слиться с другой, образовав нечто совершенно новое. Это было похоже на попытку записать на бумаге форму облака.

Верт, со своей стороны, подошёл к проблеме как физик. Он приказал бортовому компьютеру анализировать не сами символы, а их структуру. Он искал в них математические константы, физические законы. И он их находил.

— Невероятно! — бормотал он, указывая на экран. — Вот, смотрите! Эта спираль… её кривизна в точности соответствует логарифмической спирали рукава галактики M-87! А этот пульсирующий паттерн… частота его пульсации — это точное значение постоянной Планка, но выраженное через… я даже не знаю, через что! Это не единицы измерения, это… фундаментальное свойство!

Он был как ребёнок в кондитерской лавке размером со Вселенную. Он видел знакомые элементы, но не мог собрать их в единую картину. Ему показывали отдельные кирпичики мироздания, но он не понимал, что из них строят.

Кортес, человек действия, страдал больше всех. Он был бесполезен. Он не мог ни стрелять, ни защищать. Он просто сидел, скрестив руки на груди, и с ненавистью смотрел то на Куратора, то на своих товарищей, поглощённых интеллектуальной лихорадкой. Для него всё это было бессмысленным бредом.

— Да какая разница, что там написано! — сорвался он в какой-то момент. — Это просто способ свести нас с ума! Занять нас, пока они… я не знаю, готовят нас к консервации!

Но его никто не слушал. Даже Новак, командир, был полностью поглощён процессом. Он пытался руководить, направлять мысли Верта и Рида, найти точку соприкосновения между их подходами.

— Если Верт прав, и это — физика, — рассуждал он, — то, может, это не утверждение, Рид? Может, это вопрос? Они показывают нам законы Вселенной и ждут, как мы на них отреагируем?

Эта мысль дала им новую надежду.

— Точно! — воскликнул Рид. — Если это вопрос, должен быть вопросительный знак! Или его эквивалент! Повторяющийся элемент в конце каждого «предложения»!

Они снова впились взглядами в экран. Компьютер начал поиск повторяющихся финальных конструкций. И он их нашёл.

В конце каждого большого, сложного блока символов, после того как он проходил полный цикл своего развития, появлялась одна и та же, относительно простая, стабильная фигура. Она была похожа на сферу, из которой во все стороны исходили идеально прямые лучи, которые, достигнув определённой длины, просто исчезали.

— Вот оно! — закричал Рид, его голос дрожал от триумфа. — Мы нашли его! Знак препинания! Конец утверждения! Мы можем разбить этот текст на… на предложения!

Это была первая победа. Первая зацепка за всё это время. Они почувствовали невероятный прилив сил. Они больше не были пассивными наблюдателями. Они начали понимать.

Новак приказал Верту проанализировать именно этот «финальный» символ.

— Что это может быть с точки зрения физики? — спросил он. — Если весь текст — это физика, то и знак препинания должен что-то означать.

Верт запустил анализ. Компьютер сравнил геометрию символа с известными физическими моделями. Процесс занял несколько минут. Наконец, на экране появился результат.

Верт долго молчал, глядя на него. Его триумфальное выражение лица медленно сменялось недоумением, а затем — ужасом.

— Нет… — прошептал он. — Нет, это… это не может быть.

— Что там, Элиас? — нетерпеливо спросил Новак.

Верт поднял на него глаза. В них не было больше ни научного азарта, ни радости открытия. Лишь пустота.

— Этот символ, — сказал он мёртвым голосом. — Он описывает только один процесс. С абсолютной, стопроцентной точностью. Это… модель энтропийного распада. Полная и окончательная термодинамическая деградация замкнутой системы. Тепловая смерть.

На мостике повисла тишина.

— Что? — переспросил Рид, не веря своим ушам. — Какой ещё распад? Это же… это просто точка в конце предложения!

— Нет, — покачал головой Верт. — Это не точка. Это — результат.

И в этот миг их озарила чудовищная догадка. Они соединили два своих открытия. Лингвистическое и физическое.

Рид понял, что это действительно «конец утверждения».

Верт понял, что это за утверждение.

Каждый сложный блок символов, который они принимали за «предложение», был исчерпывающей моделью целой цивилизации. Её биологии, её истории, её науки, её культуры. Куратор показывал им не случайные законы физики. Он показывал им историю своих предыдущих «экспонатов».

А финальный символ, который они так радостно приняли за знак препинания, был не просто точкой.

Это была подпись. Вердикт.

Каждая история, каждая цивилизация, каждая сложнейшая модель, показанная на экране, заканчивалась одним и тем же. Энтропия. Распад. Конец. Уничтожение.

Экран перед ними был не приглашением к диалогу. Не вопросом. Не лекцией.

Это был протокол вскрытия. Бесстрастный, подробный отчёт о каждой цивилизации, которую они встретили и «заархивировали». И сейчас, прямо на их глазах, на экране начал формироваться новый, доселе невиданный ими блок символов. В его основе лежала двойная спираль.

Куратор не задавал им вопросов. Он просто показывал им отчёт об их собственной, только что закончившейся, истории.


Глава 13: Хранитель

Осознание было не вспышкой. Оно было медленным, холодным ядом, проникающим в кровь. Пятеро людей смотрели, как на чёрном экране перед ними рождается их собственный некролог, написанный на языке звёзд и распада. Они видели, как из двойной спирали ДНК вырастают сложные узоры, описывающие их биологию. Видели, как появляются символы, которые, как они теперь догадывались, означали их войны, их религию, их отчаянный бросок к звёздам. Они смотрели на краткую, бесстрастную историю своего вида. И они знали, чем она закончится. Тем же самым знаком. Тепловой смертью.

В этот момент что-то сломалось. Не в корабле. В них.

Первым был Кортес. Солдат, человек действия, не смог вынести абсолютного, тотального бессилия. Его разум, не найдя внешнего врага, обратился внутрь. Он не закричал. Он просто молча поднял свою импульсную винтовку, которую всё ещё сжимал в руках, приставил ствол к собственному виску и, прежде чем кто-либо успел отреагировать, нажал на спуск. Вспышка плазмы на мгновение осветила мостик, и тело Кортеса безвольно рухнуло на пол. Он выбрал свой собственный, быстрый энтропийный распад.

Его смерть не вызвала ужаса. Лишь какое-то тупое, отстранённое понимание.

Верт и Рид, два учёных, два антипода, отреагировали почти одновременно. Рид, лингвист, человек слова, вдруг начал говорить. Он говорил без умолку, пересказывая вслух своё детство, цитируя стихи, которые когда-то учил, признаваясь в любви женщинам, которых никогда не существовало. Его мозг, столкнувшись с языком, который был ему не по зубам, впал в глоссолалию, в бессмысленный словесный поток, пытаясь заглушить чудовищную правду.

Верт же, физик, поступил наоборот. Он замолчал. Он подошёл к своей консоли, на которой всё ещё горели формулы, и начал методично стирать их. Он стирал свои собственные исследования, свои заметки, всё, что они узнали об этом месте. Он пытался уничтожить знание, которое его убило. Когда он стёр всё, он сел на пол, обхватил колени и уставился в одну точку. Его разум, не в силах постичь увиденное, просто выключился.

На мостике остались двое вменяемых. Капитан Новак и пилот Кимура.

Кимура, который всё это время молча сидел за штурвалом, повернулся к Новаку. Его лицо было спокойным, как всегда, но в глазах стояла бездонная, азиатская печаль.

— Капитан, — сказал он тихо. — В моём народе есть понятие «сиката га най». «Ничего не поделаешь». Мы проиграли. Но мы можем выбрать, как уйти.

Новак посмотрел на него. Он посмотрел на тело Кортеса, на бормочущего Рида, на пустого, как оболочка, Верта. Он посмотрел на экран, где история человечества подходила к своему логическому завершению.

— Что вы предлагаете, лейтенант? — спросил он.

— «Икар» всё ещё имеет на борту достаточно антиматерии для одного прыжка, — ответил Кимура. — Но без гравитационного привода «Прометея» она нестабильна. Реактор можно перегрузить. Взрыв будет… значительным. Мы не причиним вреда этой громадине. Но мы уйдём. Все вместе. И не оставим им даже нашего тела для их коллекции.

Это был последний акт неповиновения. Последний жест. Самоуничтожение. Не как бегство, а как утверждение. Утверждение права на собственную смерть.

Новак кивнул.

— Делайте, лейтенант.

Кимура развернулся к своей консоли. Его пальцы, не дрогнув, начали вводить последовательность аварийной перегрузки. Зазвучала тихая, нарастающая сирена.

— Десять минут до детонации, — доложил он.

Они сидели в тишине, двое последних здравомыслящих людей, и ждали. Рид всё ещё что-то бормотал. Верт не двигался. Снаружи, за иллюминатором, Куратор не шевелился. Он не пытался их остановить. Зачем? Самоуничтожение было лишь одной из форм энтропийного распада. Это было предусмотрено. Это было частью их истории.

— Капитан, — сказал Кимура через пять минут. — Я был рад служить под вашим началом.

— Взаимно, Кимура, — ответил Новак.

И тут произошло то, чего они не ожидали.

Прямо перед «Икаром», в нескольких метрах от иллюминатора, материализовался Куратор. Он просто появился из ниоткуда. Его линзы-глаза сфокусировались на капитанском кресле, на Новаке.

А затем одна из его тонких, иглоподобных конечностей медленно, почти нежно, коснулась корпуса «Икара».

В тот же миг сирена, отсчитывающая минуты до взрыва, замолчала. Двигатели погасли. Свет на мостике мигнул и сменился на то же самое ровное, голубое сияние, что было снаружи. «Икар» умер.

Новак и Кимура переглянулись. Их последний акт неповиновения был отменён. Им даже не позволили выбрать способ своей смерти.

И тогда Новак понял.

Он посмотрел на своих товарищей. Кортес, выбравший быструю смерть. Рид и Верт, выбравшие смерть разума. Кимура, выбравший смерть воина. Все они, так или иначе, достигли своего «энтропийного распада». Их история была закончена.

А он? Капитан? Он до последнего пытался найти выход, сохранить порядок, командовать. Его разум не сломался. Он остался стабилен. Он был аномалией. Той самой, о которой говорил Кортес.

Куратор медленно отвёл свою конечность от корабля. Затем, из его металлического тела выдвинулась другая, более сложная, похожая на клетку из тончайших нитей. Клетка приблизилась к «Икару», и корпус челнока, словно был сделан из дыма, начал растворяться, обнажая внутренности.

Клетка проигнорировала тела Кортеса, Верта, Рида и Кимуры. Она плавно опустилась, окутала Новака, всё ещё сидевшего в своём кресле, и так же плавно подняла его, вытягивая из умирающего корабля.

Он не чувствовал страха. Лишь ледяное, всепоглощающее озарение.

Он понял, почему в галерее не было признаков жизни. Коллекционировали не тела. Коллекционировали не корабли. Коллекционировали сознания.

Его вынесли из «Икара» и поднесли к другому объекту, который он раньше не замечал. Это была прозрачная сфера, внутри которой, в пустоте, висело одно-единственное кресло, похожее на его собственное. И в этом кресле сидела фигура. Гуманоидная, но не человек. Существо с длинными конечностями и большой головой, одетое в странный, серебристый комбинезон. Оно было абсолютно неподвижно. Его глаза были открыты и смотрели в никуда.

Клетка с Новаком поднесла его к сфере и аккуратно поместила в такое же кресло, рядом с первым.

Его не убьют. Его не препарируют. Всё будет гораздо хуже.

Он станет частью коллекции. Он, капитан Новак, последний здравомыслящий представитель своего вида, станет вечным, живым экспонатом. Хранителем памяти о человечестве. Ему позволят сохранить свой разум, свои воспоминания, своё «я». И он будет вечно сидеть здесь, в этой безмолвной галерее, рядом с другими такими же «капитанами» из тысяч погибших миров, глядя на историю своего вида, которая будет вечно проигрываться на гигантском экране.

Это была не смерть. Это была вечность. Вечность абсолютного, осознанного бессилия. Вечность в роли собственной надгробной плиты.

Его последней человеческой мыслью был крик. Беззвучный, ментальный крик отчаяния, который утонул в безразличном голубом сиянии.

А затем его разум заполнило знание. Не его собственное. Чужое. Ему начали показывать. Всё с самого начала. Рождение его Вселенной. Появление его галактики. Зарождение жизни на его планете. Бесконечный, подробный, бесстрастный отчёт.

Куратор, выполнив свою работу, развернулся и так же плавно отбыл к своему месту в строю стражей. Взрыв «Икара», который так и не произошёл, был бы актом милосердия. Но милосердие было формой хаоса. А здесь царил только Порядок. Холодный, вечный, музейный Порядок.