Проводы в Армию

 

      Меня известили, что осенью я буду призван на военную службу, а двадцать второго октября военкомат прислал повестку, чтобы я прибыл на призывной сборный пункт 26 октября с продуктами на трое суток и дорожными принадлежностями. Я учился в Иркутске за тысячу километров от родительского дома. Времени было катастрофически мало, чтобы съездить домой, попрощаться с родителями,  с друзьями и, как водится, отметить это событие.

      Получив повестку,  я рассчитал, что все же успею съездить, и в тот же день поехал на вокзал и сел в поезд. Дорога туда - сутки с гаком, туда и обратно – около трех, и сутки на проводы – не густо. Был конец октября. Я торопился, и, когда вошел в отчий дом, от неожиданности мама всплеснула руками: «Ой! Витя! Сыночек!». Отца дома не было, были сестренки Люда, Нина и Валя, и мама распорядилась: «Ну-ка, девчонки, быстрей за отцом!» И, пока мы с ней обнялись и расцеловались, пока я объяснил ей, что меня призывают в Армию, что времени нет, что приехал на сутки – только проститься, и уже видел в окне, как торопливо, своей энергичной походкой по улице к дому шагает отец. Мы обнялись. Отец с мамой сокрушались по поводу моей спешки, расспрашивали, что и как.

      Времени было мало, и отец побежал в сельмаг, принес ящик водки на проводы, а мама стала хлопотать с угощеньем. Пришли помогать соседки. В этот же день приехал брат Павел. В деревне оказался друг детства Саша Артемьев, с ними я не виделся, казалось, целую вечность. Остаток дня пролетел в хлопотах и заботах, и проводы назначили назавтра. По традиции, по неписаному закону проводы в Армию – Праздник, и виновники этого торжества, даже если доселе и не пробовали спиртного, то здесь пили, сколь принимала душа, как правило, напивались, и это было не в осужденье. Я это знал, но решил, что пить не стану - все всегда пьют, а я не стану – пусть пьют гости, а мне это лучше запомнится.

       Утром стол был накрыт часам к десяти, а в четырнадцать нужно было на грузотакси уезжать на вокзал. Пришли друзья, их родители, знакомые, соседи. Старшие уже здоровались со мной не как раньше, а как-то по-особому, как с равным. Это было как-то по-новому непривычно, волнительно, но вызывало удовлетворение. Сели за стол накрытый простой деревенской едой. В центре стола стояло огромное блюдо томленой в русской печи картошки с мясом, она издавала головокружительный аромат, и я, на студенческих «харчах» успевший соскучится по домашней еде, готов был жадно наброситься на неё. Ядреная квашеная капуста с брусникой из погреба, крепкие хрустящие огурчики; грибы-грузди с растительным маслом,  укропчиком и лучком,  домашнее сало с чесночком и нежнейшей шкуркой, студень с горчицей и хреном и пироги – казалось, целую вечность не ел такого!

      Под водку стояли двухсот пятидесяти граммовые граненые стаканы с венчиком. В народе их называли «Хрущевскими».

      Отец объявил причину застолья и пригласил выпить тост. Стаканы наливали до венчика. Я пить не хотел и пытался отказаться, как мог. Но, когда меня подняли на всеобщее обозренье как виновника торжества, когда отец сказал: - «Сын! Мы с тобой еще не пили вина, ты вырос, идешь в Армию, как когда-то и я, Родину защищать. Не посрами нас с матерью и наше честное имя!».  Когда  все стали чокаться со мной, как с равным, поддерживая напутствия отца, не выпить было нельзя. На свое удивление я выпил легко, одним глотком. Закусили. Начался непринужденный разговор. Через несколько минут тост произнес дядя Рома Фомин, напутствовав и припомнив меня голоштанным, удивляясь, как время летит и как дети растут, и с ним не выпить тоже было нельзя. Потом дядя Степа Шпагин… Закусывали. Я закусывал поплотнее, боясь опьянеть. Но к моему удивлению, после трех почти полных стаканов  у меня «не было ни в одном глазу».  У меня не было опыта, и я подумал:- «Может быть, я гигант?» и осмелел.
      Стаканы наливали все так же до венчика. Почему-то всем хотелось выпить и чокнуться со мной отдельно, и брат Павел, и Саша Артемьев… Я выпил пять или шесть стаканов, но совершенно не чувствовал хмеля. Видно, в таких случаях в организме включается какой-то защитный фактор. Время подходило к обеду, и нужно было собираться. На столе на большом блюде были набросаны деньги «в дорогу» - мелочь, рубли, трояки, был собран дорожный рюкзак с продуктами, с пирогами. Эта традиция «всем миром собирать на войну» тянется со времен, может быть, Куликовской битвы – денег мне напихали полные карманы. Уже к дому подъехала  грузотакси – новенький Газик с тентом и пассажирами и извиняющимся звуком сигнала напомнил, что пора отъезжать. Стали прощаться. Крепко обнялись и расцеловались с матерью и отцом, потом с остальными. У мамы навернулись слезы и у отца глаза заблестели. И, чтобы не рвать душу, я торопливо вскочил в кузов машины. Со мной поехал Павел, ему тоже нужно было возвращаться к себе. Тронулись. Машину качало по ухабам, и за деревней я почувствовал тяжесть: - видно, от качки  разболтало все выпитое внутри, и вскоре я полностью отключился. Не знаю, как мы доехали, но опомнился я только на следующий день в городе на квартире у старшего брата Володи и с трудом понял, где я и что со мной приключилось. И самая первая мысль со страхом и сожаленьем: «Как же всё это произошло?.. Не успею!.. Опоздаю!..."

      Все так и случилось: - я опоздал на сутки и сильно переживал.
 
      Но на сборном пункте мое опозданье никого не озадачило, и моих переживаний никто не оценил. Видно, я был не первый. Мне сказали, что моя команда уехала к месту назначения, и я должен был ждать. Мне стало жаль, что зря спешил, что можно было опоздать еще на пару суток, наговориться с родителями, попрощаться с деревней и ни чего бы не произошло, но люди тогда всем укладом своей жизни были воспитаны так, что военная служба – это святое, что, если нет возможности ехать - иди пешком, не можешь идти – ползи на четвереньках! И, конечно, я старался вовремя прибыть.

      За ворота сборного пункта не выпускали. Сборный пункт, огороженный двухметровым забором, был недалеко от перрона вокзала и представлял большой двор с навесами от непогоды и рядами деревянных скамеек под ними. Было еще несколько зеленых бараков с нарами и один деревянный дом, тоже зеленый, для администрации. Все сооружения были, видно, еще царской постройки. Ограниченное пространство, двухметровый забор, серый день, непривычная обстановка, моё опоздание и неизвестность навевали тоску и некоторое беспокойство.
      Весь этот огороженный двор обслуживали солдаты. До сих пор я не то, чтобы никогда их не видел, я не обращал внимания и никогда не сталкивался с ними вплотную, а теперь, когда сам без пяти минут солдат, но о военных еще ничего не знаю, мне было любо на них смотреть. Я чувствовал себя взрослым и самостоятельным, но моя самостоятельность рядом с ними была какой-то не уверенной и даже хлипкой. Они были обычные парни, но их панцырь военной формы, ладные крепкие спины, черный блеск и твердая поступь кованых кирзовых сапог, погоны, «золотые» эмблемы и лычки, не суетливые, уверенные движенья и скупые слова внушали зависть и уважение.

      Я болтался на сборном пункте три дня. Прибывающие командиры со всей страны увозили команду за командой и призывная молодежь стремительно убывала. В конце концов,  я остался один. Болтаться прилично надоело, уже были съедены все припасы, а меня никто «не брал», и мне стало даже обидно.
 
      Вскоре один солдат кликнул меня и проводил в администрацию сборного пункта. Я вошел в просторную комнату. За одним из столов сидел майор, другой майор в шинели сидел напротив. Я еще не знал, как представиться, и переминался с ноги на ногу.
- «Как фамилия?» - спросил майор в шинели.
-  Я назвался.
- «Будешь служить в Иркутске?!» - не то спросил, улыбаясь, не то сообщил майор.
- «Садись в машину Газ-69, сейчас поедем в часть».

       Мы ехали  по Иркутску, по улице Первой Советской, мимо памятника танку Т-34, я смотрел в окно автомобиля и сдержанно ликовал, что буду служить не где-нибудь, а в полюбившемся мне Иркутске, рядом с друзьями, которых успел завести.