Ч 3. Глава 1. Русский Очаг

«… Удалось выбить стипендии для обучения в Европе. Президент полностью поддерживает план, но страна крайне стеснена в ресурсах. Зато оказывается полнейшее содействие в переброске русских колонистов. Теперь билеты на пароход из Буэнос-Айреса в Асуньсьон оплачивает правительство. Каждому прибывшему выделяется казённый паёк на полгода. Конечно, хотелось бы большего, но и 350 франков – достаточная сумма по местным ценам. Главное, ни один из моих соотечественников не приезжает в пустоту. Все – и военные, и гражданские, едут на конкретные места и должности. Особенно удачно получилось с университетом. Создали целый физико-математический факультет. Скенони шутит, что скоро его переименуют в русский! Дай-то Бог!

Появились даже колонисты из благополучной Аргентины. Значит, моя идея Русского Очага – не пустое место!

Но самое тревожное это, конечно, война! Мы начали перестройку армии. Перешли на формирование по полкам и дивизиям. Эстергаррибия часто противится моим предложениям, но, надеюсь, что только из гордости. Ещё один барон Врангель на мою голову. Но ничего, генералы Деникин и Кутепов, пожалуй, были посуровее этого вояки. Снабжение оружием и боеприпасами – вот где самое слабое звено! Вот где ощущается нехватка финансов. Снаряды приходится возить контрабандой из Аргентины!

На пушки и крупнокалиберные пулемёты нет денег, не говоря уже про танки и самолёты. Фон Ведель хвастался, что у него с этим полный порядок. Конечно! С деньгами Рокфеллера и «Стандарт Ойл» можно купить целый флот и даже подводную лодку. Ну ничего, наудалую, Эллиоты-Беляевы, наудалую!

… Завтра отправляемся в очередную экспедицию в Чако Бореаль. Которая уже по счёту, не помню, сбился. Может десятая, или одиннадцатая. Сколько ещё предстоит походов в сельву? Каждые три месяца уходим в джунгли наугад. На карте Чако Бореаль всё меньше белых пятен. Нанесли координаты местности. Отметили стратегические точки для строительства фортин. Наметили пути сообщения и узлы связи. 

В принципе, Чако проходимая территория, но без воды любому грозит смерть. С собой же много не возьмёшь. Постоянное махание мачетой и прорубание зарослей в условиях жары и влажности быстро уничтожают запасы и истощают силы. Одной фляги солдату хватит на пару часов. Отойдёшь от источника воды на несколько километров и обратно можешь не вернуться.

Тех ручьёв и озерков, что мы нашли, недостаточно ни для людей, ни для техники. Нужен огромный естественный резервуар, к тому же постоянно пополняемый. Где же ты, невидимая Питиантута? Неужели индейцы выдумали тебя? А что, если это легенда? В любом случае без стратегического запаса пресной воды в Чакской области нельзя и думать о победе в войне за нефть. Хорошо, что Скенони это осознаёт.

Но он не ответил на моё предложение о переписи индейского населения. Нужно не только регистрировать все племена, проживающие на территории Парагвая, но и… Что? Для начала пригласить в Асунсьон всех касиков для переговоров и подписания договора. Скенони смотрел на меня, как на сумасшедшего. Но, кажется, он понимает, что индейцы – это скрытый резерв человеческих ресурсов на случай войны.

Чимакокко – идеальный солдат. Он вынослив, может неделями обходиться без пищи, питаясь подножным кормом и находя в джунглях всё необходимое. Ему не нужна одежда, ни дорогое оружие и боеприпасы. При этом он предан и отважен. Индеец честен и никогда не обманет друга. Но белым колонистам требуется время, чтобы осознать, что индейцы такие же люди, как и они. Как, впрочем, и диким племенам придётся многое осознать и принять в нашем укладе. Но я уверен, что это единственно верное решение.

Со мной идут Александр фон Экштейн-Дмитриев, Василий Орефьев-Серебряков, Игорь и Леон Оранжереевы. Берём также троих парагвайцев и троих проводников. Мне кажется, что именно в малом составе нам наконец-то посчастливится найти Питиантуту. Степана Ерофеева, несмотря на его мольбы, оставляю дома – как радостно писать это слово. Степан, кстати, завёл попугая и учит его русскому языку.

Экспедиции доктора Крево, Джона Пойджа и Рамона Листа пропали без вести. Их следов не нашли. Грешат на людоедское племя тобас, которое, по слухам, отличается невиданной кровожадностью, и которое, правда, никто не видел. Мои чимакокко рассказывают про каких-то невидимок из племени морос. Нам, похоже, везёт. Но, честно говоря, без индейцев – не просто проводников, а преданных друзей, мы погибли бы ещё в первый поход от жары и жажды. Людоедам бы достались только наши кости от прожорливых термитов!

С Богом!..»

Беляев закрыл дневник и стал вглядываться в изгибы и течение Параны. Завтра они поднимутся вверх по её течению, затем пересядут на поезд и по узкоколейке доедут до…

Подошли фон Экштейн и Серебряков с гитарой в руках.

– Василий Павлович, вы, надеюсь, инструмент оставите. Жаль будет его в костёр!
– Не беспокойтесь, Иван Тимофеевич, но мой шаляпинский бас всегда со мной!

Александр и Василий присели рядом.

– Энкарнасьон – странное местечко для русской колонии, – начал разговор Экштейн. – Не находите?
– Напротив, очень, скажу вам, символично. По-испански означает «возрождение» и «воскрешение». Не этим ли мы с вами здесь занимаемся? Помогаем возрождению Парагвая, и сами через это воскрешаемся.
– Красиво сказали, Иван Тимофеевич, и правильно. Но городок почти за двести километров от столицы! Не далеко ли нас забросили?
– Нам, господа, – Беляев погладил бороду. – Чем дальше от Асуньона и его столичных интриг и политики, тем лучше. Жить и пахать нужно в тишине.
– И зализывать раны! – добавил Серебряков.

Есаул растянулся на траве и принялся перебирать струны.

«Тихо ходит табун
По-над Доном-рекою,
Беспокойно храпит,
Стреноженный будто в неволе.
Зачерпнуть бы звезду ладонью
И русское небо испить...»

– Что это, Василий Павлович? – удивился Экштейн.
– Да так, навеяло. На Лемносе гитару в руки брать не хотелось, а здесь потянуло вдруг, – продолжил пение Серебряков.

«Догорает костёр,
Сыпля искрами в небо,
Суждено ль полежать
Мне над Доном-рекою,
Я узнать бы хотел.
Искупать мне бы, боже,
Коня б напоследок.

Тихо ходит табун
По-над речкою Доном,
Где ты, мой конь?
И под чьим ты седлом?
Скачешь русскою степью,
Русскою степью…
Ковылями заросшей русской души,

Тихо ходит табун
По-над речкою Доном.
Нас не принял Париж,
И проклял нас Лондон,
Странное место зовём
Теперь домом,
И не ходит табун
Над Парагваем-рекою.

Где-то в России
Остался мой конь,
Под чужим ходит он седлом,
И купаю его не я.
Тихо ходит табун
По-над речкою Доном!»

Серебряков допел и, отложив гитару в сторону, уставился в небо.

– Глядите, господа, казачки прям как дома рыбачат! – прервал молчание Беляев. –Там мой Ерофеев сидит. Пойду посмотрю.

Беляев поднялся и пошёл к Ерофееву, сидевшему поодаль с казаками.  Огоньки цигарок вперемежку с искрами от костра вспыхивали как звёзды и улетали в небо. Струился лёгкий дым. Беляев почувствовал запах табака. Казаки опустили удочки в воду и вели между собой неторопливый разговор. Ерофеев первым увидел генерала и вскочил на ноги. Стали подниматься и остальные.

– Сидите, мужики, сидите! Я с вами. Можно? – спросил Беляев.
– Уважьте, ваше благородие!
– О чём разговор вели, казаки?
– Эх, Ваше высокоблагородие! Почти кажный вечер сюда ходим будто в ночное. Дон вспоминаем. Бывало, выведешь коней в ночное. Вот также сядешь у костра. Разговор заведёшь. Вот все байки стариков наизусть знаешь – ан, нет, слушаешь… Ажно до утра не спится. А поутру солнышко над Доном встанет. Ты коня свово ослобонишь. И с крутояра так по балочке, по балочке аккуратным шагом под уздцы к реке его сведёшь… Родина? Не знаем теперь, но коня в Доне искупать хочется! Страсть как хочется, Ваше благородие.
– Хорошо клюет? – сменил тему Беляев. – На что?
– Да на всё подряд! Этому чёрту чё не кинь, всё сожрёт! Страсть божья, а не рыба. Гляньте на зубья. Клыки как у овчарки!
Ерофеев пошуршал в траве и достал кукан.
– Вот, полюбуйтесь!
– Это ж паку – пиранья! – пояснил Беляев. – Отчего кукан не в воде?
– Дык, вашвысокбродь, – ответил Степан. – Давеча вон Кузьма положил улов в воду, а уходить домой собрался… Глядь, а на кукане одни черепа с зубьями остались. Свои же своих и сожрали!

Казаки рассмеялись, похлопывая приятеля. Очевидно, это и был Кузьма.

– Рыба злая, но вкусная. Будто наш карась. Токмо вот окуньков в ушицу иногда страсть как хочется!
– Хочу спросить вас, хорошая ли здесь земля?
– Земля-то? Руки есть. Распашем, засеем. Родить начнёт. Хорошая земля. Вроде, как приняла нас. Хаты, видите, добротные построили. Церковь бы нам. Да где попа взять?

Кузьма начал ворошить угли в костре, выкатывая обугленную картошку.

– Вот и картопля здесь не такая. Дюже сладкая!
– Так-то ж батат, Кузьма! – не дождавшись Беляева, подошли Экштейн с Серебряковым. – В нём много сахара.
– Вот я и говорю, ваше благородие, русской картошечки рассыпчатой хочется с солью. А энтот батат разве посолишь?

Посидев ещё немного, офицеры попрощались с казаками. Нужно было выспаться перед походом. Беляев думал о том, что действительно нужно написать прошение Президенту на строительство русского храма. Маленькую деревенскую часовню крестьяне и сами сладят и снесут в неё привезённые иконы. В столице обязательно должен быть православный белокаменный собор с тремя нефами и колокольней. А священника можно привезти из Аргентины. С этими мыслями Беляев уснул.