Второй Час

Второй час я сидел над проклятым листом, который как клещ впился в меня. Он смотрел на меня. Он смотрел прямо в меня. Половина листов была перечеркнута, а в некоторых местах виднелись небрежные остатки вырванных страниц. Со вздохом я откинулся на стуле и закрыл глаза. Живот воротило, а во рту стоял гадкий вкус. Снова болела голова. Встав и кинув ручку, я пошел на кухню выпить воды.
В раковине лежало много немытых кружек, и как будто с ними в комплекте — чайные ложки. Совсем рядом стоял пустой чайник, внутри которого лежала холодная заварка. В фильтре воды не оказалось, поэтому пришлось пить из-под крана. Попивая ледяную воду, за окном я видел голые деревья, что уже подготовились к очередному этапу своей жизни. Вот человек без лица наступил в мутную лужу. Вот ворона села на ветку дерева. Или она уже там сидела. Моргнув, на мгновение мне показалось, что птицы вовсе нет, а ветка пуста. Но вроде нет, вот же она стоит. Живот снова начало воротить. Во рту ощутился гадкий вкус. А словно лёгким ударом молотком по лбу, заболела голова. Я поспешно отвел взгляд.
Стоя со стаканом воды в руке, я чувствовал, как он морозил ладонь, и верил, что трогаю лёд. Потеряв чувствительность кожи, я с дребезгом выронил его. Ворона резко взлетела и с гадким криком улетела. Стакан разбился на сотни маленьких осколков. Я отшатнулся, так и оставив валяться осколки прозрачного, чистого стакана на полу, а вода равнодушно разлилась по полу.
Пол скрипел под моими ногами. Сорвал с вешалки пальто, накинул на себя, нацепил какую-то обувь, и дверь, проводив меня скрипом, захлопнулась. Не имел я и малейшего понятия, куда иду, но знал, что мне надо. Слава богу, голова болела не так сильно. Птица естественным голосом громко кричала, порхая над стройным деревом. "Надо вернуться и надеть куртку, да и в принципе потеплее одеться не помешало бы", — подумал я. Ноги так морозило.
Я шел с тем же темпом дальше. Не знаю как и почему, но дошел до старой гимназии. В этот момент я остановился у самых ступенек, что вели к воротам школы. Рассматривая ее и как будто вспоминая былое, я почувствовал, как что-то холодновато-мягкое пробежало внутри. Голоса людей стали неясны. Запах сырости после осеннего дождя так въелся в воздух, так приятны были его нотки, что не хотелось ни о чем думать. Я продолжал смотреть на ржавчину и слезающую черную краску на громоздких воротах; на пустые бесцветные скамейки, что когда-то блестели лаком; на неровно выложенную плитку и на прямоугольной формы школу, что виднелась вдали, размываясь из-за плохого зрения.
Я пошёл дальше. Это ощущение было таким знакомым... Прикусив губу, я перешел дорогу. Пройдя по ступенькам, увидел ухоженные, красивые скамейки, стоявшие в ряд, где идет такая игра: скамейка > фонарный столб > скамейка > фонарный столб > скамейка > фонарный столб. Но столбы безумно раздражали своим тусклым, грязно-желтоватым мерцанием. Это была широкая улица, но никого там не было. Словно звёзды на небосводе, стояли красивые рестораны, откуда дурно пахло, и большие изящные здания, которые казались однотонными и скучными.
Сев на скамью, я понял, что сидел тут с кем-то. И по мне снова  горячей, сонной волной пробежала теплота. В спине стало жарко. Долго я смотрел на одно высокое спортздание — оно мне было знакомым, хотя я его раньше как будто не видел. Встав, пошел дальше. Встретил маленькие ступеньки, что вели чуть вниз. Такие крохотные и бесполезные. Но за ними меня встретила узкая дорожка, а вокруг — магазинчики, лавочки и мелкий мусор. Возникло какое-то чувство, но я его прервал: когда я начинал думать, меня подташнивало.
Чуть дальше я увидел маленький прилавок с блинами. Что-то спокойное и понятное было в нем. Подойдя, купил один блин. Он был очень горячим и согревал мои ледяные руки. Укусив его, кусочки воспоминаний, словно пазл собрались.
Как в юности, когда я шел по этой узкой улочке, ко мне подошла одноклассница Н. . От нее пахло пряной выпечкой. Вспомнил, как она отняла мой левый наушник, и мы слушали музыку. «Прямо как в дешёвенько кино.», подумал я, и мысль сопровождала меня . Она всегда поправляла волосы, укладывая их на ухо. На уроке она села со мной, а лица одноклассников переливались цветами. Гуляя, она сказала, что Дмитрий — наш третий друг — очень милый и хороший. А, тусклый свет освещал нам дорогу, запах выхлопных газов вытеснял холодный воздух. Я сказал, что рад за нее. Она другим голосом спросила: «И ты не ревнуешь?»... Показалось, снова, на секунду, что ворона плавает в смутном небе с дырами.
Клетка моя пока раскрылась, когда мы избежали очередного урока, и сидели на скамейке на той опрятной улочке. Скамья была только что покрашенной, фонарные столбы ровно стояли, излучая чистый белый свет, а одежда казалась сшитой из шелка. Она твердила: «Сегодня же пятница. Классный руководитель за два дня успокоится». Мы всё это время говорили, глядя на высокое спортздание. Позже учитель нам звонил и сильно ругался.
Лампочка перегорела в комнате моей, побледнели обои, кровать покрылась своей тенью. Н. рассказала, что родители запретили ей общаться со мной. Но мы все равно общались. Реже. Вспомнил, как приготовил подарок ей. Ворона кричала, когда покупал картон с розовым бантиком, и наполнил его шоколадом. Подходя к кассе, показалось на долю секунды, что кассира вовсе нет. Леденцы в коробке звонко ударялись о твердые стенки картона, когда я их нес. Наступая ритмично каждую секунду одной потом другой ногой на пыльно-серые квадратики, плотно лежавшие на дороге, при ярко-бледном свете луны я провожал тени людей в позднем вечере; крик автобуса гладко забывался, когда он проезжал дальше остановки; в руках, покрытых будто белизной, я держал эту коробочку, ожидая сквозь ленивое, плавное время свой автобус. И ждал. Ждал, пока закончатся уроки в школе, чтобы вручить его.
Когда я пришел в школу спустя две недели каникул, там пахло кисло и затхло.
— Что случилось, Н. ? Я не понимаю. Ты не даёшь даже посмотреть на тебя и побыть рядом. Скажи! Скажи уже! — просил я, и спина начинала щипать.
— Извини... — услышал я в ответ, а потом наблюдал, как худая фигура в черном каре, что не достаёт до ушей, быстро скрывается за углом.
Вот ворон сел на ветку дерева вдалеке.

Я вспомнил, как снова смотрел на её ноги, гладкие и изящные. Мысль сжималась внутри — хотелось подойти, но слова оставались в груди. В итоге я просто смотрел, как она на другой стороне дороги заходила в автобус. Словно Нарцисс, я замечал, как уезжает транспорт, Бабушка в розовом платье прошла, ударив меня легко плечом. Долго я смотрел на ее лиловое платье. Кривые ветки деревьев вонзались прямо в тусклое небо. Речь людей стала невнятной, слишком разной. Я так и не смог решиться представить, что этот автобус снова приедет.
Шагая по грязной, вязкой дороге, что была покрыта толстым слоем ила, и вязь, въевшаяся в подошву даже после расставания с ботинком не забывалась окончательно. Пряный запах просачивался в нос. Облака неуклюже смешивались с бледно-голубым небом, так же как и зелёная трава мутно переливалась со старой, серой плиткой. Сладковатый запах горячего блина затуманивал, рассеивал запахи той мысли. Расплывчато я увидел чёрное каре, с длинным платьем, что закрывало бледные ноги, туфли с коротким каблуком. Продавец в магазинчике продавал просроченные продукты семье, мать шагая с ребенком со школы, громко ругалась на его двойку, машины одиноко, словно живой труп стояли в пробке, все ожидая и ожидая, ворона клевала что-то на асфальте — склевывала и склевывала, хотя там уже ничего не было. Я отвернулся от той девушки, приблизив к своему лицу как можно ближе Блин. Он обжигал губы, и я жевал, не чувствуя вкуса.