Петеньки подарок

Достигая едва зримых молочных сумерек, юный Петя Спиридонов под шум летящих по улице круговоротом листьев, крутясь на кровати словно в материнской утробе, мечтал о своём папе, пропавшем уже не меньше пяти месяцев.

Мысленные образы возвращались раз за разом: отец крепко прижимал мягкую спину ребёнка к своему мускулистому телу, раненному войной и безликой смертью. Это было почти вчера — настолько близкое, что его можно было коснуться детской рукой, ухватиться, прижать к себе и не отпускать, чтобы оно продолжало греть.

Но Петины чувства были призрачны и по-детски наивны. Его отец, Алексей, пребывал в густо затемнённом прошлом — там, откуда невозможно вернуться и вернуть утраченные проблески яркого света настоящего. Эта мысль проскакивала в голове Пети из-за мамы, которая не раз твердила, что папа бесследно пропал, исчез, испарился словно могучий морозный ветер, ломающий стойкие корни вечнозелёной хвои с глухим, жалобным хрустом. Каждый раз, слыша это, Пете становилось невыносимо печально, будто слова превращались в зубастых чёрных монстров из ночных кошмаров.

Пете хотелось уснуть глубоко, в самые недра сна. Он нервно ворочался, тискал набитую пухом подушку; белёсое покрывало кружилось вместе с ним, собираясь в скомканные уголки, пока ненужную пляску не остановили лучи утренней зари, растворившие всю предыдущую молочность.

Он не любил раннее солнце с его ослепительными искрами предстоящего дня. Оно заставляло идти в школу — к ребятам, таким безмолвным и непонятным, что лучше бы он учился наедине с самим собой, в тишине над любимыми книгами.

Мама, Екатерина, пришла разбудить сына. Петя валялся на кровати и смотрел в потолок, будто там было что-то, кроме фарфоровой люстры и сплошной белизны.

— Доброе утро. Петь, почему ты опять не оделся? Тебе к восьми в школу, а ты лежишь, — сказала она с раздражением.

— Я не хочу идти в школу без папы. Ты узнала что-нибудь про него? Ты всё время говоришь одно и то же — я не верю. Ты скрываешь что-то, ты плохая… — слова захлёстывались плачем; прозрачные бусинки слёз стекали из голубых глаз.

— Я уже говорила: твой папа пропал на войне. Он может быть где угодно — в плену, в лесу. Ты должен его забыть и учиться дальше. Он хотел, чтобы ты вырос умным мальчиком и стал личностью. А сейчас ты только плачешь и витаешь в облаках, — сказала она резко.

— Отстань. Ты не любила папу и всегда плохо к нему относилась.

— Как ты смеешь? Это я плохая? Я сделала для тебя всё! Твой отец уезжал в командировки, а я сидела дома и воспитывала тебя! Ты хоть знаешь, сколько сил я потратила? Быстро оделся и пошёл в школу!

Её голос стал чёрным пламенем; утробный рык прокатился по этажам дома.

— Никуда я не пойду. Ты плохая мама.

Екатерина подошла к сидящему на кровати Пете и ударила его ладонью по лицу. Глаза наполнились солёной болью, тело пошатнулось; он прикусил губу. За первым ударом последовал второй. Она остановилась лишь потому, что было пора выходить.

— Иди умойся. Быстро собирайся.

Сделавшись безвольным механизмом, Петя побрёл в ванную. Заржавевший кран выплюнул ледяную струю; вода смывала небольшую опухлость и жжение. По потолку пробегали рыжие тараканы, а пушистые пауки возводили свои пути отступления. Умывшись, он вернулся в комнату. Мама уже застелила постель и сложила учебники в рюкзак.

— Ну что? Не будешь больше выступать? Я это сделала не со зла. Я люблю тебя. Кроме меня, у тебя никого нет. Цени это, — капельки прозрачных слезинок стекали с её худого лица.

— Не буду. Прости меня, мамочка. Я всё неправду сказал, — пропел Петя, как истощённый голодом птенец.

— Ты хороший мальчик. Я горжусь тем, что я твоя мама. Не заставляй меня больше плакать.

Петя оделся, накинул рюкзак и вышел из квартиры. Небольшие припухлости ещё держались на лице, но по дороге исчезли, канув в небытие, откуда на него смотрел папа.

Он опоздал на пять минут на математику. Валентина Петровна, строгая пожилая женщина с дурным взглядом на жизнь, твердила о важности своего предмета и, если ребёнок не справлялся, говорила: «Тихий ужас». Лицо её было грубым, неряшливо омоложенным макияжем.

Петя попытался незаметно сесть за парту, но её быстрый взгляд настиг его.

— Спиридонов! Почему без стука и с опозданием? К доске. Решай уравнения.

— Здравствуйте… Извините, — промямлил он, уставший от подъёма на четвёртый этаж.

— Оправдания не интересуют. Живо.

Он вышел к доске, не зная решения. Числа и знаки были для него пустым шумом. Он походил перед доской и сказал, что не знает ответа.

— Садись. Два. Кол в уме.

— Кто хочет решить элементарные уравнения?

— Люба, выходи.

Люба Капустина быстро справилась и, вернувшись на место, корчила рожицы Пете. Он не смотрел на неё и терпеливо ждал конца урока. Урок закончился быстро. Петя пребывал в себе и начал собираться уходить, но нагрянувшая тёмная фигура Валентины Петровны заслонила проход.

— Спиридонов, ты правда думал, что уйдёшь, не оставив дневник для заслуженной оценки?

— Извините, я забыл, — сказал Петя, поставил дневник на стол и повернулся к залитому солнцем окну.

— Ну вот, держи. Видишь, какая красивая оценка. Геометрически выверенная цифра «два». Свободен, можешь идти.

Петя побрёл на историю — свой самый любимый предмет. По слухам, сегодня должен был прийти ветеран боевых действий, тех самых, в которых участвовал его отец.

Петя зашёл в класс. Там действительно стоял мужчина средних лет в военной форме, смирно озирая суровым взглядом новоприбывших и уже сидящих за партами школьников. Петя прошёл мимо и сел за ближайшую парту, ожидая начала урока.

— Здравствуйте, дети. Сегодня у нас необычный урок. К нам пришёл ветеран боевых действий Фёдор Яковлевич. Он расскажет вам о современной войне и нынешней обстановке на фронте. Пусть этот патриотический урок будет для вас полезным. Передаю слово Фёдору Яковлевичу.

— Приветствую всех собравшихся. Меня зовут Фёдор Яковлевич. Сегодня я хотел бы рассказать вам о том, что происходит на востоке и каких успехов достигло наше военное руководство в ходе этой войны.

Дети встали и захлопали.

— Садитесь. Как вы знаете, мы уже более трёх лет воюем с врагом на юго-восточном направлении и не только там. Враг силён — очень силён. Но совместными усилиями мы отбиваем его попытки изменить ситуацию. Мы добились значительных успехов в захвате новых территорий, и это будет продолжаться до конца, пока враг не будет повержен.

— Фёдор Яковлевич, а каков сейчас враг? Какое оружие он использует, какие новые способы ведения войны? — вмешался учитель истории.

— Однозначного ответа нет. С одной стороны, он придерживается тактики выжженной земли. С другой — на некоторых направлениях есть свидетельства использования биологического оружия, убивающего мирных жителей и всё живое вокруг.

— Какой ужас… Хотите сказать, они дошли до такого? — ошеломлённо сказал учитель.

— Да. Было даже так, что командование докладывало о случаях, где погибшие от этой заразы военные подавали признаки жизни. В воскрешение я не верю — это чушь. Но факт использования был.

Пете стало по-настоящему тревожно. Его воображение стало рисовать монстров из ночных кошмаров; капли пота стекали с высокого лба на ладони. Ему не хотелось слушать Фёдора Яковлевича, не хотелось слышать о войне. Эта война принесла в его семью только горе и тяжёлые распри.

Оставшееся время он просидел понурым, мечтая поскорее вернуться домой и навзничь упасть на тёплую кровать — единственную, понимающую его боль и согревающую его в трудную минуту.

Прошёл урок, потом следующий. Оставалось зайти только в гардероб, забрать вещи у гардеробщицы и выйти через фойе — на свободу.

Петя на свободе.

Ни о чём не думая, стараясь удерживаться в полной пустоте, Петя как можно быстрее шагал к дому. Его не волновали прохожие, не тревожили гудящие машины. Он просто брёл — дальше и дальше, иногда спотыкаясь о мощёную дорогу и сворачивая то направо, то налево.

Такое путешествие по шумным улочкам могло бы продолжаться, но покосившаяся штукатурка хрущёвки осыпала его пыльными хлопьями строительной грязи, словно сообщая: он почти дома.

Открыв железную дверь и поднявшись по лестнице, Петя вошёл в квартиру тихо, не шумя, как мышонок. На кухне он увидел две фигуры — разные по длине и ширине, склонившиеся друг к другу. Петя остановился, прижался к стене и стал по-партизански выслушивать.

— Слушай, Коль. Твоя идея отправить моего муженька на войну и срубить лишних денег была шикарной. Позавчера выплата пришла — с его кончины. Машину можно будет прикупить наконец.

— Да брось, Катюх, сущие пустяки. Этот оболтус только и метился туда, поскорее сдохнуть. Ничего в жизни не ценил. Ты все-таки зря сыну не говоришь о том, что он умер, скажи как-нибудь.

— Это точно. Только ныл о сыне, а обо мне будто забыл. Ему плевать было, что у меня тоже есть чувства.

— Зато у меня есть. Сегодня я тебя как следует натяну — молить будешь о добавке ещё.

— Ну не при сыне же… Когда уснёт — тогда можно. Он, кстати, скоро из школы должен прийти. Приходи вечерком, как ляжет.

— Катюх, а если я сейчас хочу?

— Потерпишь, кабелюга ты мой.

Петя внимает каждому слову. Ему становится невыносимо. Вселенский ужас подступает к горлу — это чёрная рвота или просто страх? Хочется кричать, но нельзя: услышат. Они всё услышат, и тогда ему будет плохо. Они накажут его, как наказали папу — за доброту.

Нужно быть злым. Стать злым, чтобы они умерли. Их ждёт кладбище. Они будут гнить там, а косточки их съедят собачки. Это станет их лакомством. Собачки добрые — они кусают только злых. И он будет кусать злых, как собачка, потому что он добрый.

И папа добрый. Он придёт и покажет свою доброту. Нужно дождаться папочки. Он большой, с винтовкой. И он станет таким же большим — с винтовкой, как папа.

Цепочка потусторонних сил зла образовалась сама собой. Они начали свой поминальный засев цветов зла, устроив пир в честь нагрянувшей чумы, где под аркою горел отравленный закат, тёмным саваном с Востока уже летела безгорестная ночь — предвестница забвения.

С приливом тёмного счастья Петя аккуратно добрался до своей комнаты гусиным шагом. Неведомая чёрная масса копошилась в его голове. Она была тёплой и густой, словно перерабатывающаяся нефть недр земли. Она не умела говорить, но для Пети шептала, что она рядом и скоро будет здесь.

Петя плюхнулся на кровать от нахлынувшей истомы. Кровать ласково обняла его, и ему захотелось, чтобы она стала его новой мамой. Воспоминания детского вытесненного понеслись с невероятной скоростью: вот он лежит в люльке с намокшей соской во рту; вот папа качает его на руках и целует в красные щёки; а вот папы нет, и есть лишь гулкий, протяжный стон стен, за которыми мама змеино извивается на кровати под извергающий вой блаженства похоти.

Эти образы и мысли так вскружили ему голову, что он крепко заснул — с надеждой вновь повстречать папу.

Холодная ночь подступала к окнам домов, расправляя мягкие крылья без перьев и окликая каждого своей беспристрастностью. Она разбудила Петю мёртвым поцелуем, заставив вновь биться его раненое сердце. За стенами звенела порочная страсть: мама скулила и визжала, как окровавленный подранок, бегущий от преследователя в глухом лесу.

Петя встал и прошёлся по комнате, пребывая в странном изумлении от чего-то грядущего. На шкафу, на центральной полке, стоял портрет отца с мамой. Мама — в свадебной фате и длинном белом платье, папа — в чёрном смокинге с бутоньеркой из гвоздик. Они держались за руки и влюблённо смотрели друг на друга. Былое чувство отрады лёгким ветерком прожужжало возле Пети. В горле пересохло, захотелось воды.

Не мешая маме наслаждаться своим порывом, он крадучись дошёл до кухни и посмотрел в сторону дверного глазка. Глазок излучал пустоту и детскую тревогу тёмных суток. Но Петя уже не был ребёнком: чёрная эссенция зла просочилась в его жилы, обретя в нём новую природу.

Зажмурившись, он выпил стакан студёной воды из засорившегося фильтра и с неподдельным любопытством подошёл к двери. Заглянув в круглое окошко, он ничего не увидел — лишь изрисованные бранью стены и лестничные пролёты разрушали ничтожность места. Петя развернулся в сторону своей комнаты, но внезапная дрема потянула его назад, пока он не услышал тихий скрежет у краёв двери.

Он пошатнулся и стремглав вернулся к ней. Скрип нарастал. Тело становилось всё более скованным и ригидным, будто чёрная нефть из его фантазмов обрела оболочку и ползла к нему, желая слиться окончательно.

Набравшись смелости, Петя заглянул в глазок и увидел папу.

Отец был красив и величественен, как подобает военному. На нём был праздничный белый китель с петлицами и орденами; не хватало лишь шумной публики, хлопающей в ладоши сыну Отечества. Петя без раздумий открыл дверь и выбежал в коридор, обняв отца.

— Папочка, ты вернулся. Я знал, что ты придёшь. Я не верил маме. Она очень плохая. И она шумит по ночам — я плохо сплю.

Папа обнял сына.

— Пап, ты стал очень тёплым и мягким, как плюшевая игрушка. Наверное, это из-за войны.

— Ты устал? Пойдём к маме, она будет рада тебя видеть.

Держась за руки, они неспешно пошли в родительскую комнату. Там уставшая обнажённая мама лежала на кровати, закуривая папиросу. Она пребывала в блаженстве: дядя Коля дважды выполнил своё обещание и напоил её фруктовой настойкой.

Идиллию начал разрушать тлетворный, прокисший запах из коридора. Оттуда же доносились тихие шаги.

— Слушай, Коль. Воняет чем-то, и кто-то ходит. Петька, похоже, проснулся. Надо глянуть.

— Воняет? Я ничего не чувствую… Хотя, может, и правда кто-то ходит.

— Так иди и посмотри. Чего зенки разул, голую в первый раз увидел?

— Да щас, не трепи нервы.

Дядя Коля быстро натянул штаны и пошёл к двери. Запах ударил ему в ноздри. Он открыл дверь и увидел перед собой племянника — и родного брата.

— Привет, дядя Коль, — сказал Петя. — А мы тут к маме пришли.