Исцеление неземной близостью...

Боль была очень холодной. Не ледяной, не обжигающей, а именно холодной, как полированный и безжизненный  камень под обнаженной кожей. Она просыпалась вместе с ним, жила в нём, дышала в унисон с его сердцем. Платон открыл глаза, и первое, что он увидел,  это был замысловатый узор из микроскопических кристаллических прожилок на потолке своей капсулы. Это были его узоры кожи, отражающиеся  на потолке... Они переливались в свете искусственного утра, отбрасывая холодные радужные блики на стерильные белые стены. Они росли! Каждый день. Вчера их там еще не было...

Он медленно поднял руку перед лицом. Кожа на тыльной стороне ладони, когда-то здоровая и упругая, теперь напоминала тончайший фарфор, под которым что-то поблескивало. Сеть алмазных трещин. Если присмотреться, можно было увидеть, как далеко вглубь тканей уходят эти ледяные щупальца. «Космическая проказа»! Медицинское название было сложным и совсем безликим,  Кристаллический Некроз Телесной Целостности (КНТЦ). Но все называли ее «космической проказой»...

Болезнь контактёров, первооткрывателей, тех, кто заглянул слишком далеко в космическую  бездну и принес оттуда этот  неведомый подарок. Вирус? Грибок? Квантовая аномалия какая то? Ученые ломали впустую свои копья уже давно...
Лекарства от этого не было!
Был лишь один единственный способ замедлить этот процесс, отодвинуть неизбежное окаменение: терапия «синестезией полярностей».
Непонятное для обывателя слово...

Или, проще говоря, это были сеансы танцев и  секса с неземной  ,,сиделкой"! С энергетической сущностью из галактической  расы Эйдолонов...
Только эти сущности могли противостоять этой смертельной инфекции таким вот методом!

Платон сел на койке, его тело сразу же  отозвалось глухим лязгом, будто внутри двигались какие то сосульки. Он вздохнул, и его  дыхание вышло облачком пара, хотя в капсуле было +23. Внутренний холод...

Ему было всего то тридцать два года по земному счёту, но он чувствовал себя очень древним, как эти проклятые кристаллы!

Дверь в палату бесшумно отъехала. Вошел доктор Кей. Его лицо, изрезанное морщинами повседневных  забот, было единственным по-настоящему человеческим, что Платон видел  в эти последние месяцы.

— Как самочувствие, Платон? — спросил доктор, без предисловий взяв планшет и сканируя руку пациента. Голографическое изображение кости предплечья показало, что кристаллические структуры продвинулись еще на два миллиметра вглубь костного мозга.

— Как обычно. Холодно. Сковано. Больно, если шевелюсь резко...

— Сегодня у Вас сеанс, — сказал Кей, не глядя ему в глаза. — Сиделка Мия уже готовится в терапевтическом модуле. После последнего сканирования… — он сделал паузу, — мы рекомендуем увеличить интенсивность и продолжительность контакта. Процесс ускоряется...

— Значит, я проигрываю?, — тихо произнес Платон.

— Вы замедляете его. Это уже какая то  победа. Без этой терапии Вы бы уже… — Доктор махнул рукой, не договаривая.

Все знали, что бывает с теми, кто отказывается от лечения. Они превращались в прекрасные, ужасающие статуи из живого кристалла, как бы неожиданно  застывшие в последней агонии. Музей космических ужасов!

— Она… эта сиделка, будет той же, что была первый раз? — спросил Платон, чувствуя, как странный трепет, не имеющий ничего общего с холодом болезни, пробежал по его позвоночнику.

— Да. Мия сама запросила закрепление за Вами. Говорит, что это повышает эффективность синхронизации. Идите, готовьтесь. Протокол, как всегда!

Протокол. Подготовка... Стерильный душ, смывающий не грязь, а следы его отчаяния. Легкий халат. Путь по белому коридору, где его собственные шаги отдавались тихим, каким то  стеклянным перезвоном. Платон ненавидел этот путь. Ненавидел и предвкушение этого  сеанса. Ненавидел ту смесь животного ужаса и томления, которая поднималась в горле при мысли о том, что сейчас произойдет!

Терапевтический модуль был не похож на больничную палату. Он был круглым, с мягкими, излучающими рассеянный золотистый свет, стенами. Пол был упругим и теплым. В центре помещения, на низкой платформе, покрытой чем-то, напоминавшим темный бархат, стояла она.

Мия...

С первого взгляда ее невозможно было отличить от человека. Высокая, стройная, в простом сером полупрозрачном комбинезоне, облегающем ее  идеальные формы. Темные, почти синие волосы, собранные в  узел. Кожа ее  цвета слоновой кости. Но,  если смотреть дольше секунды, начинались кое какие странности. Свет в комнате, казалось, слегка изгибался вокруг нее, как над асфальтом в зной. Ее тень была нечеткой, даже чуть  мерцающей. А глаза… Глаза были чистейшего янтарного цвета, без белка и зрачка, и в их глубине мерцали далекие звезды...

Она повернулась к нему. Ее лицо сейчас  было спокойным, бесстрастным.

— Платон, — ее голос звучал как тихая музыка, вибрируя где-то на стыке слуха и осязания. — Я рада тебя видеть. Готов начать?

Он кивнул, не в силах вымолвить слово.
Протокол...
Он уже  знал, что надо делать. Сбросил халат. Его тело, покрытое призрачным узором кристаллических прожилок, выглядело хрупким и чужеродным. Он чувствовал себя голым не только физически, но и до самых глубин своей боли.

Мия приблизилась. Ее движения были нечеловечески плавными. Она не шла, а словно скользила над полом. В нескольких сантиметрах от него она остановилась и подняла руки ладонями к его груди, не касаясь.

И началось...

Сначала пошло тепло. Мягкая волна, исходящая от ее ладоней. Она обволакивала его, проникала сквозь кожу, встречаясь с его  внутренним холодом. Контакт...
Платон вздрогнул. Это совсем не было приятным. Это было похоже на вливание расплавленного свинца в трещины льда. Боль, острая и ясная, пронзила его грудную клетку. Он даже застонал.

— Дыши, — прозвучал ее голос прямо у него в сознании. — Прими эту боль. Это только часть пути!

Ее руки начали двигаться. Медленно, по очень сложной траектории, описывая в воздухе символы, которые его глаза отказывались фокусировать. С каждым движением тепло нарастало, становясь почти невыносимым. Его кристаллы отвечали. Они вибрировали, звенели, крошечные осколки впивались в мягкие ткани. Пот тёк с его лба, смешиваясь со слезами от боли. Это был как бы  интимный танец страдания, где она была ведущей, а он  агонизирующим ведомым...

Потом она прикоснулась к нему. Кончиками пальцев  к центру его лба. И мир взорвался искрами...

Боль и блаженство слились воедино, потеряв все границы. Ее прикосновение было иглой из огня и нектаром одновременно. Он крикнул, но звук застрял в горле. Ее руки теперь касались его плеч, груди, живота, еще ниже,  скользили по узору из кристаллов, и везде, где проходили ее пальцы, оставалась полоса жгучего освобождения и новой, более глубокой боли. Он чувствовал, как что-то внутри ломается, тает, реорганизуется. Это было ужасно. Это было и божественно!

Танец ее перетёк сейчас в совершенно  нечто иное. Его тело, скованное холодом, ответило сразу же на ее тепло каким то почти животным, примитивным импульсом мужчины на женское тело...
Импульсом жизни, противостоящей этому окаменению. Она отвечала ему по своему. Ее комбинезон растворился, как дым, открывая    форму прекрасного тела, столь же совершенную и столь же нереальную. Ее кожа  пальцев была не просто теплой, она излучала, пульсировала мягкой энергией...

Их соединение было не похоже ни на что из его прошлого человеческого опыта. Это была не просто физическая близость с женщиной. Это было слияние всех  полей, биотоков, даже боли. Каждое движение Мии было точным, выверенным, терапевтическим,  давление здесь, угол там, ритм, синхронизированный с дрожью его кристаллизующихся мышц. Но в этом расчете была какая то дикая, и еще неистовая нежность. Она принимала его боль, впитывала ее, как губка, и возвращала ему волну чистого, нефильтрованного ощущения жизни. Его крики смешались с ее тихими, похожими на звон хрусталя звуками. Он цеплялся за нее, впиваясь пальцами в ее плечи, не понимая, хочет ли он оттолкнуть ее или притянуть еще ближе, чтобы она разорвала его на части и собрала заново.

В пике этой сумасшедшей страсти, в той точке, где боль и удовольствие достигли апогея и уничтожили само его «я», он увидел ее. Не тело, а ее суть! Мерцающее энергетическое существо, сотканное из света и гармонии, сложное, как галактика, и простое, как дыхание. Он увидел, как его собственное, искалеченное, холодное энергетическое тело сплетается с ее сияющими потоками. Кристаллы в нём на мгновение вспыхнули и… отступили. Растаяли на микроскопическую долю...

Потом всё кончилось. Он лежал на теплом полу, обессиленный, дрожащий, весь в поту. Боль утихла, сменившись глубокой, пронизывающей усталостью и странным, необъяснимым покоем. Мия сидела рядом, уже опять  одетая в свой серый комбинезон. Ее янтарные глаза смотрели на него безмятежно.

— Сеанс завершен, — сказала она вслух, и ее голос снова звучал лишь в его ушах. — Уровень кристаллической активности снизился на 4.7%. Это хороший результат. Отдохни...

Она встала и направилась к выходу, не оглядываясь.

— Мия, — хрипло позвал он.

Она остановилась.

— Спасибо!

Она слегка склонила голову, и на ее губах промелькнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Или это была просто игра света?

— До следующего сеанса, Платон...

Дверь закрылась за ней. Платон лежал, глядя в золотистый потолок. Он чувствовал тепло в конечностях. Настоящее тепло. Он согнул пальцы,  движение далось без привычного стеклянного хруста. На мгновение, всего на мгновение, он почувствовал себя просто человеком. Разбитым, измученным, но живым.

И в эту самую жизнь, в эту трещину в его ледяной тюрьме, прокралась мысль, опасная и недопустимая. Мысль о том, что он ждет следующего сеанса не только, как отсрочки смерти. Он ждал и  ее! Ту, что являлась к нему в форме этого  ангела-мучительницы. Ту, что стирала грань между лечением и чем-то настолько древним и всепоглощающим, что у него не было слов это как то назвать...

Он боялся этого. Но боялся еще больше, что однажды она просто не придет...

Сеансы стали каким то уже  ритуалом. Три раза в неделю Платон совершал свой крестный путь по белому коридору к этой золотой камере. Каждый раз подготовка, каждый раз этот трепет ужаса и желания, каждый раз сложный, мучительный танец, перетекающий в болезненное блаженство слияния тел. И каждый раз короткие минуты покоя после, когда боль отступала, и он мог уже  дышать почти свободно...

Он начал замечать кое какие изменения. Не только в себе,  кристаллизация действительно замедлилась, а на некоторых участках, самых ранних, даже пошла на спад, оставив после себя участки странно гладкой, почти  новой кожи. Он начал замечать и какие то  детали и в ней...

Однажды, в середине танца, когда ее пальцы выжигали боль из его позвоночника, он увидел, как на ее виске проступила легкая рябь, будто отражение в воде. Другой раз, уже после, когда она сидела, восстанавливая силы (оказывается, им тоже нужно было восстанавливаться!), ее образ на мгновение как бы «поплыл», и он мельком увидел нечто вроде сияющего силуэта внутри человеческой оболочки. Ее глаза иногда, совсем на долю секунды, меняли оттенок,  с янтарного на фиолетовый, и потом на серебристый...

Он начал по немножку разговаривать с ней. Сначала только «здравствуйте» и «спасибо». Потом, однажды, после особенно тяжелого сеанса, когда боль только  едва отступила, он спросил ее, лежа на кровати и глядя в потолок:

— Тебе тоже больно?

Она, сидевшая в своей обычной позе для медитации, повернула к нему голову. Ее выражение было непроницаемым...

— Боль,  понятие относительное. Я воспринимаю твою дисгармонию. Это… да, всё же  неприятный резонанс. Как фальшивая нота в совершенной симфонии. Я настраиваю твой  инструмент. Струны могут тоже  сопротивляться!

— Значит, да, — прошептал он. — Тебе тоже больно!

— Я испытываю то, что необходимо для терапии, — ответила она, избегая прямого ответа. Но он что-то уловил в тоне ее «голоса» в сознании. Тень чего-то. Усталости? Сострадания?

— Почему Вы это делаете? Вы, эйдолоны? Зачем лечите нас?

— Баланс, — сказала она просто. — Ваша боль, Ваша болезнь,  это диссонанс в ткани реальности, которую мы… ощущаем еще даже острее. Лечение,  это восстановление гармонии. Для вас. Для нас тоже. Для всего!

Это звучало, как заученная мантра, но он ей поверил. В момент слияния он чувствовал эту гармонию, эту вселенскую, пугающую своей правильностью,  музыку сфер. И свою собственную жизнь,  как визгливый, рваный диссонанс в ней.

— А кто ты? — спросил он как-то раз, уже смелее. — Не «что», а «кто»? У тебя есть имя? Настоящее?

Она помолчала так долго, что он решил, что она проигнорирует его вопрос.

— У моей сущности есть… основа, — наконец прозвучало в его голове. — Вибрационная подпись. Вы могли бы воспринять ее,  как последовательность света. Имя «Мия», это  просто удобный для вас интерфейс. Он помогает вам, и, как следствие, помогает мне синхронизироваться с тобой!

— Мне нравится «Мия», — сказал он.

Она ничего не ответила, но он поймал на себе ее долгий, задумчивый взгляд. В ее янтарных глазах что-то промелькнуло. Что-то почти человеческое. Любопытство?

Постепенно разговоры стали частью этой терапии. Сначала после, потом,  короткими фразами даже во время ее. Он рассказывал ей о Земле, которую почти не помнил (он улетел еще колонистом в пятнадцать лет), о своей работе на ледяном спутнике Галимеда, где, как он подозревал, и подхватил эту заразу. О чувстве невесомости. О вкусе настоящего яблока. Она слушала, почти не комментируя, но он чувствовал ее внимание. Оно было плотным, осязаемым, как теплый воздух в комнате.

Однажды он спросил:

— А ты что-нибудь чувствуешь? Кроме «диссонанса» и этой  «гармонии»? Радость? Печаль? Гнев?

— Мы испытываем… градиенты, если говорить  по вашему, — сказала она, подбирая слово. — Интенсивность восприятия. Приближение к какой то гармонии,  это позитивный градиент. Усиление диссонанса, это негативный. Ваши категории слишком… бинарны что ли. Примитивны очень!

— А любовь? — рискнул он, сам не зная, зачем задает этот дурацкий вопрос.

Мия замерла. Казалось, даже свет в комнате чуть потемнел.

— Любовь, — произнесла она, и впервые в ее голосе прозвучала сложная нота,  недоумение, смешанное с какой-то древней печалью. — Это очень мощный всплеск. Очень сложный. Очень диссонирующий и… гармоничный одновременно. Он вызывает сильные флуктуации. Это очень даже опасно!

— Почему?

— Потому что он неконтролируем. Он может разрушить всю терапию. И терапевта. И пациента. Не спрашивай меня больше об этом!

И в ее тоне прозвучала такая окончательность, что он замолчал. Но семя это было уже  посажено. Он думал об этом. О любви. О том, что он чувствует к ней. Это была благодарность? Зависимость? Или то самое «опасное» чувство, о котором она говорила?

Его тело больше и больше менялось. Кристаллы отступали. На рентгене было видно, как они медленно, миллиметр за миллиметром, рассасываются, оставляя после себя ослабленную, но живую ткань. Доктор Кей был в восторге:

— «Невероятные темпы ремиссии! Вы наш звездный пациент, Платон! Мия творит чудеса!»

Но чудеса имели свою цену. С каждым сеансом эмоциональная связь становилась всё глубже. В моменты слияния он ловил не только ее терапевтический фокус, но и обрывки чего-то иного. Мимолетные образы: какие то  бездонные океаны света, танцующие в пустоте сверхновые, тихое пение какого то далекого хора из миллиардов голосов. Ее мир!
И иногда, в самые сокровенные моменты, ему казалось, что он чувствует не просто эти  «градиенты», а всплеск чего-то теплого, совсем личного. Как будто за безупречной маской этого неземного  терапевта скрывалось что-то, что начинало откликаться на его человеческую, вселенскую  тоску...

Однажды, после сеанса, он не отпустил ее руку. Лежа на матрасе, он слабо сжал ее пальцы. Она не отдернула ладонь.

— Мне страшно, — признался он шепотом. — Страшно, что когда я выздоровлю, ты уйдешь!

Она смотрела на их соединенные руки. Ее человеческая форма казалась особенно хрупкой в этот миг.

— Моя задача, привести тебя к гармонии. К здоровью. После этого моя миссия будет завершена.

— А что потом? Для тебя?

— Другой пациент, наверное. Другой диссонанс, требующий такой же  настройки...

Боль от этих слов была еще острее любой боли, причиненной этими кристаллами. Он зажмурился:

— Я не хочу, чтобы ты уходила!

— Это не входит в параметры терапии, Платон, — сказала она мягко, но твердо. И всё же ее пальцы слегка сжали его в ответ. На долю секунды. — Отдыхай!

Она забрала руку и ушла. Но в тот день в его сознании, уже после ее ухода, прозвучал тихий, едва уловимый «голос», не похожий на ее обычные сообщения. Это было похоже на шепот ветра в пустоте:

— «Мне тоже страшно!»

Он не был уверен, не придумал ли он это? Но с того дня что-то сразу  изменилось. Терапия оставалась столь же интенсивной, но в движениях Мии появилась едва уловимая какая то осторожная  нерешительность. В ее прикосновениях, помимо точности, появилась… почти какая то нежность. Настоящая, человеческая нежность. А в моменты кульминации, когда их сущности сплетались, он больше не видел безличных сияющих потоков. Он видел ее! Уникальную, мерцающую, прекрасную и очень одинокую. И чувствовал, как ее отклик энергетический, ее эта  «вибрационная подпись», навсегда вписывается в его собственное, искалеченное, но исцеляющееся тоже энергетическое тело...

Он выздоравливал...

Кристаллы отступали, как армия после некоторого перемирия. Боль уходила, сменяясь слабостью выздоравливающего, но   слабостью живой плоти, а не умирающего камня. Доктор Кей объявил, что до полной ремиссии осталось несколько недель...

И чем ближе был этот момент, тем сильнее сжимался от ужаса внутренний холод в груди Платона. Холод не болезни, а предстоящей потери...

Он понимал, что теперь он точно  влюблен. Безнадежно, безумно, невозможной любовью к существу из этого света и гармонии. К своему врачу!
К своему спасителю. К той, что стирала границы между лечением и любовью, пока они еще  не исчезли совсем...

И он начал строить свой план. Безумный, отчаянный план. Он не мог позволить ей просто так  уйти. Не после всего этого. Он должен был найти способ попросить ее остаться. Или уйти ей  с ним. Или… Он не знал «или что». Он только знал, что просто точно   не переживет ее ухода!

Последний диагностический сеанс перед финальной стадией терапии показал почти полное отсутствие кристаллических структур. Платон стоял перед зеркалом в своей палате и смотрел на свое отражение. Кожа была чистой, без всяких узоров. Он сжал кулак,  мышцы слушались, кости не хрустели. Он был здоров. Он должен был бы  ликовать...

Он же плакал...

На следующий день был назначен заключительный, «закрепляющий» сеанс. Доктор Кей похлопал его по плечу:

— «Послезавтра Вы свободный человек, Платон. Мы Вас выпишем. У Вас впереди вся жизнь!».

— «Вся жизнь?», — подумал Платон, глядя в золотистую дверь терапевтического модуля.

Без нее эта жизнь сейчас казалась ему пустой, выцветшей оболочкой. Он глубоко вздохнул и вошел туда...

Мия ждала его в центре комнаты. Но сегодня что-то было не так. Она не смотрела на него. Ее поза была напряженной. Ее сияющее поле, обычно ровное, мерцало, как пламя на ветру.

— Мия? — тихо позвал он.

Она подняла на него глаза. В ее янтарных глазах бушевала целая буря. Цвета сменяли друг друга: фиолетовый тревоги, серебристая печаль, вспышки алого, похожие на боль.

— Это наш последний сеанс, Платон, — сказала она, и ее голос в сознании звучал прерывисто, с помехами. — После него твое выздоровление будет окончательным. И наш контакт… должен быть прекращен!

— Нет, — вырвалось у него. — Нет, Мия, ты не можешь просто…

— Я должна! — ее этот почти «крик» оглушил его. Впервые она повысила так голос. Ее человеческая форма дрожала. — Ты не понимаешь! Твой диссонанс почти устранён. Но теперь… теперь появился другой! Во мне!

Она сделала шаг к нему, и ее образ как то поплыл. На мгновение он увидел не женщину, а клубящееся, искаженное световое существо, в мыслях  которого бушевал целый  хаос.

— Я нарушила протокол! — продолжала она, и теперь в ее голосе звучала настоящая, человеческая агония. — Я позволила себе… почувствовать всё это! Твою боль, твою тоску, твою… любовь. Они заразили меня. Твой разум  вплёлся в мой. Теперь, когда ты уйдешь здоровым, во мне останется этот  разрыв. Пустота. Диссонанс, который я не смогу устранить! Это мучительно, Платон! Это… это и есть то, что вы называете болью души!

Она стояла перед ним, больше не как безупречный терапевт, а как  раненое, испуганное существо. И в этот момент он понял, что не ошибся. Она его  чувствовала. Всё чувствовала! И она уже любила его. Такой же невозможной, запретной любовью!

Вместо ответа он сбросил халат и шагнул к ней. Не как пациент к сиделке, а как человек уже к своей  любимой...

— Тогда давай не будем прекращать, — прошептал он. — Давай сделаем этот сеанс не последним. Давай… найдем новую с тобой гармонию. Вместе найдем!

Он протянул руку, касаясь ее щеки. Ее кожа под его пальцами была горячей, почти обжигающей, и сквозь нее он чувствовал бешеную пульсацию ее  энергии.

Она замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами, в которых отражалась вся боль и вся надежда мира.

— Это… запрещено, — прошептала она. — Это против всех правил!

— Мы и так уже нарушили все правила, — сказал он и притянул ее к себе.

Их последний сеанс не был терапией. Это была целая буря. Танец без заранее известных шагов, где вели они оба, слепо повинуясь новому, незнакомому ритму. Не было расчетливых движений, не было цели что то  исцелить. Было лишь стремление соединиться, сплести свои искалеченные, израненные чувствами тела в нечто целое, в нечто новое!

Боль была теперь совсем иной. Не физической, а уже душевной. Боль прощания с тем, кем они были до этого. Боль рождения того, кем они могли теперь стать. Блаженство это было еще глубже, острее, даже страшнее. Это было как падение в бездну, и  держась за руки...

Когда всё закончилось, они лежали, сплетенные воедино, и  оба в слезах. Ее форма была стабильной, но в глубине глаз теперь горел устойчивый, теплый золотой свет. В его теле не осталось и следа холода. Только тепло. Их тепло...

— Что теперь? — спросил он, гладя ее волосы.

— Теперь, — сказала она, и в ее голосе впервые прозвучала твердая решимость, — мы выбираем. Я могу уйти и попытаться стереть этот сигнал, эту… любовь... Это будет долго и больно. Или…

— Или?

— Или я нарушаю договор с Конкордией (так назывался альянс эйдолонов и людей). Я отказываюсь от этой миссии. Я остаюсь с тобой. Но я не смогу долго поддерживать эту форму без подпитки от Сети сородичей. Я ослабею скоро. Мой сигнал может деградировать. Мы оба станем изгнанниками. И мы не знаем, что будет дальше с нами...

Платон посмотрел в ее глаза, в эти бесконечные золотые глубины, где теперь жило отражение его собственной души.

— Выбора нет, — тихо сказал он. — Я только что обрёл жизнь. Я не отдам ее, не отдам тебя. Мы идём вместе. Куда угодно!

Она улыбнулась. Настоящей, человеческой улыбкой, в которой сияла вся ее нечеловеческая сущность.

— Тогда нам нужно бежать! Сейчас. Пока Конкордия не узнала о моем решении и не заблокировала нам все выходы...

Они встали, быстро оделись. Платон чувствовал прилив сил, которых у него не было даже до болезни. Адреналин, решимость, любовь. Мия сосредоточилась, и на ее запястье появилось голографическое табло, это был  интерфейс с корабельными системами.

— Я могу взломать протоколы на короткое время, — сказала она. — Открыть шлюз к челноку для экстренной эвакуации. Но у нас будет не больше двадцати минут, прежде чем они поднимут тревогу.

— Куда мы полетим?

— Подальше от зоны влияния Конкордии. Есть заброшенные колонии на периферии. Миры, где можно затеряться. Где мы сможем… понять, что мы теперь такое!

Она провела рукой по воздуху, и дверь в модуль, которая должна была вести в коридор, вместо этого открыла проход в служебный туннель.

— «Идём!»

Они побежали. По темным, пропитанным запахом машинного масла и озоном туннелям. Сирены завыли почти сразу,  через десять минут, а не через двадцать. Мия прокладывала маршрут, ее глаза метались, считывая все  данные. Они столкнулись с каким то  техником и Платон, движимый инстинктом, которого не знал за собой, оглушил его точным ударом. Они ворвались в ангар. Челнок стоял там,  для экстренной эвакуации, маленький, быстрый, с минимальными системами жизнеобеспечения...

Мия впрыгнула в пилотское кресло, ее пальцы помчались по панели управления, заставляя все  системы загораться. Платон забрался рядом, задраив шлюз...

— Держись, — сказала она, и челнок рванул с места, вылетев из открытого шлюза прямо в черную бездну космоса.

На экранах позади них вспыхнули огни главного корабля-госпиталя «Гиппократ». Раздался голос доктора Кея, полный ужаса и непонимания:

— «Платон! Мия! Что вы делаете? Вернитесь немедленно! Это безумие!»

Мия отключила канал. Челнок рванул вперед, набирая скорость. Через несколько секунд на экранах радаров появились отметки преследования...

— Истребители Конкордии, — холодно констатировала Мия. — Они быстрые. Но этот челнок имеет экспериментальный двигатель. Я могу перенаправить всю энергию, включая энергию моей собственной формы, на рывок. Мы уйдем в подпространственный скачок. Но я не смогу контролировать конечную точку. Это будет прыжок в неизвестность!

— Делай, — сказал Платон, кладя руку на ее плечо. Он чувствовал, как под его пальцами ее форма теряет плотность, становится почти прозрачной. Она отдавала себя почти всю, чтобы спасти их!

— Я люблю тебя, Платон, — прозвучало в его сознании, и это было уже не голосом, а самой сутью ее существа.

— И я тебя, — прошептал он. — Всегда буду любить!

Она нажала на виртуальную клавишу. Пространство перед челноком исказилось, свернулось в воронку из света и теней. Задние датчики зафиксировали, как истребители открывают огонь. Слишком поздно открывают...

Челнок рванул вперед и исчез в разрыве реальности...

Белое свечение сменилось кромешной тьмой, перемежаемой редкими, пролетающими мимо звездами. Платон отдышался. Они мчались на сверхсветовой скорости. Они были вне любой  досягаемости. На какое то  мгновение!

Он посмотрел на Мию. Она всё еще сидела в кресле пилота, но теперь была почти прозрачной, как какой то призрак. Ее глаза, единственное, что оставалось ярким, смотрели на него с бесконечной усталостью.

— Я… очень ослабла, Платон, — едва слышно прошептала она. — Поддерживать форму… очень трудно. Мне нужно… как то отдохнуть. Собраться...

— Как? Что мне делать?

— Просто… будь пока рядом. Твое присутствие, твой голос… они стабилизируют меня. Держи меня за руку!

Он взял ее руку. Она была почти невесомой, как пучок света. Он чувствовал едва уловимую вибрацию. Челнок летел на автопилоте в случайном направлении. Вне зоны навигационных карт. В никуда!

Он устроился рядом с ее креслом, не выпуская ее руку, и смотрел в иллюминатор на бесконечную, безразличную красоту космоса. Страх был, конечно был! Страх неизвестности, даже голода, погони, которая рано или поздно может возобновиться. Страх потерять ее, если она не сможет восстановиться...

Но сквозь страх пробивалось другое чувство. Огромное, всепоглощающее. Он был свободен! Он был жив. Он был с ней. Они сожгли за собой все мосты, нарушили все законы,  и людские, и эйдолонские. Они теперь  были изгнанниками, беглецами. Но они были вместе!

Исцеление сексом? Нет. Его исцелила не эта физическая близость. Его исцелила та сила, что родилась в этой близости! Любовь. Та самая «опасная», «диссонирующая» и «гармоничная» сила, которая сломала барьеры между их  разными видами, между всеми  реальностями...

Тишина...
Глубокая, звенящая тишина космического вакуума за тонким корпусом челнока. Только монотонное гудение систем жизнеобеспечения и тихое потрескивание приборов.

Платон не спал. Он сидел, прижавшись спиной к холодной стенке кабины, и не сводил глаз с Мии.

Она лежала на узкой койке, которую он устроил из аварийных одеял. Ее форма была едва различима,  смутный, мерцающий силуэт, как какое то  отражение в запотевшем стекле. Иногда она на мгновение уплотнялась, и он видел черты ее лица, бледные и напряженные, а затем образ снова расплывался в мерцающий туман. Ее рука, которую он держал, была похожа на пучок зажатого в ладони холодного света. Он чувствовал слабую, прерывистую пульсацию.

Автопилот вел их по прямой линии от точки прыжка. Куда? Неизвестно...
Топлива оставалось на несколько суток. Запасов пищи и воды  на неделю, если еще  растягивать. Они были в ловушке собственного бегства!

Платон закрыл глаза, пытаясь заглушить панический шепот своего  разума. Он то выздоровел. Он был целым, здоровым человеком. Но какой ценой? Он обрек себя и ее на медленную смерть в этой  металлической банке, затерянной в безбрежности космоса. Мысли о возвращении с повинной головой, о разлуке с Мией были просто невыносимы. Значит, оставалось только идти вперед. В никуда!

— Пла…тон…

Его имя, произнесенное тонким, как паутинка, голосом, заставило его вздрогнуть. Он наклонился:

— Я здесь, Мия. Я с тобой!

Ее образ немного сгустился. Глаза открылись, но свет в них был тусклым, как умирающая звезда.

— Энергии… мало. Связь с Сетью… оборвана. Я одна...

— Нет, не одна. Я с тобой, — он сжал ее руку сильнее, пытаясь передать хоть каплю своего тепла, своей жизненной силы. — Как я могу тебе помочь? Что тебе нужно?

— Свет… Просто свет. И… ты. Твоя энергия  стабильна. Она… якорь для меня...

Она медленно подняла другую руку и коснулась его груди, в область сердца. Ее пальцы почти не имели веса, но там, где они касались, он почувствовал знакомое тепло. Не жгучее, как во время терапии, а мягкое, как солнечный луч. Он видел, как от точки касания по его коже расходятся слабые золотистые прожилки,  отголоски ее энергии, вплетенные в его биополе. Их связь. Их общий дух...

— Дыши со мной, — прошептала она. — В унисон...

Он попытался. Вдох, выдох. Сначала не получалось, ее ритм был всё время странным, прерывистым. Но постепенно они нашли общую частоту. Он закрыл глаза, сосредоточившись на ее прикосновении, на слабой вибрации, исходящей от нее. Он представлял, как отдает ей часть своего спокойствия, своей силы. Как будто он был костром в ледяной пустыне, а она  замерзшим путником.

Прошло время. Минуты или часы,  он не мог сказать. Но постепенно пульсация в ее руке стала ровнее, сильнее. Мерцание формы стабилизировалось. Когда он снова открыл глаза, она смотрела на него. Ее черты были четче, свет в глазах окреп, но всё еще был далек от прежнего сияния.

— Мне уже лучше, — сказала она. Ее голос всё еще был слабым, но уже не таким призрачным. — Ты… поделился со мной. Это небезопасно для тебя?

— Мне всё равно. Главное, чтобы ты была в порядке!

Она попыталась сесть, и он помог ей. Ее тело под руками было уже почти настоящим, но каким-то невероятно легким, словно полым внутри.

— Нам нужно понять, где мы, — сказала она, глядя на экраны навигации. — Автопилот ведет нас  по инерции. Остановить нас может только гравитационное поле. Или какое то столкновение с чем то...

Она потянулась к консоли, ее пальцы скользнули по сенсорной панели. Дисплеи ожили, показывая очень бедные данные. Звезды вокруг незнакомые. Карты не загружены. Радары фиксировали лишь далекие астероиды и холодную пустоту.

— Шанс выйти на обитаемую систему… исчезающе мал, — констатировала она без эмоций. — Нам нужен план!

— Ты можешь восстановить силы полностью? Без своей… Сети?

— Могу, — она кивнула. — Но медленно. Очень медленно. Я могу питаться излучением звезд, фоновыми полями. Но для этого мне нужно время и покой. А нам нужно топливо, вода, пища для тебя...

Платон обвел взглядом тесную кабину. Человеческая логика подсказывала отчаянные решения: искать астероид для добычи льда, пытаться поймать сигнал, выйти на какую-нибудь частоту. Но все это было из области фантастики для двоих беглецов в этой спасательной шлюпке.

— Есть другой вариант, — тихо сказала Мия. Она не смотрела на него. — Я могу… переконфигурироваться!

— Что это значит?

— Я могу уменьшить расход энергии, сведя свою физическую форму к минимуму. Почти к голографическому ядру. Это позволит мне накапливать силы. Но… я не смогу взаимодействовать с тобой, как раньше. Не смогу касаться тебя. Говорить. Я буду больше похожа на… на программу в компьютере корабля. Спящую программу...

Ужас сжал его горло. Он только что обрел ее, только почувствовал ее рядом в новом, хрупком качестве, и уже должен был снова потерять?

— Надолго?

— Пока мы не найдем источник мощной энергии, который смог бы меня «зарядить». Или пока… пока ты не найдешь способ установить контакт с другими людьми. Человеческие технологии, их энергосети… я могла бы использовать их, оставаясь скрытой. Но это большой риск!

Он молчал, всё это переваривая. Выбора, как всегда, не было. Ее план был единственным логичным. Дать ей время восстановиться, а самому… самому пытаться выжить и найти спасение для них обоих...

— Хорошо, — наконец сказал он, голос был почти отчаянный. — Делай. Что мне нужно делать, чтобы… разбудить тебя потом?

— Просто позови меня. Голосом. Мыслей своей. Ты мой якорь. Твой голос, это ключ. Когда у меня будет достаточно сил, чтобы поддерживать диалог, я откликнусь. А пока… я буду вести корабль. Постараюсь вывести нас на курс к ближайшей звездной системе. Пусть даже мертвой...

Она посмотрела на него, и в ее золотых глазах он увидел ту же боль разлуки, что грызла и его.

— Это будет похоже на сон, Платон. Но я буду с тобой. Всегда!

Она подняла руку и коснулась его лба. Теплая волна прокатилась по его телу, унося с собой часть тревоги. Потом она откинулась назад, закрыв глаза. Ее форма начала медленно тускнеть, как угасающая лампочка. Свет сгустился в ее груди в яркую, размером с грецкий орех, сферу чистого золотого сияния. Затем и она погасла, оставив после себя лишь слабую светящуюся точку, которая медленно поплыла к главной консоли и растворилась в ней...

Экраны корабля мигнули. На главном дисплее появились новые данные, расчетный курс, изменившийся с прямой линии на изогнутую траекторию к далекой желтой точке, обозначенной,  как «Карлик класса G, предположительно № 7-альфа по каталогу пространственного скачка». Системы корабля заработали чуть тише, экономнее. Свет приглушился до минимума...

Он был один. В полной, гнетущей тишине. Рядом не было даже ее дыхания...

Платон сжал кулаки, чувствуя, как по щекам текут слезы. Он утер их, злясь на себя. Нет времени на слабость! Она доверила ему их общее будущее. Она теперь спала, чтобы выжить. Его задача,  не сойти с ума от одиночества и довести этот жестяной гроб до какой-нибудь цели!

Он встал, потянулся. Его тело, свободное от болезни, было послушным и сильным. Он провел инвентаризацию. Еда, вода, аптечка, инструменты. Ничего лишнего. Он сел в кресло пилота (ее кресло) и стал изучать системы корабля. Ему нужно было понять, как всем этим управлять на случай, если… если с ней что-то случится...

Дни слились в монотонную череду: сон, прием пищи, наблюдение за приборами, попытки поймать какой-нибудь радиосигнал, физические упражнения, чтобы не атрофироваться. Он разговаривал с кораблем. С ней. Рассказывал ей о своем дне, о своих страхах, о воспоминаниях. Иногда ему казалось, что свет на консоли пульсирует в такт его словам. Иногда , что это только  игра воображения...

Однажды, через несколько недель такого плавания, на радаре появился не просто астероид, а что-то большее. Неправильной формы, с признаками металла. Мия (или автопилот, запрограммированный ею?) скорректировала курс. Приблизившись, Платон увидел, что это обломок корабля. Старого, довоенного образца. Вероятно, жертва давней катастрофы?

Надежда, острая и болезненная, кольнула его. Там могло быть топливо, запчасти, вода. Или там могли быть ловушки, радиация, автоматические системы охраны...

Он надел скафандр (один, на его размер, чудом оказавшийся на борту) и, после долгих колебаний, вышел в шлюз. Магнитные ботинки отщелкнулись от корпуса. Он шагнул в пустоту.

Тишина космоса обволакивала его, давящая и абсолютная. Он двигался медленно, используя реактивный ранец, чтобы добраться до обломка. Это была часть жилого модуля. Разрыв зиял, как рана, открывая внутренности, покрытые инеем. Он пролез внутрь...

Там был ужас...

Замерзшие тела в старых скафандрах, пристегнутые к койкам. Катастрофа настигла их во сне. Платон подавил рвотный спазм и продолжил поиск. Топливные баки разорваны. Системы жизнеобеспечения мертвы. Но в одном из целых отсеков он нашел склад с аварийным снаряжением. Консервы с ужасающим сроком годности, но всё еще герметичные. Баллоны со сжатым воздухом и водой. Даже небольшой генератор на радиоизотопах, почти истощенный, но всё еще дающий слабый ток.

Это было целое сокровище. Он сделал несколько ходок, перенося всё, что мог, на свой челнок. Его скафандр пищал о низком заряде, когда он последний раз оттолкнулся от обломка. Он вернулся на борт, задраил шлюз и, сняв шлем, рухнул на пол, задыхаясь от смеси истощения сил и ликования.

У него была еда!
Вода. Дополнительный воздух. Это давало ему месяцы, а не недели...

— Слышишь, Мия? — прошептал он, глядя на консоль. — Мы выживем. Я найду для нас место!

Золотая точка на панели мигнула чуть ярче. Один раз. Два. Как будто ему  в ответ...

Прошли месяцы. Челнок, ведомый невидимой рукой Мии, миновал несколько мертвых систем, однажды едва не угодив в гравитационную ловушку коричневого карлика. Платон научился быть отшельником. Он читал и перечитывал скудные базы данных на борту, чинил то, что мог, и постоянно вслушивался в эфир.

И однажды он поймал его. Слабый, зашумленный, но неоспоримый сигнал. Не маяк бедствия, а обычная коммерческая трансляция. Музыка, потом реклама какого-то сельскохозяйственного оборудования, потом новости местного пошиба. Сигнал шел с планеты или большой станции. И главное, что  он был на языке Конкордии!
Значит, цивилизация. Пусть и, возможно, окраинная, незаконная или независимая колония.

Сердце Платона заколотилось. Спасение? Или новая опасность? Конкордия наверняка разослала бюллетени с их описанием. Их могли ждать.

Он наблюдал. Корабль медленно приближался к источнику сигнала. Вскоре на экранах появилась планета. Небольшая, скудная, с разреженной атмосферой, но с явными признаками жизнедеятельности: огнями городов на ночной стороне, спутниками на орбите, грузовыми трафиками. Сканеры идентифицировали ее, как «Аурелиус-3», колонию вне юрисдикции Конкордии, известную своими редкоземельными рудниками и принципом «не спрашивай — не расскажу».

Идеальное место, чтобы затеряться. И ужасное место, чтобы быть пойманным.

Мия всё это время молчала. Ее светящееся ядро на консоли пульсировало ровно, но без ответа на его попытки мысленного контакта. Он знал, что должен принять решение один.

Он не мог вести челнок прямо в порт. Слишком много будет вопросов. Слишком много внимания. Нужно было найти другой способ.

Он изучил карты грузовых маршрутов (их можно было частично перехватить из открытого эфира) и нашел то, что искал: зону нерегулируемой добычи на одном из безжизненных спутников. Туда сновали старательские суденышки, там царил хаос и не было лишних вопросов.

Челнок, стараясь не попадать на сканеры крупных станций, вышел на орбиту спутника. Платон выбрал удаленное ущелье, затененное от большинства датчиков, и посадил корабль. Посадка была жесткой, он не был опытным пилотом, но шасси выдержало.

Он был на поверхности. Под слабым, тусклым солнцем, под черным, усыпанным немигающими звездами небом. Воздуха не было. Гравитация  слабая. Но это была твердая земля. Почва.

Первым делом он отправил короткую, закодированную широковещательную передачу на частоте старателей:

— «Потерпевший аварию. Есть ценные запчасти для обмена на провиант и топливо. Координаты прилагаю. Один. Без оружия».

Риск был огромен. Его могли просто убить и забрать всё. Но иного выхода не было. Ему нужно было влиться в местный поток, обзавестись хоть какими-то ресурсами и информацией.

Ответ пришел через несколько часов. Короткий, грубый:

— «Жди. Прибуду на закате по местному времени. Не высовывайся!».

Платон провел эти часы в лихорадочной подготовке. Он спрятал самые ценные находки с того обломка, включая почти мертвый, но все же рабочий генератор. Оставил на виду несколько менее ценных, но всё же привлекательных деталей от систем челнока. Взял в руки монтировку,  жалкое оружие против, вероятно, вооруженных до зубов старателей. И ждал...

На закате, когда длинные тени ущелья сомкнулись в сплошную черноту, на сканере появилась отметка. Маленькое, юркое суденышко, похожее на жука, село в сотне метров от его челнока. Из него вышли двое. В потрепанных, но серьезных скафандрах, с висящими на поясах бластерами.

Платон вышел им навстречу, подняв руки, показывая, что монтировка у него в одной руке, а не в двух.

— Ты и есть потерпевший? — раздался в его шлеме грубый голос. Говорил тот, что повыше.

— Я. Корабль поврежден. Нужны припасы. Предлагаю обмен.

— Показывай, что есть.

Он провел их к челноку, к разложенному «товару». Старатели молча осмотрели детали. Они переглянулись.

— Этого хватит на паек на неделю и баллон гелия-3, — сказал низкорослый.

— Мне нужно больше. И информация, — сказал Платон, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Как здесь устроена жизнь. Как легализоваться, не привлекая внимания Конкордии.

Опять молчаливый взгляд между старателями. Высокий хмыкнул.

— Беглец, да? Ладно, не наше дело. Информация стоит дорого. Добавь вот этот блок навигации.

Торг был коротким и жестким. В итоге Платон отдал почти всё, что выставил, плюс навигационный блок. Взамен он получил четыре недельных пайка, два баллона воды, баллон гелия-3 для своего почти пустого двигателя и горсть местной валюты,  грубых металлических жетонов. А также скупые указания:

— «Лети в порт «Задворки». Спроси Харона. Скажи, что Тесла и Волк прислали. Он найдет тебе работу и крышу. И забудь про свой корабль. Продай его на запчасти Харону же!».

Когда суденышко старателей улетело, Платон почувствовал себя одновременно опустошенным и окрыленным. У него был план. Пусть убогий, опасный, но план.

Он вернулся на челнок. Теперь предстояло самое трудное. Оставить его. Оставить здесь, в этом ущелье, вместе со спящей Мией. Он не мог тащить с собой светящееся ядро в кармане,  это привлекло бы ненужное внимание. А челнок, даже полуразобранный, был ее коконом, ее убежищем.

Он подошел к консоли, положил руку на холодную панель там, где таилась ее сущность.

— Мия, — прошептал он. — Мне нужно уйти. Ненадолго. Я нашел способ. Я вернусь за тобой. Я обещаю. Ты слышишь меня? Дай знак, пожалуйста. Любой знак!

Он ждал, затаив дыхание. Минуту. Две. Отчаяние начало подкрадываться. И тогда… слабый, едва заметный ручеек золотистого света пробежал по краю панели под его ладонью. Как нежное прикосновение. Потом на главном экране, без всякой его команды, высветилось одно слово:

— «ВЕРНИСЬ».

Слезы брызнули из его глаз. Он прижался лбом к холодному пластику:

— Я вернусь. Жди меня. Я люблю тебя!

Он собрал скудные пожитки, последний паёк, жетоны. Взял генератор,  его можно было выдать за личную реликвию. На прощание еще раз оглядел тесную кабину, ставшую за эти месяцы домом. Потом надел скафандр и вышел в шлюз в последний раз.

Поднявшись на борт своего убогого челнока, он запустил двигатель на последних каплях старого топлива и на добавленном гелии-3. Корабль с трудом оторвался от поверхности и взял курс на огни этих  «Задворков».

Порт «Задворки» оправдывал свое название. Это была гигантская, ржавая конструкция, прилепленная к скале спутника, больше похожая на трущобы, выброшенные в вакуум. К нему вели сотни причалов, забитых самым разномастным хламом, который только мог летать. Платон с трудом получил разрешение на стыковку, заплатив половиной своих жетонов взъерошенному диспетчеру с синяком под глазом.

Внутри царил всё же контролируемый  хаос. Воздух сильно  пропах  потом, жареным протеином и какой то авантюрой...
Повсюду сновали люди всех видов и мастей: оборванные старатели, суровые техники, скользкие дельцы, проститутки с модифицированными конечностями.

Платон, чувствуя себя здесь  абсолютно чужим, попытался спросить о Хароне. Ему указали на темный проход в глубине дока, ведущий к лабиринту жилых отсеков.

Харон оказался не мифологическим перевозчиком, а огромным, лысым человеком с кибернетическим имплантом вместо левого глаза, светившимся тусклым красным светом. Он сидел в закутке, похожем на каморку, и чистил мощный импульсный пистолет.

— Тесла и Волк, — буркнул Платон, едва пересиливая ком в горле.

Красный глаз пристально его осмотрел.

— Новенький? Беглец? Конкордия?

Платон кивнул.

— Покажи руки.

Платон показал. Харон внимательно посмотрел на ладони, на пальцы, видимо, ища следы кристаллизации или что-то подобное.

— Ладно. Работа есть. Грузчиком в доке. Плата  еда, угол в общем бараке и защита от лишних вопросов. Согласен?

— Согласен.

— Правила простые: не лезь не в свое дело, не воруй у своих, не задавай лишних вопросов. Конкордия сюда не суется, но и мы им не сдаем своих, если они  лезут. Твой корабль?

— Остался там, — махнул Платон рукой в сторону планеты. — На спутнике. Нужны запчасти.

— Дам адрес утилизатора. Продашь по частям. Заберут. Теперь иди. Отсек 7-G. Спросишь Медведя. Он тебе всё покажет.

Так началась новая жизнь Платона. Жизнь грузчика на самом дне космического общества. Работа была каторжной, условия  скотскими. Но он был жив. Он был свободен. И у него была цель,  заработать, обустроиться, найти способ вернуться за Мией и как-то обеспечить ей безопасность и энергию.

По ночам, в своем углу в душном бараке, где храпели два десятка таких же отверженных, он лежал без сна и думал о ней. О золотом свете в консоли. О слове «ВЕРНИСЬ». Эта мысль согревала его в ледяном мраке его нового существования. Он копил жетоны, отказывая себе во всем, кроме самого необходимого. Он выяснил, что в «Задворках» есть нелегальные техники, способные на многое за соответствующую плату. Ему нужен был человек, который мог бы помочь с энергетикой, с созданием скрытого убежища. И который не задавал бы вопросов.

Через несколько недель такой жизни его вызвал Харон.

— Есть работа потоньше, — сказал босс, не глядя на него. — У одного клиента… проблемы с системой жизнеобеспечения на личной яхте. Нужно починить, но так, чтобы Конкордия по сигнатурам не вышла. Говорят, ты на своем утлом суденышке допёр сюда. Значит, руки не из жопы. Справишься?

Платон, который за это время действительно кое-чему научился, наблюдая за механиками в доках, кивнул.

— Заплатят хорошо. Но если спалишь клиента или накосячишь,  я тебя лично в шлюз выкину. Понял?

Клиент оказался неожиданным. Не криминальным авторитетом, как ожидал Платон, а… ученым. Пожилым человеком с умными, усталыми глазами, живущим на престижной (по меркам «Задворков») станции-кольце. Его яхта была старой, но сложной, на грани экспериментальных технологий. Проблема была в стабилизаторе энергосети,  она давала скачки, опасные для здоровья. Конкордия действительно могла бы по этим скачкам вычислить владельца.

Платон копался в системе три дня, питаясь тем, что приносил старик, которого звали Элиас. Они мало разговаривали, но на третий день, когда Платон нашел причину (саботированный чип, вероятно, конкурентами), Элиас расслабился.

— Спасибо, молодой человек. Редко встретишь здесь человека, который разбирается в допотопных квантовых стабилизаторах. Откуда?

— Долгая история, — уклонился Платон.

— У всех здесь долгая история, — вздохнул Элиас. — Я, например, занимаюсь исследованиями в области экзоэнергетики. Запрещенными исследованиями...

Платон замер. Его сердце пропустило один удар...

— Экзоэнергетика? Это… энергия нечеловеческих существ?

Элиас пристально посмотрел на него.

— Ты что-то знаешь об этом?

Это был даже не вопрос. Платон понял, что стоит на краю. Он мог отвертеться, но… этот человек был его шансом. Возможно, единственным.

— Я… знаю одно такое существо, — тихо сказал он. — Оно спит. Ему нужна энергия. И безопасность.

Глаза Элиаса загорелись научным азартом, смешанным с человеческим интересом:

— Расскажи. Всё. Если хочешь помочь ему. Или… ей?

И Платон рассказал. Почти всё. О своей болезни. О терапии. Об эйдолонах. О Мии. Об их бегстве. О том, что она сейчас в ловушке на спутнике, слабая, почти угасшая. Он не сказал только о том, что между ними было чувство. Это было слишком личным.

Элиас слушал, не перебивая. Когда Платон закончил, старик долго молчал.

— Это… невероятно. Романтично и безумно. Вы оба рискуете всем. Конкордия охотится за сбежавшими эйдолонами почти так же яростно, как за преступниками. Их считают… испорченным имуществом. Опасно разумным!

— Вы можете помочь? — спросил Платон, в его  голосе звучала мольба.

— Могу попытаться. У меня есть лаборатория. Замаскированная. Там есть изолированная камера с чистыми энергетическими полями. Я мог бы настроить их на поддержание такой сущности. Но чтобы перевезти ее сюда, не повредив… это сложно. И опасно.

— Я сделаю всё, что нужно.

Элиас изучающе посмотрел на него.

— Хорошо. Вот что мы сделаем…

План был сложным и рискованным. Платон, с помощью Харона (которому Элиас пообещал щедро заплатить), должен был организовать «утилизацию» своего челнока. Только вместо утилизаторов на спутник прилетит замаскированное судно Элиаса. Они заберут весь челнок, не разбирая, и доставят его в скрытый ангар на кольцевой станции ученого. Там, в лаборатории, они попытаются «разбудить» Мию и перевести ее в специальную камеру.

На подготовку ушла неделя. Платон работал, жил в состоянии постоянного нервного напряжения. Наконец день настал. Он летел с Элиасом на его быстром, незаметном шаттле. Когда они вышли на орбиту спутника и подлетели к ущелью, Платон почувствовал, как холодеет внутри.

Челнок стоял на месте. Нетронутый. Казалось, всё было  хорошо.

Они причалили, перешли в челнок. Внутри было холодно и темно. Консоль молчала. Золотой свет не горел.

— Мия? — позвал Платон, бросаясь к панели управления. — Мия, это я! Я вернулся!

Никакого ответа. Только тихое гудение систем на резервном питании.

— Возможно, она ушла в слишком глубокий сон для экономии энергии, — предположил Элиас, подключая портативные сканеры к консоли. — Давай посмотрим…

Сканеры замигали. Элиас смотрел на экраны, и его лицо стало серьезным.

— Энергетический след есть. Очень слабый. Но… есть проблема. Недалеко от места посадки челнока я фиксирую следы другой энергетики. Совсем недавние. И не человеческие.

У Платона похолодела кровь.

— Конкордия?

— Или наемники, работающие на них. Они, должно быть, вышли на слабый энергетический след от ее ядра, когда она еще не полностью уснула. Они были здесь. Возможно, установили слежку!

— Но они же не забрали ее! Почему?

— Потому что они ждут, когда за ней придут. Чтобы выйти на большее. На сообщников. На нас.

Платон шумно сглотнул:

— Значит, это ловушка?

— Скорее всего. Но у нас есть преимущество: они не знают, что мы уже здесь и что мы знаем о ловушке. Мы должны действовать быстро. Я могу попытаться экранировать ее ядро и перенести на шаттл. Но если они почувствуют всплеск энергии при переносе…

— Делайте. Я прикрою Вас.

Платон схватил старый, но исправный импульсный карабин, который дал ему Элиас, и вышел в шлюз. Он присел за выступ скалы, сканируя местность. Пусто. Слишком пусто. Ветер над безвоздушной поверхностью не шелестел песком. Была только мертвая тишина.

Из челнока донеслось шипение оборудования Элиаса. Прошло несколько минут, каждая из которых казалась вечностью.

— Готово! — раздался голос ученого в шлеме. — Ядро извлечено и экранировано. Загружаемся и улетаем!

Платон бросился назад к шлюзу. И в этот момент с противоположного края ущелья взвились две тени. Не люди. Дроны-разведчики, быстрые и вооруженные.

— Беги! — крикнул Элиас, уже вскакивая на шаттл.

Платон выстрелил навскидку. Один дрон дернулся, заискрил, но не упал. Лучи бластеров прошили камень рядом с ним, расплавив базальт. Он нырнул в шлюз шаттла, едва успевая задраить его. Элиас уже сидел за штурвалом. Двигатели взревели, и шаттл рванул вверх, как выпущенная из пращи пуля.

На экранах появились отметки. Не только дроны. Большой, хорошо вооруженный корвет поднялся с обратной стороны спутника и взял курс на перехват.

— Это наемники, — скрипя зубами, проговорил Элиас, совершая резкие маневры, уворачиваясь от первых залпов. — Им нужен живой эйдолон. Или его ядро. Держись!

Шаттл петлял среди скал, используя рельеф, как укрытие. Но корвет был быстрее и имел хорошее вооружение. Один луч попал в корму, шаттл тряхнуло, загорелись тревожные табло.

— Сливаем балласт! Готовимся к прыжку! — кричал Элиас.

— Но мы в гравитационном поле! Скачок разорвет нас!

— Альтернатива у нас есть одна,  попасть в их трюм! Надеемся на авось!

Элиас ввел координаты,  не станции, а случайной точки в глубоком космосе и рванул рычаг прыжка. Пространство перед ними снова исказилось. Корвет дал залп, но снаряды прошли сквозь уже нестабильную точку их входа.

Шаттл влетел в подпространственный тоннель. На этот раз прыжок был мучительным. Корабль трещал по швам, будто его рвали на части. Свет погас, оставив только аварийную иллюминацию. Платона швыряло по кабине, он ударился головой о панель и на мгновение потерял сознание.

Очнулся он от тишины. Глухой, давящей тишины. Двигатели молчали. Системы жизнеобеспечения работали на минимуме. Шаттл дрейфовал в полной темноте.

— Элиас? — прошептал он.

— Я здесь, — отозвался старик. Он был жив, но в его голосе звучала боль. — Рука, кажется, сломана. Двигатели мертвы. Навигация мертва. Прыжок выбросил нас,  бог знает куда!

Платон подполз к нему, нашел аптечку, наложил шину. Потом посмотрел на контейнер, который Элиас держал на коленях. Это был небольшой, похожий на термос цилиндр из темного металла, с панелью индикаторов на боку.

— Она… там?

— Да. Энергия стабильна, но очень низка. Экранирование помогло. Наемники, думаю, не смогли отследить прыжок. Но мы в серьезном положении, сынок. У нас есть воздух на пару дней. Энергии ещё  меньше.

Платон взял цилиндр в руки. Он был теплым. Очень теплым. Как живое сердце.

— Мия, — прошептал он, прижимая контейнер к груди. — Мы с тобой. Мы вырвались. Теперь нужно найти способ выжить. Помоги мне. Дай знак.

Он ждал, вглядываясь в темноту, полную лишь мерцанием далеких звезд в разбитом иллюминаторе. И тогда, сквозь металл цилиндра, он почувствовал знакомую пульсацию. Слабую, но ритмичную. Бум-бум. Бум-бум. Как сердцебиение.

А на панели индикаторов загорелась крошечная, зеленая лампочка:
— «Стабильно».

Он улыбнулся сквозь боль и усталость. Они были вместе! Затерянные, возможно, обреченные. Но вместе. И пока они были вместе, была надежда. Он пережил космическую проказу. Он пережил бегство. Он пережил погоню. Он найдет способ пережить и это.

Он обнял цилиндр с ее сущностью и закрыл глаза, представляя ее лицо, ее золотые глаза, ее улыбку. Исцеление было позади. Теперь начиналось нечто новое. Путешествие. Поиск дома. Поиск новой гармонии для двоих изгнанников, чья любовь оказалась сильнее болезней, законов и самой смерти.

Они теперь должны выжить обязательно...
Обязаны выжить!