Огород с богомыслием

Этот сборник богословских эссе задуман был мною уже несколько лет назад, однако, частью от лени, частью от необходимости доработать, выносить мысли, приступил к изложению только в октябре 2025 года.

 * * *
1. Николай Палыч человеком был основательным. И хотя ни садоводом, ни огородником он себя не ощущал, но владея большим огородом, а также садом, относился к обязанностям земледельца ответственно. Через "не хочу", скрепя сердце, выходил он жарким июньским днём с тяпкой на картошку побить сорняк, а потом и окучить. Часто делать это приходилось в самом прямом сермяжном смысле библейского выражения "в поте лица своего", отчего он принуждён был обматывать лоб платком, самым простым белым хлопчатобумажным платком, чтобы пот не заливал глаза, а сверху помимо этого надевать большую соломенную шляпу, ветхую, местами начавшую рассыпаться, - слабую, но единственную защиту от беспощадных солнечных лучей. И хотя склада он был отнюдь не земледельческого и не гуманитарного, а скорее технического и рукодельного, в богословских науках тоже понимал и даже имел вкус, отчего всякий раз, выходя в такой экипировке на картошку, неизменно вспоминал древнейший сюжет про добычу хлеба в поте лица. По этой причине с первых же ударов тяпкой мысли его сами собой укладывались в русло богомыслия.
"Вот ведь сорняки, будь они не ладны, - думал Николай Палыч, в сердцах негодуя на предмет своего беспокойства, - до чего вредное создание, как ты их не уничтожай, всё им нипочём, прут себе и прут, никакого ущерба. Сколько ни бейся, ни старайся, всё равно никогда их не уничтожишь, даже меньше их количество не сделаешь. Вот если бы помидоры так росли - ты их рубишь под корень, а они растут пуще прежнего. Так ведь нет! Не бывает так почему-то. И бросить бороться с сорняками нельзя - неделя, другая, и всё, зарастёт огород, будет царство бурьяна, картошку средь него и не разыщешь. А самое главное, она не вырастет. Все труды пойдут насмарку. Поэтому хошь не хошь, а тяпай. Вот так же и с грехами: сколько с ними не борись, а они всё прут и прут, и никак меньше их не становится. А и не бороться нельзя - иначе быстро затянут они человека. Стало быть, такое нам определение: в поте лица есть хлеб свой, терпеть произращаемые нам землёй "терния и волчцы", а также всю жизнь бороться со своими грехами. И только так можно получить хоть какие-нибудь плоды."
Так или примерно так думал Николай Палыч, заканчивая второй картофельный рядок. "Ого, глядишь, так, за раздумьями дело-то спорится!" - повеселел он, увидя как незаметно для себя самого продвинулся.

2. Он решил передохнуть пару минут, опершись на тяпку-трудягу. «Хоть бы ветерок набежал, было бы полегче. На небе – ни облачка!» - подумал он, но чтобы не задерживаться в этих мыслях, он вернулся к прежним размышлениям, незаметно для себя приступив к третьему рядку. «Как грехи бывают разные, поверхностные и глубокие, лёгкие и тяжкие, так и сорняки. Взять к примеру свекольник. Неглубоко сидит, дёргается легко, можно и не дёргать, а подсечёшь его под корень, он уж и не растёт больше. Зато много его, больше всех на огороде, всходит сплошным ковром. Так и грехи есть такие: лёгкие, почти невесомые, но очень часто повторяемые. Пустословие, например. Сплошным ковром. Но и пресечь эти грешки по сравнению с другими не так уж трудно: просто рот на замок, всего и делов. А вот другой пример, противоположный. Осот. Не такой уж он колючий, но с корнем его ни за что не выдерешь. Обязательно корешок где-то в глубине оборвётся, и оставшийся кончик снова прорастёт. Кстати!» - И подумав об этом, Николай Палыч даже чуть воодушевился. – «А ведь его раньше больше было! Я ведь помню, сколько его было на этой же земле лет пятнадцать назад! Очень часто рос! И часто семейными кучками. И я помню, как я отчаивался, видя его в этаком количестве. Ведь беда не столько в том, что его много, а в том наиболее, что он неискореним. Но всё равно неизменно сражался я с ним, где срубая под корень, а где и не ленясь нагибаясь и выдёргивая с верхней частью корневища. И вот, труды через много лет дали какой-никакой результат: осота стало совсем мало. Есть, конечно, но не так. Редко-редко теперь прорастает на поле между рядками. И это тоже замечательный образ! Есть такие глубоко укоренившиеся грехи и при том многочисленные, с которыми бороться… в общем, глядя на них, приходишь в отчаяние. Руки опускаются. Но если взяться, да не лениться, да не отступать на протяжении многих лет, долгих лет, вполне реально побороть хотя бы частично. А это хороший результат бесспорно. Ну, какие, например, это грехи? Ну, не знаю… Может быть, привычка курения. Попробуй искорени. Долго приходится отвыкать. Долго и трудно. А ещё осот колюч, не всегда, правда, уколет, когда потянешь его из земли, но бывает ощутимо так кольнёт. Так и грех курения, начнёшь с ним бороться, он поперву особенно с болью, с досадой поддаётся. Нет-нет, да и кольнёт острым желанием закурить. Страсть, говорят, как курильщикам курить хочется в первые дни, хоть на стенку лезь.» Сам Николай Палыч никогда в жизни не курил, даже ни одной затяжки за всю жизнь не сделал, но представление об этом распространённом пороке имел, как и все – курящие и некурящие. А не курил он потому, что всё своё детство он провёл в табачном дыму. Отец у него был заядлый курильщик, выкуривал обычно по две пачки «Примы» в день. Летом ещё ничего, он на балкон выходил покурить, а зимой то на кухне накурит, то в туалете. Бывало, в туалет зайдёшь, а там дым коромыслом, хоть топор вешай… Вот, с самого детства и возникло у Николая Палыча отвращение к курению.
Чёрный овод нагловатой наружности и средней упитанности сел на плечо Николаю Палычу, исподволь обнаруживая хищные намерения. Николай Палыч возмущённо смахнул его. «Ишь ты! Уселся!» Но овод не думал сдаваться. Описав круг вокруг Николая Палыча с уверенным жужжанием, он сел на сей раз ему на колено, прикрытое старыми измазанными джинсами. Но прокусывать плотную ткань не спешил, явно понимая, что джинсы ему будут не по зубам. Николай Палыч замер, перехватил тяпку в левую руку, а правую медленно завёл над оводом. Овод тоже замер, ожидая, что будет дальше. Николай Палыч очень медленно, терпеливо стал сближать ладонь с коленкой и, когда до овода оставалось недалеко, резко ударил. Овод едва только успел оторваться от колена, но всё-таки реакция его подвела, и он упал оглушённый на землю рядом с пыльным сапогом огородника.
«Вот так вот! А ты не наглей! Я ж тебя по добру по здорову прогонял. Не захотел». Николай Палыч вновь принялся работать тяпкой. Надоедливое насекомое не смогло выбить его из принятого хода мысли, и он вернулся к прежним размышлениям. «Или вот взять повитель эту, она же вьюнок полевой, тоже такой себе зловредный сорняк, трудно-искоренимый. Берётся он руками легко, стебельки длинные, тонкие, гладкие, даже приятные в руках, но рвутся у самой земли так, что все корни внутри остаются и тоже довольно глубоко. Кстати, повители тоже мало стало», - Николай Палыч приостановился в своей работе, выпрямился, оглянулся вокруг себя и ещё раз, более уверенно подтвердил: «Да, гораздо меньше стало». Он вспомнил, как однажды летом в гости приехала его мать. В тот год он, посадив картошку, почему-то долго не проявлял интереса к огороду, и когда мать, заглянув туда через калитку, пришла в ужас от вида зарослей выше колена, он понял, что огород он упустил, но с того же дня бросился спасать картошку. Мать тоже взялась помогать, и он помнил, как она, вернувшись с огорода усталая и взмокшая, с горечью сказала: «Это что-ж такое-то! Тянешь, тянешь её за волоса, а ей конца-краю нет!» Так густо росла повитель своими тонкими стебельками, словно волосы из земли, с охватом затейливо опутывая всё вокруг себя и иногда выбрасывая бледно-розовые цветочки. На Урале, откуда приехала родительница, повители на огородах нет, и потому ей особенно это было в диковинку. В тот раз они кое-как справились только к 31-му числу июля, когда картошка была уже упущена. Её чахлые вытянувшиеся бледно-зелёные стебли, кое-как державшиеся прямо только в плотном строю сорняков, теперь безжизненно лежали на истерзанной прополкой земле. И конечно, в сентябре урожая дать они уже не смогли…
«Да, теперь повители точно стало намного меньше», - ещё раз подумал Николай Палыч. «Уже даже не в каждом рядку встречается. А сколько было трудов, сколько было пота, и моего, и маминого! Страшно вспомнить. Но похоже, не напрасно. Мы её таки победили».

3. Меж тем, солнце поднялось уже совсем высоко, и наступила духота. Николай Палыч почувствовал, как мысли его стали вязкими, как кровь в жилах, когда он последний раз сдавал кровь на анализ. Старая медсестра тогда сказала ему, что у него очень густая кровь, очень трудно набирается в шприц. Почему-то сейчас Николай Палыч вспомнил об этом. Наверное, мысли стали вязкими от того, что вязкая кровь плохо снабжает мозг. Желание думать о чём-либо пропало, и он сказал себе: «Сейчас добиваю рядок, и надо пойти передохнуть».
Наконец, рядок был закончен, И Николай Палыч, устало переступая, двинулся на выход с огорода. Там, за калиткой стояла на опорах небольшая цистерна, куда с крыши дома стекала дождевая вода. Приставив к углу дома чуть дрожащей рукой тяпку, он с трудом стянул с себя прилипшую рубаху. Она была с длинным рукавом, кипельно-белая. Такие обычно надевают под галстук на торжественные случаи. А Николай Палыч надел её на работу в огороде. Всё по той же причине – ради защиты от солнца. Как он сказал жене, с удивлением увидевшей его в ней: «Я на работу – как на праздник!..»
Вода в цистерне была тёплой, потому что нагрелась на солнце за предыдущие дни, но всё равно Николай Палыч с удовольствием несколько раз омыл ею лицо, отфыркиваясь, руки по локоть, затем подставил всю голову под струю из крана, наслаждаясь. Потом, когда он разогнётся, струйки воды потекут на штаны, но это пусть… Главное, что сейчас ему хорошо.
Рядом висело старенькое полотенце, повешенное заботливыми руками жены, он вытерся и, прихватив рубаху, направился к скамейке в тени у дома. Присев и почувствовав облегчение, он с удовольствием для себя осознал, что мысли сами собою возвращаются к тому же предмету.
«Важный вопрос: вправе ли я в таком ключе рассуждать и проводить подобные аналогии? Не заведут ли они меня куда-нибудь не туда?.. Есть ли в Писании примеры такого подхода? Да как будто есть! У Господа Иисуса Христа столько примеров взято из земледелия! Одна притча о сеятеле и семени, брошенном туда и сюда, чего стоит! А о плевелах, всеянных врагом рода человеческого, и о жатве, о том, что и пшеницу, и плевелы нужно сохранить до времени. Плевелы-то – это как раз сорняки и есть», - сидя на скамейке и слегка понурившись, размышлял Николай Палыч. Ещё он вспомнил, как в одной из лекций профессор Алексей Ильич, на которого он подсел последнее время, говорил, что законы земной жизни суть отражение законов духовных, законов горнего мира, в котором царствует единый Законодатель. Если так, то аналогии вполне правомерны.
Почувствовав себя немного отдохнувшим и обсохшим, Николай Палыч поднялся со скамейки и пошёл в дом. Там в холодильнике его ждал ядрёный квас, который так хорошо умела делать жена.

4. Солнце было почти в зените, когда Николай Палыч вновь вышел на поле, исполнившись намерения поработать на картошке ещё хоть немного до обеда. Он чувствовал себя гораздо бодрее, чем когда уходил, и поэтому сразу взял с места в карьер.
Кустики картошки были ещё совсем небольшими, и сорняки местами сплошь, местами с разрывами заполняли невысокой порослью все промежутки между ними. Глядя на молодую картошку, Николай Палыч думал, что-то вырастет из неё. Сейчас вовсе и не скажешь. Бывают годы, когда положишь труда на огороде, как обычно, не мало, а вырастет – пшик! – так себе… От чего это бывает, никогда с полной уверенностью сказать нельзя. Погода, что ли, как-то неблагополучно складывается… Кто-ж знает? И так ещё бывает: бросаешь при посадке картошку в лунки вроде бы одинаковую, а из одной картошки много бывает молодых клубней нарастёт, а из другой – на вид здоровой, ничем не больной – ничего. Странно. Сколько раз бывало, - вспоминал Николай Палыч, - когда по осени копаешь картошку, выкопаешь такую бесплодную картофелину, на вид она целая, крепкая, даже твёрдая – и ничего на ней нет! Ни ростка, ни ботвинки. Удивительно просто. Пролежала только зря всё лето в земле, с мая по сентябрь. Так бывает и среди людей. Живёт человек, здоровый, крепкий, образование получил бесплатно от государства среднее и высшее, семью заводить не хочет, детей не хочет, вообще никакую пользу приносить людям интереса не испытывает, живёт чисто для себя, ни для кого больше.
«То ли дело иная картофелина. Даст шесть-семь приплода, да крупнее себя, не считая мелочи, а сама сгниёт, почти уж ничего не останется от неё. Вскроешь гнездо, а там уже только молодая картошка. Как раз об этом и сказано в евангелии от Иоанна: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесет много плода. Вот и выходит, что не только у пшеницы так бывает, но и у картошки тоже.»
Задержавшись на этой мысли, Николай Палыч даже приостановился в работе, но почувствовав, как солнце вновь стало пригревать его, и желая успеть сделать ещё хоть пару рядков, он продолжил усердно подсекать свекольник.

5. Мысль о бесплодной картошке не отпускала его. В связи с ней ему вспомнился один знаменательный случай из его далёкой юности. Это было давно, в прошлом тысячелетии, в пору его послушничества в одном из уральских монастырей. Их старинный городишко, в котором стоял монастырь, посетил епископ Василий (Родзянко), бывший о ту пору уже на покое. На минуточку – не кто-нибудь, а внук председателя Думы в период Временного правительства. Вырос и пришёл в Церковь он в эмиграции, стал иерархом зарубежной Церкви и вот теперь на излёте жизни захотел побывать на исторической Родине. Посетил и тот городок. Когда служил в монастырском храме, поразил всех не только своей простотой и незлобием, но наиболее всего необыкновенною бедностью своего архиерейского облачения. Оно было сшито из той же вафельной материи, из какой шьют обычно простенькие полотенца. По клеткам её вышиты были крестиком бедные узоры и кресты. После службы и трапезы владыка Василий в сопровождении братии вышел из монастыря, чтобы обозреть достопримечательности исторического городского кремля. Вот там-то, на краю высокого скалистого утёса, возвышавшегося над берегом большой уральской реки Туры, ему, обозревающему окрестности, кем-то из братии был задан вопрос: «Владыка, скажите что-нибудь нам в назидание». Епископ Василий лукаво прищурился и, чуть улыбнувшись, произнёс: «Не будьте как стружка». Все с недоумением посмотрели на него. Тогда он пояснил, что стружка закручивается вокруг самой себя, точнее вокруг некоего центра внутри себя, представляющего собой дырку, т.е. пустоту. Вот, дескать, не замыкайтесь на себе.
«Мне тогда этот совет не очень понравился, какой-то он не монашеский совсем, - вспоминал Николай Палыч. - Но запомнить его я запомнил, это факт. Иначе бы я его сейчас не вспомнил… Поди-ж ты, стружка… Ну, так себе, неплохой образ. Или как это у классических философов – «вещь в себе». Или это немного не о том у философов? Сейчас навскидку и не соображу. У кого же это?.. У Гегеля? У Канта? У меня, похоже, опять мозги плавиться начинают. Пора заканчивать и на обед.»

6. Как долго не продолжался бы послеобеденный отдых, но и он подошёл к концу, и Николай Палыч с ощущением приговорённого на галерах вышел в сад, чтобы вновь повязать просоленный платок себе на лоб. Он моментально высох на солнце, пока Николай Палыч обедал, хотя пропитался потом настолько, что не мог уже сдерживать его. Когда Николай Палыч уходил на обед, на кончике его носа уже повисла первая капля. Итак, повязав платок и нахлобучив поверх шляпу, он продолжал мысленно сравнивать себя с рабами, приговорёнными к тяжким работам на галерах. В эпоху, когда морские суда двигались только силой ветра или мускульной силой гребцов, галеры снабжены были по бортам рядами вёсел, а на гребной палубе соответственно стояли ряды скамей. Каждое весло приводилось в движение двумя-тремя гребцами, прикованными к месту цепями.
«Нет, пожалуй, не стоит сравнивать мою работу с их изнурительным трудом. Они и в зной, и в жестокий ветер принуждены были грести и при том в чётко заданном ритме. Не приведи Господь! Моя работа по сравнению с ними – просто отдых на природе!» – Николай Палыч, приободрившись, взял тяпку, проверил остроту лезвия пальцем и, решив, что сойдёт, вышел на картофельное поле.
Тяпку он не напрасно проверил: постоянно работая по земле, в какой попадались и камушки, она неизменно затуплялась, что, понятное дело, сказывалось на эффективности подсекания сорняков. Поэтому в период такой работы на огороде Николай Палыч обязательно подтачивал тяпку хотя бы раз в день на наждаке. Сейчас земля была более-менее мягкая, недавно прошли дожди, поэтому работать было относительно сносно.
«Хоть бы успеть закончить с сорняками поскорее и приступить к окучке, пока земля ещё влажная внутри. Когда пересохнет, замаешься окучивать, - озабоченно думал Николай Палыч. – Загреби её, землю, когда она затвердеет как бетон. А такое бывает и не редко. И в духовной жизни ведь так же: когда борешься со своими греховными страстями, хорошо бы, чтобы сердце было помягче. Уж не говорю, чтобы оно способно было к плачу над грехами, - где уж там плакать, когда я плакал-то в последний раз, - но хотя бы не такое каменносердечие, какое по большей части бывает. И у меня, да и у всех по большому счёту. Кстати, в притче о сеятеле разный вид почвы тоже символизирует разное состояние сердца. Одно семя упало на дороге, а там земля утрамбована ногами, твёрдая, вряд ли что прорастёт, другое упало вовсе в камни, где земли почти не было, солнце и там всё посушило, третье упало в бурьян, и сорняки всё заглушили, и только четвёртое упало в более-менее чистую почву, возделанную. Это, конечно, так описывается разное состояние сердца. Короче говоря, чтобы семя божественной благодати проросло, земля сердца должна быть умягчена. Чем? Сожалением о содеянных безобразиях, слезами, надеждой на прощение, милостью к людям. Чем оно ещё умягчается? Вот этим. Как и картошке нужен не бетон для нормального роста, а умягчённая, взрыхлённая, увлажнённая земля. Да ещё окучить её, да окучить горкой повыше такой рыхлой землёй, не комковатой, она, картошка-то, спасибо скажет.»

7. Солнце давно достигло зенита, и наступила самая жаркая пора дня. На небе по-прежнему не было ни облачка. А если не было облаков, не набегал и ветер. Николай Палыч, интересовавшийся, помимо прочего, воздухоплаванием, знал это. Дело в том, что ветерок в такую погоду набегает на самом деле не со стороны, а… сверху. На краях облаков возникают нисходящие потоки, которые ударяясь о землю, переламываются вбок и идут вдоль поверхности земли, а нам кажется, что ветер дует из стороны в сторону, и мы недоумеваем, почему это ветерок то с одной стороны подул, то с другой. Но это когда облака.
А сейчас стояло полное безветрие. Странным образом Николай Палыч чувствовал себя вполне терпимо, как будто наступила некая акклиматизация. Солнце всё так же припекало и даже сильнее, чем утром, но он словно стал менее чувствителен к нему. Это порадовало его. Но надолго ли это? «Надо воспользоваться этим и поработать, пока работается», - подумал он. Ему вспомнилась притча о работниках в винограднике – как раз о работе на жаре.
«Какое же там слово было употреблено в церковно-славянском тексте? - задумался Николай Палыч. – Я, помню, ещё обратил на него внимание как на по-своему занимательное с лингвистической точки зрения… А, да! Работники, проработавшие весь день под палящим солнцем и получившие такую же плату, как и те, что поработали только часок вечером, возмутились, и выставили на вид, что они понесли «тяготу дне и вар». «Вар» - вполне понятный и сегодня общеславянский и русский корень. Да уж, сваришься тут!» - Николай Палыч невесело усмехнулся, продолжая, как заведённый, размеренно работать тяпкой.
Работать он любил неторопливо, даже вдумчиво, особенно замедляясь, когда тяпка приближалась к молодым ботвинам картошки, очень точно при этом выверяя замах, чтобы не задеть. Когда сорняк невозможно было подцепить лезвием тяпки, не повредив картошку, он не ленился нагнуться, чтобы рукой выдернуть его. Так, медленно, удар за ударом, наклон за наклоном, пространство между гнёздами картофеля вычищалось от сора.

8. Зацепившись за это слово, Николай Палыч наладился думать вновь над этой притчей. И раньше он не раз размышлял над ней, и вот опять. «Странно всё-таки. И работников, проработавших целый день на жаре, очень даже можно понять. Я вот представить себе не могу, нанял бы я к себе, допустим, работников. Ну, или там шабашников. Одни с утра бы целый день работали, а другие только к вечеру подкатили. И вот, сделали они работу, подходят ко мне за деньгами, а я бы одним дал сумму, и другим такую же сумму. Меня бы точно не поняли… Но, видно Господин виноградника благ и всех одинаково любит, - вздохнул Николай Палыч. – И тем, и другим не рубли какие-то, а целое Царство небесное! Вечную жизнь! А это тебе, мил человек, не хвост собачий. Более великой награды-то и не бывает. – Николай Палыч сосредоточенно шмыгнул носом. - Дело хозяйское, конечно… Но хоть что со мной делайте, всё равно как-то несправедливо. Один с самой юности Богу служит. Даже священником стал чуть не с двадцатилетнего возраста. Понёс тяготу молодых глупостей и зной плотских страстей, от того более жгучих, что шли вразрез с божьими заповедями, старался сильно не согрешать, хоть порой совсем тяжко приходилось, только лишь к вечеру жизни ощутив некоторое ослабление их. А другой всю жизнь пировал светло, не хуже того богача, знакомого Лазарю, гулял, влекомый туда и сюда порочными страстями, даже богохульствовал, и только на закате жизни остепенился, придя к Богу. И им обоим – одинаковое Царство! Не комильфо как-то…»
Рядок закончился. В конце каждого рядка Николай Палыч давал себе передохнуть пару минут, постоять, опершись на тяпку. Течение мысли тоже прервалось. Он тыльной стороной ладони, одетой в затёртую перчатку, провёл по бровям и убедился, что платок ещё держит.

9. Взглянув на безоблачное небо, он вновь задумался. «Но это ладно. Не моё дело. Раз такая Господня воля, значит, так тому и быть. Меня сейчас что-то другое беспокоит. В том, о чём я думал с самого утра, есть какой-то пробел, недосказанность, недорисованность. Во всей этой картине. Чего-то в ней не хватает.» - Незаметно для себя самого, он приступил к следующему рядку, привычно работая тяпкой.
«Да, чего-то не хватает. Так, проведём инвентаризацию основных понятий, фигурировавших с утра. Грехи, или лучше сказать, греховные страсти – это сорняки, это понятно. Так, зафиксировали. Сердце выступает в образе земли. Как выразился Фёдор Михайлович, здесь дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей… На земле же у нас борьба с сорняками происходит. Ну, или битва, если так хочется Фёдору Михайловичу. И порочные страсти произрастают как раз в сердце. Всё сходится. Так, не отвлекаемся! Что ещё? Ещё были семена, символизирующие собою слово Божие или благодатные дары. Хорошо. И чего же не хватает? Вот про картошку я «всю дорогу» думал, она что символизирует? Ё-моё!» - вдруг осенило Николая Палыча, да так, что он даже остановился, выпрямился и изумлённо посмотрел вдаль. – «Ну, конечно же! Картошка, да и все вообще культурные растения, с таким трудом выращиваемые и требующие постоянного ухода – это добродетели! И как они приносят такие нужные человеку плоды, необходимые для жизни, так и добродетели, то есть умения поступать по-доброму, по-Божьему, тоже приносят духовные плоды, дающие в результате вечную жизнь. И для того, чтобы их вырастить, нужно потрудиться, много потрудиться, и то нет никакой гарантии, что будет хороший урожай, много плодов. Над сорняками же трудиться не надо, они сами растут. Как и грехи. Сами лезут, проклятые. С ними борешься, борешься, а они всё лезут и лезут. Так, так… И ведь и впрямь, не зря Господь Иисус всё время от земледелия примеры брал, зарыто в нём много законов духовных, имеющий очи да увидит!»
Николай Палыч совсем раздухарился, отважно махал тяпкой, словно и не было никакой усталости. Её и на самом деле не было. Или вернее так: она была уже, куда ж без неё, после стольких-то рядков, но она была как-то не в тягость пока.
«И вот ещё что: подобно тому, как и сорняки и картошка растут вместе, бок о бок до поры, до времени, пороки и добродетели в сердце тоже сосуществуют вместе. Сосуществуют и борются. Кто кого. Сорняки вот тоже норовят заглушить картошку. И если ей не помочь, таки заглушат. А вот если поддержать, взрыхлить да окучить, тогда уж если даже вырастут сорняки тут и там, они уже не страшны картошке. То есть если человек добродетельный, святой, то если у него случатся редко-редко грехи, то это уже не так опасно, добродетель смирения и добродетель покаяния сведут их значение на нет. Вот ведь что! - Николай Палыч торжествовал, сделав такое открытие. Даже и работать как будто стало полегче. – А бывает совсем чистая земля, совсем без сорняков. Не, у меня не бывает такого, где уж там, но в принципе наблюдать приходилось. Значит, и сердце может быть в принципе чистым от пороков. Может, факт».
«Теперь понятнее становится, зачем Бог попускает грехи. Иными словами, - зачем создал сорняки. Я ведь помню, как я всегда недоумевал и возмущался: вот зачем Бог создал сорняки?! Чтобы жизнь человеку праздником не казалась? Чтобы лечь костьми на огороде?! Или как в одном отечественном мультике про русских богатырей Алёша Попович спросил ведуна, зачем, дескать, комары нужны. «Зачем-нибудь и они нужны», - ответил тот. А вот что я вам скажу, други, - подумал торжественно Николай Палыч, - если б не было сорняков, ни за что бы я на поле не вышел! Расти себе картошка сама как знаешь! У меня другие дела есть поинтереснее. А так вынужден. И через то, что я землю протяпал да сор выдернул с корнем, я почву взрыхлил, дал дышать картошке. Как говорят ботаники, рыхление почвы – сухой полив. То есть, рыхление не менее необходимо культурному растению, чем вода. И переносясь вновь в духовную сферу, борьба с греховными наклонностями необходима именно для роста добродетелей! Иначе они и не растут! Вот ведь что!»
Николай Палыч вновь остановился, переводя дух. Лицо его светилось радостью – так, как будто он не на земле горбатился, а занимался самым что ни на есть приятным делом.

10. «Вот, значит, как оно получается, - продолжил он свою мысль. – Сорняки не такое уж зловредное создание, как мне представлялось всегда. Да и не может оно быть зловредным, созданное Богом. Бог не творит ничего ни злого, ни вредного. Итак, что можно констатировать: Он создал растения, называемые нами сорняками, снабдил их разными свойствами, в особенности – живучестью и неприхотливостью, стойкими к засухе и физическим повреждениям, подчас очень сильным повреждениями, для многих других растений фатальным. С одною целью: чтобы они цепко держались за окультуриваемую почву, соседствовали с растениями, приносящими человеку прямую пользу, тогда как сами они приносят пользу косвенную… Вот оно как, - Николай Палыч в который уже раз остановился и поскрёб озадаченно подбородок. – Ну, а что… А кстати! Не только косвенную пользу они приносят, а очень даже прямую. Свекольник – лакомство для коровы. Он и получил-то своё название потому, что корешок у него тёмно-розовый, почти красный. Помню, - усмехнулся про себя Николай Палыч, - предложил жене попробовать его на вкус, может, он и на вкус как свёкла. Не зря же его корова любит.» Жена его тоже всегда в прополке огорода участвовала и даже больше его, набирала свекольника целую тачку и везла корове, та его только так уписывает! Вот он ей и предложил, попробуй, дескать. Она попробовала, но ничего определённого сказать не смогла. Ну, понятное дело, у коровы другой вкус. – «И повитель, и осот тоже ест охотно. А молочай как любит! Пока весь молочай не съест, ни к чему другому не прикасается. Вот тебе и зловредные сорняки! Ничего подобного. Ещё как полезные. М-да… Стало быть, и грехи человеческие Господь терпит не просто так. Есть от них определённая польза. Как это у митрополита Филарета в «Катехизисе» сказано в определении промысла Божия, дай Бог памяти… Как-то так, кажется: «всякому добру вспомоществует, а возникающее через удаление от добра зло пресекает или исправляет и обращает к добрым последствиям». Зло обращает к добрым последствиям! А ещё у апостола есть такое рассуждение: всех заключил Бог в непослушание, чтобы помиловать. Это, кажется, о том же. Так или иначе, совершенно точно одно: нам определено жить с грехами. Они некоторым образом должны способствовать нашему духовному росту. Парадокс, но похоже, что так.»
Николай Палыч дошёл до конца очередного рядка и вновь, как и прежде, опёрся на тяпку, чтоб передохнуть. «Как бы мне на зайти в моих умствованиях куда-нибудь не туда. Но факт остаётся фактом, и притом фактом неоспоримым: Бог определил человеку жить в борьбе с грехами. Значит, таков Его замысел о человеке. Так надо».
По носу побежала предательская струйка пота. Платок сказал: я всё! больше не справляюсь. «Ну, и ладно. И как раз я уже отдыхать хотел пойти, устал. Поработал. Да и пить хочется. Однако, кусок сегодня изрядный сделал! Даже не думал, что так к середине дня продвинусь. А когда начинал, страшно смотреть было на непочатый край. Глаза боятся, а руки делают!» - усталый, но довольный Николай Палыч вразвалочку медленно двинулся с огорода. Он знал, что тяпать осталось ещё много, больше чем протяпано, но это ничего, если так пойдёт, всё сделается.

11. День близился к вечеру. Над западным горизонтом появился фронт облаков, и потянул слабый ветер. «Вот! Когда уже не очень надо», - сварливо подумал Николай Палыч, вышедший ещё немного поработать. За день он, конечно, заметно устал, но силы ещё были, и он решил взять тяпку в руки хотя бы на часок. Она к этому времени затупилась, и прежде чем выйти на огород, он зашёл в мастерскую, где у него был наждак. Дело двух минут, и тяпка вновь острая.
Первые же удары показали, что мышцы рук, спины и шеи устали за день. Они отозвались неприятной ломотой. Побаливали натёртые ладони. И что толку от острой тяпки, если удар уже не тот? Он пожалел, что вышел ещё на работу, надо было, наверное, отдыхать остаток дня. «Ну, теперь уж… Вышел, так хоть рядок протяпаю. Что ж мне, пустым возвращаться назад… А это, кажется, строчка из Высоцкого, из одной из его песен».
Но думать об этом не хотелось, хотелось вернуться к прежним мыслям, занимавшим его весь истекший день. Он помнил, как один раз мелькнула перед ним интересная мысль, но он тогда не ухватился за неё, отвлёкся на другое, она только махнула перед ним хвостиком и убежала. И сейчас ему хотелось её поймать.
«Что же это за мысль была?.. Что-то такое, когда я размышлял про корневища сорняков… Ах, да! Конечно! То, что корни многих сорняков не вырываются, как ни старайся, целиком из земли, а частично, иногда полностью остаются в земле, уходя в глубь неизвестно насколько, приводит огородников в отчаяние. Ещё бы тут не огорчаться! Ведь оставшийся в земле корень – гарантия того, что удалённый казалось бы сорняк вновь прорастёт. И он таки действительно вскоре вырастает вновь. Долго ждать не заставит. Что потребует новой прополки. Однако! Во-первых, как правило такой вновь выросший сорняк чуть слабее бывшего перед ним, ниже, мельче и не претендует уже заглушить подросшее за это время культурное растение. Он думает теперь, как бы ему самому выжить. Как говорится, не до жиру, быть бы живу. Особенно поразительно в таких случаях поступает репейник: срубленный у корня, он вскоре вновь пускает веточки и, не дожидаясь прежнего высокого роста, достигнув лишь небольшой высоты, спешит образовать на них молодые серые репьи, а срубленный ещё раз, образует их на малюсеньких веточках уже у самой земли. Спешит хотя бы так дать свои сорные семена. Получается так, что корни корнями, а ущерб, нанесённый растениям, накапливаясь, всё равно сказывается и весьма ощутимо. Так и с грехами. Как бы глубоко они не коренились в сердце, если с ними неотступно бороться, подсекать их игнорированием греховных поползновений, молитвой и постом, они слабеют, мельчают, редеют и не донимают уже так раба божьего, как прежде. А главное – нехотя дают место добродетелям.»
Николай Палыч, придя к этой мысли, удовлетворённо хмыкнул, осознав, что всё сходится. Всё так и есть.
«Есть здесь один досадный момент. Но тут уж ничего не поделаешь. Се ля ви, как говорится. Как кончики корней сорняков, что бы ты ни делал, всегда остаются в глубине земли, так и греховные страсти, как бы ты с ними не боролся, продолжают гнездиться в сердце, даже самом очищенном от страстей.». Николай Палыч вспомнил, как он давным-давно, ещё в бытность свою в монастыре, вычитал эту мысль у святых подвижников древности, констатировавших неизбывную необходимость борьбы со страстями до самой смерти. Никогда нельзя успокаиваться. Думать, что всё, сердце чисто, и никогда уже не выскочит из него никакая дурная страсть. Это самообман! Главы змиев продолжают гнездиться в сердце. «Но это мы уже поняли, - подумал Николай Палыч, - когда пришли к мысли, что Богу угодно, чтобы люди жили в борьбе с грехами. Покой нам только снится».
Мышцы тем временем разогрелись, и его не так уже ломило. За раздумьями он и не заметил, как сделал не один, а уже два рядка. Наконец, остановившись и с трудом разогнувшись, он посмотрел назад, на сделанную работу, потом вперёд, сколько ещё осталось, и с изумлением обнаружил, что сделана почти половина. «Вот это да! Да если так, ещё день-два, и я покончу с этим! Отрадно! Очень отрадно! Наконец-то будут развязаны руки для моего самого интересного дела, а оно меня заждалось.» Николай Палыч повёл плечами, расправляя их, и вздохнув, двинулся с огорода, решив на сей раз, что теперь всё, на сегодня хватит.
Мысли его отяжелели, как и всё тело. От былой игривости их не осталось и следа. Однако, они всё ещё текли медленным ручейком: «Лучше всего бороться с сорняками, пока они ещё маленькие. Не запускать так, как у меня бывало. Да и сейчас ещё местами бывает. Страшно представить. Запустишь – и пиши пропало. Как это было сказано в одной библейской песне, спетой на реках Вавилонских: «блажен, иже имет и разбиет младенцы твоя о камень». Именно младенцев надо, пока они ещё маленькие. И сорняки надо сразу выпалывать, пока они не успели вырасти в монстров, не натворили бед. И грехи желательно сразу пресекать, пока они не превратились в укоренившуюся страсть.»
Николай Палыч взглянул на небо. Солнце было ещё высоко, но уже заметно сблизилось с западным горизонтом, над которым ещё больше сгустился облачный слой, грозя перерасти в грозовой фронт. «Кажется дело движется к дождю. Это хорошо. Надо. Окучивать будет полегче», - подумалось ему, когда он уже входил в дом. Многострадальный платок был повешен сушиться на проволоке в саду, многотрудная тяпка встала на отдых на углу дома, как и прежде, соломенная шляпа, иссушённая до хруста солнечными лучами, нашла себе покой на широком подоконнике. И Николаю Палычу хотелось отдыха. До ночи было ещё далеко, но ему хотелось прилечь и, если получится, вздремнуть. Он не стал противиться этому своему желанию и прилёг. Глаза сами собой прикрылись. Руки, ноги, да и всё тело в приятной истоме замерли в недвижности, вкушая долгожданное отдохновение. Перед глазами стояли сплошным ковром молодые свекольники, совсем ещё подростки, свежими своими ярко-зелёными чуть бархатистыми листочками заполняя весь кругозор. Куда ни глянь, всюду были они, листочки свекольника, одинаковые и в то же время не совсем похожие друг на друга, каждый был чуточку сам по себе, один побольше, другой поменьше, но каждый стройно вливался в общее покрывало, наглухо закрывшее землю, расстелившееся неизвестно откуда и неизвестно куда… Больше, кажется, ничего не видел Николай Палыч, когда вконец задремал.