Голубь под куполом

       Январский мороз, ощетинясь, трещит.
       По белому полю воз горя спешит.
       Вдова молодая, закутавшись в шаль,
       Уставилась тупо в мелькавшую даль.
       Два малых воробышка рядом в санях,
       Да гроб деревянный, - сколочен на днях.
       Да чёрный татарин сидит впереди
       И старые раны в душе бередит.
       Вот всадник летит из ближайшего леса
       И треплет коня, словно старого беса.
       Коня повернул он с дороги в сугроб
       Спросил у татарина, чей это гроб.
       Вдова молодая, сердясь на помеху,
       Ему отвечала: «Володя поехал…»
       Возок тот печальный всё дальше летит,
       Как памятник, всадник без шапки стоит.

       В очередной раз, готовясь к уроку ИЗО, наткнулась на картину Перова «На погост». Она и раньше непонятно почему, беспокоила меня, но в этот раз особенно сильно: «Это же про меня… про нас…», - и вылилось в стих.

       Мне было лет девять, когда больной отец упокоился после болезни. В рабочем посёлке своего кладбища не было. Хоронили либо в соседнем большом селе, либо в городе.

       В город отца и повезли на родовое кладбище. Январь. Мороз. Но знакомый татарин согласился везти. Потому, что знаком был с отцом давно. Потому, что лошадка у него была башкирской породы и морозов не боялась. Да и сани были на все случаи жизни, хоть для свадьбы, хоть для похорон.

       Провожала отца вся округа, по пути останавливались в сёлах, где тоже были знакомые. Отец был знатным сапожником, учился у лучших мастеров Сибири и Уссурийска, когда отбывал ссылку.

       В послевоенное время, где бы ни работал, но всегда шил на заказ обувь. Очень модными тогда были хромовые мужские сапоги с набойками и женские венские туфли с наборным каблуком. Детскую обувь тоже шил.

       Поэтому не удивительно было, что отца на погост провожала вся округа. Но в город поехали мы одни. В городе нас ждали свои родственники и друзья.

       Отпевали отца в городском соборе. Народу собралось много. Мать молча плакала, а мы с сестрой стояли и смотрели на иконы и на расписной купол. Окружающих почему-то раздражало, что я не плачу, не причитаю. Некоторые пытались даже ущипнуть побольнее, чтобы я не просто плакала, а ревела в три ручья. Хорошо, что была зима и мы были одеты в ватные пальто.

       Мне было неинтересно смотреть на то, что лежало в гробу. Во-первых, я насмотрелась на это дома. А во-вторых, это не было отцом, каким я его знала. Мы с ним много времени провели вместе, когда ходили пешком либо к соседям бакенщикам, либо в город.

       И я смотрела на купол, где были цветные картинки. Это было красиво и хотелось разглядеть всё подробно. Кроме того, под куполом летал голубь. Сначала бесшумно кружился над нами, а когда к нему присоединился второй, появился шелест крыльев. Но рядом стояли сердитые люди и заставляли наклонять голову.

       Вдруг по толпе зашелестело: «Голуби… Белые… Откуда они здесь?» Я хотела сказать, что один давно здесь летал, но меня никто не слушал.

       Отпевание продолжилось, но я теперь точно знала, что отец где-то там, под куполом… или ещё выше…