17 мгновений весны

– Сюжет «17 мгновений весны» рассыпается при первом беспристрастном анализе Истории. Немцы, безотносительно разности взглядов, педантичны до анекдотизма в русском понимании. Все проверены до Адама, и невозможно дослужиться до низших чинов Рейха, даже если полковника Исаева проницательно внедрили в Германию ещё 20-х годов и у него аристократичный немецкий (Отто Фон Штирлиц), и без акцента – что тоже невозможно.

– Сценаристы и режиссёры всегда морщились от того, как устроен фильм Татьяны Лиозновой – и не только из зависти к его огромной популярности в СССР. Кадры реальной военной хроники, сдержанный голос Ефима Копеляна и точные даты со временем на экране – для иллюзии документалистики. В этом смысле чёрно-белая аналоговая плёнка гармонично венчает идею, и всякое цифровое раскрашивание фильма в наш век – акт банального варварства, да ещё с урезанным на три часа хронометражом (без комментариев).

– Большинство мемов-анекдотов о Штирлице и Мюллере, полагаю, шли от профессиональных историков и давно стали частью народного фольклора. Вывод на поверхности: это лучшее свидетельство популярности. Вывод менее очевидный: попасть под отрицательное обаяние легче, чем привыкли считать моралисты (как такое возможно? – возможно сплошь и рядом).

– Итак, достоверность истории Штирлица хромает на обе ноги, интрига «разоблачат – не разоблачат» тоже отсутствует (я ребёнком знал, что это советский фильм, и потому с полковником Исаевым всё будет хорошо даже после пальчиков на чемодане русской радистки и допроса в бетонной камере Гестапо). Что остаётся?

– А остаётся самое насущное для картины любого жанра. Вживаемость в роли, мастерство актёров без чрезмерной драматизации (соломинка для дурной игры) и негромкое произнесение части истин о человеческой природе – каждый умён в оправдании себя, войну лучше вести чужими руками и легко наставлять других в том, чему сам никоим образом не соответствуешь. Ещё одна истина – даже в феврале-марте 1945-го, когда исход войны ясен, ничто в Берлине не напоминает осаждённый лагерь, исключая периоды бомбёжек – работают кафе, рестораны, и философы на кухнях всё так же ведут диспуты «о судьбе нации». Война – инстинкт падшего человека и вместе с тем противоестественное состояние. Настолько, что большинство её не замечают.

– В конечном итоге, Вячеслав Тихонов, Олег Табаков, Леонид Броневой, Ростислав Плятт, Лев Дуров, Леонид Куравлёв, Евгений Кузнецов, Михаил Жарковский, Константин Желдин и ещё с десяток актёров мирового уровня играют не роли, а создают альтернативную Историю – настолько талантливо, что мало кого интересует её достоверность. Секрет навсегда уникальной атмосферности ещё и в том, что Татьяна Лиознова – не диктатор на съёмочной площадке, подобно Тарковскому или Михалкову. Она давала актёрам право на переосмысление ролей, от реплик до более тонких нюансов с психологизмами (взгляды, жесты, интонации, контексты). В итоге, Тихонов, Броневой, Табаков и Плятт превратили свои роли в реальные исторические образы. Гиммлер в кино более реален, чем в исторической хронике, Табакова благодарили потомки Шелленберга – достоверность (образа, а не событий) почти полная.

– Конечно, советский кинематограф прошёл колоссальный путь от создания агитки «Падение Берлина» до умных психологизмов «17 мгновений весны». Это стало возможным в 1973-м, в совсем ином времени и 28 лет спустя после победы. В фильме присутствует даже умная проповедь христианства, и образ пастора Шлага (Ростислав Плятт) – мой любимый, при всём роскошестве выбора. Он о том же, что неустанно повторял Бродский: дух – это человечность после любых унижений, и самое последнее из всех занятий – изображать из себя жертву, даже если случилось ей быть. Неизменно наслаждаясь эпизодами с католическим пастырем в диалогах со Штирлицем, я понимаю, что сейчас актёров уровня Тихонова и Плятта просто нет. И «вырастить» их в любом театральном – невозможно, это личностный путь и то, что беспомощно именуют «школой жизни».

– Вот так исчезают все претензии к достоверности и нестыковкам сюжета. «17 мгновений весны» продлил существование СССР в куда большей степени, чем экономические меры и сила государственного аппарата. Прямое подтверждение тезиса про «важнейшее из Искусств». Я дополню: всякое поражение идеологии начинается с бездарности в тех сферах, которые привычно презирают верующие исключительно в «сильного лидера», экономику и атомную бомбу.

– После этого мне совершенно неважно, что Штирлиц и Пастор мчат в Швейцарию на несуществующем в 1945-м Мерседесе и слушая по радио появившуюся на сцене шестью годами позднее Эдит Пиаф. «Эта певица переживёт своё время», пророчески произносит Штирлиц на ворчания пастора, не способного принять музыку, которая вскоре изменит вторую половину ХХ века. Чёрно-белый советский фильм тоже переживёт, и сегодня это такой эталон, что отснять римейк – невозможно. У российского кинематографа хватило ума не пытаться. Разве что раскрасить и оцифровать кадры, обнаружив полное непонимание соли тех времён.