Утро в бору

Хоть и кажется, что луна находиться недалеко от земли и ненароком может даже упасть на неё, не удержавшись на небе, особенно при своём затмении, но на самом деле боятся не стоит – луна далеко над землёй летает и совсем не думает на неё падать.
Висит она этаким тёмным тяжёлым камнем над головами несчастных обитателей земли и только дрожит в неспокойном небе.
Захарчук держал в руках отрывной календарь на нужной странице.
Чётко написано - триста восемьдесят четыре тысячи четыреста километров отделяет нас от нашего ночного фонаря.
А экватор на земле всего сорок тысяч семьдесят шесть километров.
Если разделить расстояние до луны на экватор, то получится девять с половиной раз.
Пешком и пробовать не нужно, чтобы туда ходить.
А до солнца?
Сто сорок девять миллионов километров и ещё шестьсот тысяч до самой его поверхности.
Ужас, а не расстояние.
Если разделить расстояние до солнца на земной экватор, то получится цифра, которую и сосчитать себе невозможно.
Ходи-не ходи до туда, а не дойдёшь.
А чего ходить?
Воздуха там нет, радиация неимоверная и протуберанцы невесть каких размеров выстреливают в разные стороны.
Прочитав листок Захарчук прищурившись смотрел на солнце.

- Ты рисовать умеешь? – Кузьмич выставил гуашь на стол.
- Нет – честно сознался Захарчук.
- И я не умею – Кузьмич перевернул принесённый противопожарный плакат белой стороной наверх - И как же мы картину нарисуем?
- Без людей будем рисовать. Природа будет и солнце.
- Директриса в школе гуашь старую дала – считай, что выбросила.

Творцы стояли над листом бумаги и думали.

Районный центр объявил населению подвластной ему территории о проведении в городском Доме Культуры выставки произведений местного творчества.
Слух от председателя посёлка добавил, что лучшие произведения денежно вознаградят.
И Кузьмич повёлся.
Захарчука Кузьмич приобщил к задуманному.

День был солнечный.
Денег не было.
Мужики голодали.
Есть хотелось.

Кузьмич отвинтил крышечку у очередной баночки и заглянул во внутрь.
- И белой гуаши почти нет, а голубая только по стенкам.
Захарчук мрачно стоял над листом бумаги – такую большую поверхность Кузьмичом было приказано замазать красками.
Кистей для замазывания не было.
Кузьмич подобрал у печки лучинку и вытянув ватку из порванного на кровати матраса обкрутил ею кончик будущего орудия творчества.
Захарчук вздохнул.
Кузьмич подсунул ему в руку сделанную им орудие покраски.
- Будем рисовать лето.
 – Сосны тут справа нарисовать нужно, бугорок за ними зелёненький и солнце над бугорком.
Кузьмич рисовать не умел, но прекрасно всё это видел перед своими глазами на этой чистой и непорочной обратной стороне противопожарного плаката.
- Сто сорок девять миллионов километров и ещё шестьсот тысяч до поверхности – напомнил Захарчук расстояние до солнца.
- Как у Шишкина получиться должно – приземлил Кузьмич Захарчука - Точно, как у Шишкина. «Утро в сосновом бору» называется. Только у нас будет ещё без упавшего дерева и медведи ещё не вышли из леса.
Захарчук макнул лучину в чёрную краску и повёл вертикально линию.
- Что это у тебя такое?
- Сосна.
- Это у тебя телеграфный столб получился, а не сосна.
- Я по нему сверху буду сосну рисовать.
Захарчук макнул ещё раз самодельную ватную кисточку в чёрную краску и провёл ещё одну полосу.
- Лес – понял Захарчука Кузьмич.

После трёх вертикальных столбов творцы решили сделать перекур.
Вышли на крыльцо.
Сосны шумели за забором.
Живописцы уставились на стволы сосен.
- Внизу шершавые, наверху оранжевые.
Захарчук кивнул головой и изучив внимательно натуру вернулся к чёрным столбам.
Обмахнул средний палец руки в коричневую краску, искатель сходства с действительностью затыкал им весь низ чёрных полос по недомыслию оставив таким образом свои многочисленные отпечатки на поверхности шедевра.
- Колоссально – определил Кузьмич – Это уже похоже на кору сосен. А теперь оранжевым.
Захарчук ватной палочкой покрасил оранжевым.
- Ветки им сделай чтобы как не столбы были.
Захарчук сделал ветки.
- Теперь зелёный бугор крась.
Зелёная краска в баночке оказалась высохшей.
Захарчук налил в баночку воду и обратным концом кисти размешал содержимое.
Краска на бумагу легла неровно – где густо, где водянисто.
Вышло несолидно.
- Надо исправит. Рельефно надо сделать чтобы разница бугра была, как задуманная.
Муха упала с потолка на бугор и пробежалась по шедевру.
- У тебя на ботинках какая подошва? – понял подсказку Кузьмич.
Захарчук постоял, подумал и согнув ногу показал Кузьмичу подошву ботинка.
- В ёлочку она у тебя. Подойдёт. Потопчи ногами зелёную краску где бугор.
Лист бумаги спустили на пол и Захарчук встал рельефной подошвой в ёлочку на проблемную зелень.
- Топчись.
Захарчук потоптался.
- Чуть в сторону.
Захарчук потоптался чуть в сторону.
- Осторожно сойди.
Захарчук осторожно сошёл.
Краски раздавились, пропечаталась подошва.
- Великолепно – согласился с напечатанном Кузьмич – На подошву совсем непохожа. Рисунок получился лесной.
Шедевр вернули на стол.
За зелёным рельефным бугром Захарчук нарисовал оранжевой краской дальние сосны.
Кузьмич залюбовался возникшим пейзажем.
Захарчук вытряс остатки белой краски на дальние сосны - краска шлёпнулась некрасивой кляксой.  Авангардист от живописи не растерялся – обратным концом чудодейственной кисточки он раскрутил эту кляксу протуберанцем по часовой стрелке – холодное позднее солнце замерцало в ветвях далёких сосен.
- Шедевр! – ахнул Кузьмич - Сверх гениально!
- Неужели денег за это дадут? – замер над шедевром Захарчук.
- Да мы в первых победителях там будем. В рамочку бы его только и под стекло.

Рамочки и стекла не было.

А двери клуба были открыты.
Кузьмич боком вошел в полутьму.
- Чего у нас концертов в клубе не бывает – пошел он наугад на заведующего.
Заведующий там в темноте вздрогнул, как преступник застигнутый на месте преступления.
- Ни тебе здесь праздников, ни кружков по интересам.
Что говорить дальше Кузьмич не знал, но заведующего нужно было во что было ни стало развернуть спиной к двери.
- Скучно живём при таком клубе.
Заведующий пошел разворачиваться.
- Хор бы организовать какой или кружок бальных танцев.
Заведующего передёрнуло.
- После обеда вот пришел, а до обеда клуб закрыт и что делать?
Заведующий клубом перекрутившись встал, как нужно.

Захарчук за спиной перекрутившегося худрука тихо вошел на цыпочках в зал, бесшумно снял со стены пожарный план эвакуации клуба на случай пожара и был с ним таков.
- Скучно живём – подытожил Кузьмич.
Заведующий грустно оглядел клуб, проверил наличие потолка над своей головой и уставился на доски пола.
- Не будет значит никаких кружков? – понял его молчание Кузьмич.
Заведующий дёрнул плечом.
- И стены в клубе какие-то мрачные – вслед за худруком оглядел полумрак и Кузьмич - Вот мы с Захарчуком живописью занялись. На районной выставке участвовать будем.  Можно было бы несколько наших живописных работ у нас купить и по стенам развесить для красоты.
Слова, что собрались было в горле у заведующего поперхнулись и ушли вглубь организма.
Кузьмич театрально вздохнул, театрально махнул рукой и вышел прочь из не нарядного клуба.

Прижимая к себе вожделенный план эвакуации клуба Захарчук летел на крыльях энтузиазма к оставленному ими шедевру.
На плане клуба, что он тащил в свой дом одинокой красной стрелкой был чётко указан путь к такой же одинокой и единственной двери входа-выхода на случай проблемного покидания горящего здания.
Этот путь пожара волновал и теребила душу Захарчука.
Кузьмич нагнал спринтера у калитки.
Дома помогая и мешая друг другу они отогнули гвоздики рамочки пожарного великолепия – освобождённый от гвоздиков эвакуационный план клуба пал на стол, стекло за планом эвакуации легло следом.
- Наша картина больше, чем рамочка – ахнул Захарчук.
- Обрежем крайнюю сосну.
Наметили, как обрезать.
Обрезали.
Положили обрезанное на план эвакуации.
Придавили стеклом.
Мешая и помогая друг другу торопливо загнули гвоздики обратно.
Кузьмич нетерпеливо поставил законченное произведение на стул и отскочил в сторону.
- Шедевр, как есть шедевр.
В рамочке и под стеклом произведение выглядело намного лучше, чем без рамочки и стекла.
Кузьмич вытянул руку, согнул указательный палец колечком и посмотрел на сотворённое через образовавшуюся дырочку.
- Я не могу – колыхнулся он.

На следующее утро держа шедевр всеми четырьмя руками передвижники ринулись в город.

В пятницу в шестнадцать ноль-ноль состоялось открытие выставки.
Новоявленные живописцы-передвижники явились на выставку в начищенных до блеска ботинках.
Открытие выставки называлось вернисажем.
У передвижников кружилась голова от одного только этого слова.
Толпа теснилась у закрытой двери актового зала в ожидании открытия.
Директор Дома Культуры для полноты счастья согнал к дверям для массовости весь состав кружка кройки и шитья оторвав их от вшивания рукава в пройму реглана.
Он также велел электромонтёру бросить все его провода в коридоре и встать тут же у двери. Начальственно приказал всему буфету со всеми его посетителями увеличить собой толпу почитателей местного самобытного в коем веке выставленного искусства.
Директор Дома Культуры с мокрыми от восторга глазами сказал проникновенную речь о колоссальном увлечении народа творчеством на подконтрольной ему территории.
Дверь торжественно распахнули, и толпа почитателей рванулась в актовый зал к своим картинам.

«Утро в бору» в рамочке и под стеклом висела в самом центре на главной стене!
Захарчука качнуло, и он схватился за Кузьмича.
- Точно первое место за нами.
- И денежки…

Но счастье было недолгим – на стене рядом с главной стеной находилась ещё одна стена, а на ней в центре висел прекрасно нарисованный букет ромашек в неимоверно большой и богатой хрустальной вазе.
Ромашки и ваза были, как настоящие.
Премьеры-передвижники ринулись к конкурентному.
- Как настоящие – опешил Захарчук разглядывая ромашки.
- Они точно нарисованные?
- Похоже, что настоящие на картину наклеены.
Кузьмич потрогал ромашки рукой.
- Нет. Нарисованные – безошибочно определил он.
- Тогда они точно первое место займут.
И Захарчук взорвался.
- Я говорил! Я говорил, что нужно медведей на картине нарисовать!
Ничего такого Захарчук до этого не говорил.
- Были бы медведи – мы точно первое место заняли бы.
- Ты умеешь рисовать медведей?
- При чём тут умеешь? По телевизору рассказывали, что сам Шишкин не мог нарисовал себе таких медведей, какие у него на картине нарисованы. Ему кто-то другой их нарисовал. Шишкин просто себя одного автором картине написал. И мы тоже можем также хитро поступить.
- И кто нам медведей нарисует, как Шишкину?
- Да директрису спросить кто у них в школе лучше всех рисует и всё тут.
Кузьмич зло смотрел на ромашки и вазу конкурента.
- На следующую выставку обязательно с медведями придём.
- Побольше только медведей нарисовать нужно для солидности.
- Нарисуем побольше, чтоб наверняка.
- И название следующей картине нужно придумать тоже с хитростью. Вот назвали нашу «Утро в бору», и сразу Шишкин вспоминается с его «Утром в сосновом лесу». Одно слово в названии убрали, а все равно всё понятно. Он знаменитость, и мы тут как бы тут рядом.
- Следующую можно назвать «Утро стрельцов».
- Или «Последний день».
- Или «Грачи прилетели в марте и на берёзу сели».
- «Вал на воде»!
- «Квадрат»!

На следующий день председатель правления посёлка сорвав калитку Кузьмича с петель влетел к нему в дом.
- Вот что! – хлопнул он газетой по столу.
Глаза председателя посёлка горели.
В газете, что он хлопнул по столу на первой странице в центре красовалась фотография Кузьмича с Захарчуком.
Они, Кузьмич с Захарчуком на этой фотографии сурово смотрели на картину с ромашками, рука Кузьмича трепетно застыла у вазы.
Внизу фотографии так и было напечатано крупными буквами - «Знатоки у своего шедевра».
- Тут статья! Про вас написано! Про выставку! Посёлок упомянут!
Кузьмича пробила дрожь.
- Это слава какая про нас по всему району!
Слава была великая!
По причине постоянных неурожаев всего того, что сажалось вокруг посёлка посёлок никогда в прессе не упоминался!
А тут!
- Какая слава! О нас напечатали! – у председателя кружилась голова – Я всегда думал, что вы два придурка, а вы оказывается у нас прославленные художники!
Кузьмич взял в руки газету.
Руки у Кузьмича били электричеством.
- Главное - посёлок наш упомянут! Название его напечатано! С большой буквы напечатано!
Да, в газете было написано про посёлок!
Его название напечатано!
С большой крупной буквы!
И про Кузьмича с Захарчуком тут же вскользь было упомянуто какие они выдающиеся участники выставки.

Когда Чкалов летал через полюс в Америку – как его встречали?!
А Гагарина?!
В посёлке жили такие же люди!
Не посрамили они земли поселковой!

- Кузьмич! – высыпал народ из домов.
- Захарчук! – сотрясались кулаки в воздухе.
- Герои! Посёлок прославили!
Захарчук не выдержал такой славы и под темнеющим небом по заведённой традиции вытащил из-за гаражей сколоченный для таких случаев столы и поставил их буквой «Т».
Кузьмич выволок скамейки.
Отступать было некуда…
У кого-то нашлась варёная картошечка.
Кто-то уменьшил свои семейные запасы на трёхлитровую банку солёных огурчиков.
Мужики вышли к столам со связкой сушеной краснопёрки.
Женщины поставила таз с яблоками из своих садов.
- Вот. Нате.
Сомкнули стаканы за Кузьмича!
Сомкнули за Захарчука!
Помянули добрым словом власть в лице председателя правления посёлком!
Выпили за могучий и талантливый народ населяющий нашу страну!
Выпили за местный поселковый народ!
В раже решили поимённо за каждого жителя посёлка выпить, но спиртное своим количеством неожиданно подвело желающих.

На том конце столов включили принесённую музыку.

Кузьмич встрепенулся, перекинул ноги через скамейку и встал.
Он ударил себя в грудь, раскинув руки шире некуда выкинул коленце.
Народ взревел.
Кузьмич пошел кругом.
Народ заликовал.
Кузьмич дёрнул плечами, лихо ударил себя по коленям и его тут же с головой накрыл дождь.

Первая часть Марлезонского балета кончилась.

Через две недели состоялось закрытие выставки.
Живописцы пришли за результатом своей деятельности в начищенных до блеска ботинках.
Захарчука трясло.
Директор Дома Культуры сказал проникновенную речь перед группой собравшихся творцов.
Первое место и премию в десять тысяч рублей квалифицированная комиссия из уважаемых в городе людей присудила местным ромашкам в большой и дорогой хрустальной вазе.
Захарчук теряя сознание стал падать на пол.
Второе место выдали утру.
Пять тысяч!
Захарчук не успел долететь до пола - его дёрнуло от такого известия - он взвился и схватился за Кузьмича.
- Как это тебе?
- Нормально.

Посёлок вторично поднялся в энтузиазме!
Второе место!
Они!
На весь район!
- Кузьмич!
- Захарчук!
- Герои!
Помня, где лежат столы мужики под темнеющим небом и по заведённой традиции вытащили их из-за гаражей и поставили буквой «Т».
Отступать было некуда…
Опять нашлась варёная картошечка.
Кто-то опять уменьшил свои семейные запасы на очередную трёхлитровую банку солёных огурчиков.
Появилась традиционная связка сушёной краснопёрки.
Женщины поставили на стол таз со своими кислыми яблоками из своих садов.
- Вот. Нате. Кушайте.
Призёры второго места ринулись в магазин за благородным горячительным.
Подняли тост за Кузьмича!
Потом за Захарчука!
За председателя правления посёлка!
Выпили за могучий и талантливый народ населяющий нашу землю!
Выпили за местный поселковый народ!
Кузьмич с Захарчуком вторично сбегали в магазин за дополнением.

Последовала череда тостов за каждого жителя их легендарного посёлка.

- Кто у вас в школе лучше всех рисует? – Захарчук толкнулся к директрисе школы.
- Внук Кукушкиной.

Захарчук отстранив сидевших около Кукушкиной почитателей искусства и приземлился рядом.
Улыбаясь он выдал Кукушкиной, что она заметно помолодела и похорошела за последнее время…
Захарчук прикрыл ладонью глаза…
Сказал, как её коричневая кофточка безумно идёт к её голубым лучезарным глазам…
Старуха Кукушкина таращила глаза и не знала, что и думать.
Захарчук смотрел же на прелестницу нельзя приятней…

На том конце столов включили принесённую музыку.

Кузьмич встрепенулся и перекинув ноги через скамейку встал.
Он ударил себя в грудь, раскинул руки шире некуда и выдал коленце.
Народ взревел.
Кузьмич пошел кругом.
Народ неистовствовал.
Кузьмич дёрнул плечами и лихо ударил себя по коленям.

Захарчук потянул за руки предмет своего вожделения в круг танцующих.
Кукушкина вывернулась и заявила, что своё замужество она вспоминает, как страшный сон и повторно в это рабство вляпываться не собирается.
Захарчук не понял с чего это старуха вспомнила Древний Рим и свою молодость в нём.
Он взвился и выдал первое па летки-енки.
Дождь заморосил.

На следующее утро Кузьмич с Захарчуком вывернув свои карманы насобирали оставшуюся у них от кутежа мелочь и купили в поселковом магазине себе на завтрак половинку чёрствого чёрного хлеба и два плавленых сырка в фольговой обёртке.