Развод у моря гл. 3

Тея взяла кольцо — золотое, с фианитами и сапфиром в центре — подарок Реваза. Она не пошла в «Ювелирторг», потому что знала — там спросят паспорт, запишут фамилию. Вместо этого, прогулявшись до рынка, нашла окошко с надписью «Ремонт часов, очков и украшений», постучала и спросила у очень худого, горбоносого мужчины в берете и синем рабочем халате, не знает ли он, где можно продать кольцо. Умными, цепкими глазами мужчина обежал Тею взглядом и сказал:

— Зайдите со двора.

Старый, сырой и облезлый двор встретил Тею длинным темным проходом, но она продолжила идти вперед. Открылась дверь и тот же мужчина, выглянув, снова внимательно осмотрел Тею с головы до ног. Она ответила спокойным взглядом, зная, что ее внешность и вещи говорят в ее пользу.

— Проходите, — последовало сухое приглашение.

Мужчина осмотрел кольцо с лупой в свете маленькой, но яркой лампы, освещавшей его рабочее место, и сказал:

— Золото по весу, камень по каратам.

Тея поняла, что это означает «по цене лома», но согласилась. Деньги ей были нужны.

Тея надеялась, что сможет устроиться учительницей рисования в какую-нибудь школу, возможно даже в сельскую, где-нибудь в окрестностях Батуми — ведь квартиру все равно надо будет освободить к возвращению хозяина. Паспорт у нее был с собой, но для трудоустройства ей нужна была еще хотя бы трудовая книжка. А та лежала в отделе кадров театра, где работал Реваз и куда художником-оформителем ее устроил по блату свекор вскоре после свадьбы.

Тея написала заявление на увольнение по собственному желанию и письмо Кетеван — подруге, с которой они вместе учились в Академии художеств, с просьбой передать это заявление, без конверта и не лично в отдел кадров театра. «Лучше всего, попроси отнести кого-нибудь из мальчишек на углу у школы», — написала Тея. Кетеван была единственной, кто был достаточно эмансипирован и при этом не входил в круг общения Теи последних лет. Оставалось надеяться, что обида прерванного общения не заставит Кети отказаться.

Утром, покормив Арбузика, сходила на Главпочтамт, купила конверт, марку и отправила письмо в Тбилиси, обратным адресом указав здание вокзала.

С даты отправки Тея отсчитала четыре недели. На всякий случай накинула еще пару дней.

Арбузик все так же сбегал, едва пожрав, но Тея теперь не торопилась его кормить, сообразив, что в режиме ожидания он как раз стремится быть видимым — сидит на перилах. Так что Тея сначала рисовала, потом кормила и пила кофе, а потом шла гулять в Пионерский парк. Там она по настроению тоже делала наброски — ив, платанов, бликов на воде. Получалось чуть лучше, чем раньше, но все равно она была недовольна.

Денег Тея старалась тратить поменьше — основная сумма от продажи кольца предназначалась для поездки в Тбилиси. Тея не хотела забирать с собой сумку с вещами, которую привезла — и чтобы не возить вещи туда-сюда как лишнюю тяжесть, и чтобы оставить в Батуми что-то осязаемое, подтверждающее — она здесь была и вернется. Но понимала, что может не вернуться. Поэтому перед отъездом, купив билет, написала записку.

«Андро, если к Вашему приезду, меня здесь не будет, но останется часть моих вещей, прошу не беспокоиться и не искать меня.

Так вышло, что мне нужно уехать, и я не могу заранее знать, когда (и смогу ли) вернуться в Батуми.

Остающиеся вещи в основном не новые. Если сочтёте возможным, отдайте их тем, кому они могут пригодиться. Мне было бы приятно знать, что они послужили кому-то ещё. Если что-то покажется Вам лишним — поступайте по своему усмотрению.

За время, которое я провела в этой квартире, я искренне Вам благодарна. Здесь мне удалось немного прийти в себя и подумать. Это важно, и я этого не забуду.
С уважением и благодарностью,
Тея»

Оставлять вещи или записку тете Дали Тея не стала — не хотела впутывать пожилую женщину в возможный конфликт с ее родителями еще больше.

А записку, адресованную Андро, положила в гостиной, на столе, поверх стопки набросков Арбузика. Собрать вещи в сумку ей не хватило мужества, она оставила все, как есть, за исключением кухни, где выкинула все скоропортящиеся продукты и нарезала в блюдце Арбузику всю оставшуюся колбасу. Если сам за один раз не съест — вернется еще. Или другие коты учуют и доедят.

На вокзале в Тбилиси Тея позвонила из автомата в театр и спросила, получено ли ее заявление на увольнение и когда можно прийти за трудовой книжкой. После секундной заминки голос ответил, что да, получено, и она может подходить после обеда. Тея осторожно выдохнула, поблагодарила и положила трубку.

На автобусе она доехала до ЗАГСа и там заполнила заявление на расторжение брака. Поколебавшись, все же вписала в графу причина «не сошлись характерами». Сотрудница спросила:

— А муж где? И его заявление?

— Муж в командировке сейчас.

Работница ЗАГСа пробежалась по заявлению глазами еще раз, посмотрела на Тею и протянула заявление обратно:

— Развод по заявлению только одного из супругов только через суд.

За время обеда Тея успела доехать до театра. Глубоко вдохнув, сжала пальцы и вошла с черного входа. В отделе кадров сотрудница с непроницаемым лицом выдала ей трудовую и заставила расписаться в книге учета. Вот здесь надо было уже не просто торопиться, а бежать. Да, Реваз был на гастролях, но Тея была уверена, что свекру позвонили — не могли не позвонить, ведь это он устраивал ее на работу.

Быстрым шагом Тея вышла на улицу, толкнув тяжелую дверь. В переулке, куда выходил черный вход, было тихо и совсем мало прохожих. Оставалось свернуть на улицу, дойти до остановки, поймать такси или сесть на автобус.

Ее схватили за локти сзади, едва она свернула с переулка. Тея пыталась сопротивляться, но лишь ударилась локтем о дверцу машины, в которую ее запихнули. Там уже сидел один из друзей брата, следом втиснулся второй. Тея оказалась плотно зажатой посередине. И пока шипела от боли в локте, Тамази хлопнул передней дверью и завел машину.

— Надо же, до замужества меня не воровали, — пошутила Тея. Ушибленный локоть отдавал в плечо и запястье противной, электрической болью.

— Помолчи, — обдал ее презрением Тамази с переднего сиденья.

Точно так же, держа за ушибленный локоть, Тамази дотащил Тею до лифта, а потом от лифта в квартиру. На звуки из кухни вышла мать, с полотенцем на плече. При виде Теи, она издала полузадушенный возглас возмущения и наотмашь стегнула ее полотенцем, один раз, другой.

— Эгоистку мы вырастили! Неблагодарную эгоистку! Хочешь Академию художеств — пожалуйста! Лучше всех одеваться — пожалуйста! Замуж за кого выберешь — пожалуйста! Детей сразу не хочу — пожалуйста! — Удары сыпались и сыпались, но Тея оставалась на месте. — Ни о ком, кроме себя, думать не научилась! Ни о чем, кроме «сейчас вот так хочу»! Позорница! Отцу сердцем плохо — тебе плевать! Мать чуть с ума не сошла — тебе плевать! Брата позоришь, мужа позоришь — и хоть бы что! Неблагодарная! В детстве не била, жалела. А надо было — может, теперь бы не пришлось!

Мать выбилась из сил, замах полотенца стал слабее, а потом она остановилась. Посмотрела в глаза, а Тея в ответ постаралась не заплакать от боли. Пощечина, полученная напоследок, отдавала гневным бессилием.

— Тамази, уведи ее, плохо мне. Дышать нечем.

Брат запер Тею в детской, с Гио. В этом было и давление, и возможность освободить Нану от ежеминутного присмотра за ребенком. Гио сначала осторожно наблюдал за Теей, сидя в манеже, а потом неловко и неуверенно встал на ноги, вцепившись в край и загукал. Тея подошла и взяла его на руки. Встала с Гио у окна и принялась наблюдать с высоты шестого этажа сквозь тополиные ветви, как внизу ездят машины, ходят люди.

Позже пришла Нана с пюре для ребенка и тарелкой мамалыги для Теи. Накормив Гио, она ушла, но вскоре вернулась со школьной тетрадью и ручкой. Положила возле Теи.

— Просили передать, что ты не выйдешь, пока не извинишься. И пока не напишешь письмо Ревазу.

Рубцы от ударов на плечах и предплечьях припухли и болели. Но сейчас Тея больше всего жалела о том, что вообще поехала обратно в Тбилиси. Она могла бы с паспортом уехать из Грузии в любую другую республику СССР, сделать там новую трудовую. Или работать нелегально, но это была бы низкооплачиваемая и черная работа. Но, избалованная благополучием, побоялась.

Она просидела в комнате Гио пару дней, потом открыла тетрадь — с большими и малыми линиями и красными полями, для грузинского правописания — и начала писать.

«Ты был прав, Реваз. Я слишком увлеклась мелодрамой, а жизнь вмещает куда больше жанров. Мне жаль, что я была так наивна.»

В обед Нана забрала тетрадь, а вечером вернула со словами:

— Мало. Сказали, чтобы попросила прощения и обещала быть хорошей женой.

Следующие дни Тея просто лежала, прямо на полу, на ковре, периодически вставала, возилась с племянником и снова ложилась.

Нана пришла, усадила Гио в высокий стульчик и принялась кормить. Аккуратно набирая пюре в ложку, сказала:

— Ансамбль хотят отправить на зарубежные гастроли. Проблемных за границу не выпустят. А если Реваза заменят на другого солиста — сама понимаешь… Чем больше ты тянешь, тем больше они злятся.

Она переписала письмо, и его забрали. На следующий день Тею переодели, привели в порядок и повезли к свекрам — извиняться.

— Тея, девочка моя, ты устала быть и на работе, и за Ревазом ухаживать, я понимаю, — мягко сказал свекор. — Но надо было сказать. Зачем молча? Зачем убегать? Мы же не чужие, все понимаем. С батоно Арчилом я поговорил уже — никаких проблем в театре не будет. Будь дома, жди Реваза. Вернется — я с ним тоже поговорю. Не дело это, не маленький. Тебе теперь на ребенка надо время, пусть со своими диетами сам справляется. А ты к доктору сходи, Нанули уже договорилась — лучшего специалиста нашла. Поняла, моя девочка?

Тея кивнула.

От свекра со свекровью ее отвезли в квартиру Реваза.

Паспорт и трудовую не отдали.

Свекровь — Нанули — на следующий день отвела Тею к гинекологу. Ей сняли спираль и взяли кучу анализов, в том числе на все возможные венерические заболевания. Тея внутренне усмехнулась, поняв, что после ее «напишу, что изменила» и двухмесячного отсутствия родители Реваза решили подстраховаться.