Джулька

Кто знает, было или не было,
а если было — правда, или нет.
И это никому не ведомо.
Вопрос... А нужен ли ответ?


1**

Джулька была старше меня, но выглядела совсем девчонкой. Эту собачью кличку вместо имени она выбрала себе сама.

— Джульетта! — так звала ее бабка, чопорная, очень религиозная старуха, вечно закутанная в черный плотный платок, хмурая и всегда недовольная.

Имя-кличка подходило Джульке больше — невысокая, метр с половиной ростом, худющая и смуглокожая, смесь многих национальностей, она походила на воробышка. Длинноватый нос, огромные зелено-карие глаза в пол-лица, красивой формы рот и маленькая родинка в форме вишенки у переносицы. Улыбку ее немного портили чуть выдающиеся вперед зубы, и передний вырос немножко неправильно, но в целом она была очень привлекательной.

Родители ее погибли при уличном нападении, когда Джульке еще не было пятнадцати. К ним пристали хулиганы, обращаясь на непонятном языке. Видимо, и те и другие не поняли друг друга: Джулькина мать не выпустила сумку, хулиган напал на нее, и отец, конечно же, вмешался. Джулька провалялась в нервном шоке около двух месяцев. Бабка отчаялась, но девчонка все-таки выкарабкалась. Я плохо знаю ее дальнейшую историю до нашей встречи, потому что ни Джулька, ни ее бабка не хотели об этом говорить.

Мы познакомились с ней в парикмахерской, куда я в первый раз пришла самостоятельно. Абсолютно отчаянная, веселая и задорная девчонка покорила меня сразу же. Сначала я таскалась за ней, как хвост. Весь донный мирок нашего города я узнала как свои пять пальцев. А потом, по Джулькиному звонку или звонку приятелей, я мчалась по притонам и вытаскивала ее оттуда «на просушку».

Она была наркоманкой. Не постоянно зависимой, а от случая к случаю. Не брезговала ничем. Я тащила ее волоком, а она, мечтательно и чуть виновато улыбаясь, невнятно рассказывала мне, где она за это время побывала.

Деньги у нее водились всегда — у Джульки было небольшое наследство от родителей, — а ей никогда ничего было не нужно. Одежду ей покупала бабка на свои деньги, а питалась Джулька где придется.

Для «просушки» я снимала квартиру у друзей или знакомых и днями сидела с ней взаперти. Мне не было тяжело — я могла неделями не выходить из дома, чувствуя себя абсолютно комфортно. Джулька же, в отличие от меня, после нескольких дней вновь обретала свою неуемную энергию и рвалась на волю. Устраивалась на работу, обрастала приятелями и заново начинала нормальную жизнь.

Я в то время зарабатывала частными массажами в нескольких семьях наших местных нуворишей, и мне не составляло труда отменить несколько сеансов, сказавшись больной. Когда Джулька приходила в себя, я возвращалась к своим делам — до следующего сообщения.

Однажды мне позвонили среди ночи и сообщили, что она прячется от своего очередного друга и просит меня ее навестить. Я приехала на такси по тому адресу утром. Даже меня на этот раз удивило выбранное ею убежище. Жалкая лачуга на окраине города, в районе, где Джулька боялась появляться.

Когда я вошла, потеряла дар речи. На теле, валявшемся на грязном продранном тюфяке, на одинокой кровати среди поломанной рухляди, не было живого места. Подняв мне навстречу сине-красное опухшее лицо, Джулька что-то просипела. Я, стараясь не причинить ей боль, выволокла ее на себе и погрузила в такси.

Таксист отказывался ехать, если я не заявлю в полицию. Мы долго спорили, пока, наконец, я его не убедила, что в первую очередь ей надо оказать медицинскую помощь. Он даже помог мне довести ее до квартиры, где я тогда жила. Я при нем вызвала своего врача, и он ушел.

Зная, что с Джулькиным любовником связываться нельзя, я уговорила врача не вызывать полицию. Как назло, на этот раз она выбрала себе одного из мелких авторитетов городского дна. За что он ее так избил, я даже не интересовалась. Она могла и ангела вывести из себя, если ставила себе такую цель.

Мне пришлось еще раз перевезти ее. Квартиру, которую я выбрала, связать со мной не мог никто.

Продукты я заказала по телефону, обеспечив нас надолго всем необходимым. Переломов у Джульки не было, а синяки заживут. Она целыми днями пялилась в телевизор, потеряв всю свою живость и очень медленно поправляясь; я читала. Говорить не хотелось. Я устала быть «скорой помощью».

Тут, после нескольких дней, когда ее синяки уже были еле-еле видны, у меня возникла идея. Джулька очень обрадовалась — она страшно боялась выйти на улицу из-за бывшего любовника, а очередной всплеск энергии был уже на подходе.

Через своих клиентов-нуворишей я смогла оформить путевку в Турцию на себя и на Джульку. Паспорта, с их же помощью, нам сделали очень быстро. И мы отправились с ней за границу.


2**

Во время выздоровления Джулькины густые волосы спутались в колтуны, и мы вдвоем не смогли прочесать ее гриву, когда уже можно было дотрагиваться до ее головы. До этого случая она носила недлинное каре, а тут ей пришлось коротко остричься. Она смотрела на себя в зеркало и яростно дергала короткие волосы. Стрижку ей сделали стильную, коротенькую. Она еще больше стала напоминать встревоженного воробья.

Я ходила по инстанциям, заканчивая необходимые формальности перед отъездом. Как-то, вернувшись довольно поздно, я долго громко хохотала. Смуглая, черноволосая от природы, тощая и осунувшаяся, Джулька любовалась собой в зеркало. Ее короткий ежик стал того бело-желтого химического цвета, которого достигают путем очень сильного обесцвечивания. Черные густые брови, черный пикантный пушок над верхней губой и жестоко обесцвеченные волосы создавали такой резкий контраст, что я не могла удержаться от смеха. Джулька обиделась, и мы не говорили до отъезда.

Возбужденные до предела, вздрагивающие от каждого вопроса, мы кое-как прошли таможенный контроль, получили печати в паспорта и, дрожа от напряжения, уселись в зале аэропорта в ожидании посадки. Уже в самолете Джулька осмелела, и ее громкий голос разносился по всему салону. Она заказала и лихо выпила маленькую бутылочку коньяка.

Денег, надо сказать, мы сумели наменять немного. Своих знакомых и друзей Джулька по понятным причинам избегала, в банк пойти боялась, а ее бабка смогла нам дать сущие копейки. Скопленных мной денег в долларовом эквиваленте оказалось всего ничего. Успокаивало то, что гостиница и билеты были оплачены заранее одним моим очень заботливым приятелем.

А Джулька вопила в самолете:
— Гулять — так гулять! —
и на мой упрек отвечала:
— Да не боись! Достанем!

Где она собралась доставать деньги в чужой стране, мне было непонятно, но я уже заразилась ее радостью в предвкушении отдыха и новых впечатлений.

Формальности в аэропорту Турции мы закончили на удивление быстро и, пройдя таможню, озирались в зале прилетов в поисках выхода к транспортной ветке. Вдруг я заметила небольшой плакатик с названием гостиницы, в которой нам был оплачен номер. Приятно удивившись, мы с парой-тройкой приезжих проследовали за полноватым мужчиной в небольшой автобус, который он назвал шаттлом.

В школе я учила немецкий, который после окончания сразу же благополучно забыла; знала пару-тройку слов на английском — вот и весь мой запас иностранных языков. С Джулькой же была совсем другая история: она находила общий язык с абсолютно разными людьми, невзирая на их родину и национальность. При этом она не говорила ни на одном иностранном языке. По крайней мере, при мне.

Поэтому мы с нашим провожатым обменялись приветливыми улыбками и молчали всю дорогу. Джулька уселась у окна и не отрывала взгляда от пролетающих мимо окрестностей. Я устала, и молчание мне очень нравилось.

Гостиница оказалась не самой лучшей — по словам нескольких соотечественников, встреченных нами в ресторане отеля. Но нам, не избалованным вояжами за границу, все казалось замечательным.

Первый вечер, по моему настоянию, мы провели в номере, знакомясь с экскурсионными брошюрами и картой города. Блондинистая Джулька, еще не совсем оправившаяся от побоев, волнений и перелета, намазала губы ярко-красной помадой, натянула короткую юбчонку и новую тонкую блузку с широким кружевным воротником. Тоненькие ее ножки, кружевной объемный верх, красные губы и белые коротенькие волосы ежиком составляли такой смешной ансамбль, что я, сделав вид, что поперхнулась, рыдала в туалете от смеха.

Успокоившись кое-как, я оделась, стараясь не смотреть на подругу, и мы спустились в ресторан. Я разглядывала публику или ковырялась в тарелке — сказывались усталость и напряжение. Она же вертелась и болтала без умолку, рассказывая какие-то истории о приключениях знакомых на отдыхе.

Несколько следующих дней наш отдых проходил спокойно и без приключений. Мы бойко торговались на базаре, не покупая ничего. Долго молча гуляли по улицам, тыкая друг дружку локтями при виде чего-то интересного. Ели мясо в булках и мороженое…

Тут я обнаружила, что деньги подходят к концу. Ежедневно — перед сном — я подсчитывала оставшиеся деньги, оставляя более крупные купюры в тайнике и складывая в карман мелочь. Нам оставалась еще неделя до отлета, а наличных оставалось совсем немного. Мы могли не тратиться на еду — у нас была путевка с оплаченными завтраками и ужинами. Я сообщила Джульке о состоянии нашего бюджета, но она, уже засыпая, ничего мне не ответила.

3**

Моя подруга все время, что я ее знала, за исключением выпадения из действительности, всегда была настоящим «жаворонком». В отличие от меня, она вскакивала ни свет ни заря и упархивала по своим делам, а вечером уже к девяти валилась с ног. А я и работу себе выбрала, исходя из времени суток, когда могла наиболее полноценно действовать. Спала я допоздна, но и допоздна не ложилась, находя себе занятия до двух-трех часов ночи.

В отпуске я старалась придерживаться среднего графика, чтобы успеть побольше увидеть. Мы всегда спускались к завтраку вовремя и ужин тоже не пропускали. Возвращались, порядком уставшие после пеших прогулок, и уже к десяти ложились спать. Джулькина бабка могла нами гордиться. Мы даже не посетили ни одного злачного местечка, хотя Джулька неизвестным способом получила немало адресов пабов, клубов и других средоточий ночной жизни. Меня туда не тянуло, а одна она не хотела туда идти.

Через пару дней после того, как я обнаружила, что бюджет у нас очень хилый, я проснулась поздно. Обычно подруга будила меня шелестом одежды, звуками утреннего туалета, запахами духов и косметики. В этот день с утра в комнате было необыкновенно тихо, и я проснулась около двенадцати. Завтрак я пропустила, но не очень расстроилась.

Выпив кофе с печеньем в комнате, я спустилась к портье и на своем ломаном английском спросила, не видел ли он мою подругу. Он ответил, что она ушла около восьми утра. Мне ничего не оставалось делать, как дожидаться Джульку в гостинице. Я загорала на балконе и не заметила, как заснула. Проснулась на закате — подруги все еще не было.

Оставалось еще несколько часов до ужина, и я, одевшись, спустилась в бар. Выпив пару коктейлей и болтая с соотечественниками, я неплохо проводила время.

На ужин Джулька не явилась. Я долго сидела в ресторане, потом поднялась в номер. Что можно сделать в чужой стране, не зная языка? Зная ее, можно ожидать чего угодно, и все же я надеялась, что у нее хватит самообладания удержаться от глупостей.

Я пыталась читать книгу, написала пару писем, спустилась к портье их отправить и заодно спросить, не видели ли мою подругу. Портье, сменивший того, что дежурил утром, почему-то насупился при виде меня. Письма взял, в ответ буркнул мне что-то непонятное. Я попросила повторить. Он пожал плечами и занялся своим делом.

Промучившись полночи от бессонницы, вертясь на кровати, я строила планы на утро. Как и где я буду искать мою заплутавшую подругу, как я пойду в полицию и смогу объясниться? Эти вопросы не давали мне заснуть. Наконец я забылась сном, и снились мне совсем неприятные сны.

Утром, едва рассвело, Джулька ворвалась в номер. Помятая, встрепанная, с ошалевшим взглядом, она выглядела ужасно. Она заперла дверь и прислонилась к ней на минуту, закрыв глаза и тяжело дыша. Я начала ее расспрашивать, но моя спутница вдруг бросилась лихорадочно собирать вещи в сумки. Она молчала и лишь отмахивалась от моих вопросов.

— Собирайся скорее! — это все, что я от нее услышала.

Ни один из моих возгласов не нашел ответа. Ни то, что вылет у нас еще через три дня, ни то, что нам просто некуда идти отсюда, ни то, что денег у нас кот наплакал. В растерянности я кое-как побросала вещи в свою сумку и зашла в ванную, чтобы собрать оставшееся…

Раздался громкий стук в дверь, и мужской голос на английском языке потребовал открыть дверь. У меня упало сердце. Что на этот раз? За все время нашего знакомства Джулька ни разу не сталкивала меня с полицией. Чужая страна, неизвестные законы… Что же с нами будет?

Я сделала шаг в комнату. Дрожащие губы и руки моей спутницы, увеличенные зрачки — все говорило о жутком страхе и отчаянии. Думаю, что я выглядела не лучше. Джулька пятилась от двери, махая мне руками:

— Не открывай.

Дверь открылась сама. За ней маячил давешний портье и еще двое мужчин в цивильных темных костюмах. Они молча протиснулись мимо портье и продвигались к моей подруге. Она пыталась заговорить, но ни звука не произнесла.

— В чем дело? — прошептала я на английском. — Как вы смеете! — уже на русском.

Они показали мне бумагу и что-то сказали на английском. Все, что я смогла понять, улавливая знакомые слова, — что у нас обыск.

4**

Наши посетители куда-то отослали портье. Он вернулся через некоторое время с горничной и еще каким-то мужчиной. Новоприбывшие скромно стояли в сторонке у двери, пока один из бугаев переворачивал наш номер вверх дном. Нас с Джулькой рассадили недалеко друг от дружки, повернув стулья в одну сторону, и второй бугай переводил взгляд с одной на другую, не давая нам перемолвиться словом. Моя робкая попытка что-то сказать была тут же пресечена грозным взглядом. А Джулька посмотрела на меня расширившимися глазами, и я поняла, что лучше молчать. Сама она не произнесла ни слова с тех пор, как портье открыл нашу дверь своим ключом.

Разбросанные вещи, косметика, простыни и подушки, занавеси — все подверглось тщательной проверке. Нас тоже обыскали. Появившаяся ненадолго женщина, одетая в строгую длинную юбку и наглухо застегнутую блузку, обшарила каждый сантиметр наших тел. Ошарашенная и растерянная, я даже не сопротивлялась, поворачиваясь вслед ее толчкам. После обыска она что-то сказала мужчинам и вышла из номера.

Продолжавший обыск мужчина прошел в ванную комнату и зашумел там. По звукам, доносившимся из-за двери, можно было догадаться, где именно он ищет. Шуршали обертки мыла, булькал шампунь, упала вазочка с пастой и щетками. Когда звук сдвигаемой крышки бачка достиг наших ушей, вместе с ним мы услышали возглас удовлетворения. Я бросила взгляд на свою спутницу — она сильно побледнела.

Джулька вскочила, начала махать руками, пытаясь произнести что-то, и вдруг затараторила на каком-то, показавшемся мне знакомым, языке. Турецкий язык очень напоминает язык той страны, где мы родились. Но не настолько же! Очень похоже, что наши посетители ее прекрасно понимали. Тот, что был в ванной комнате, выскочил оттуда с пакетом в руке, а второй подпрыгнул к Джульке, толкнув ее обратно на стул. Толчок был настолько силен, что мы обе рухнули на пол.

Подруга опять попыталась вскочить, а я сидела на полу, глупо хлопая глазами, и переводила взгляд с одного участника представления на другого. Джулька говорила, не переставая; бугаи грозно нависли над нами; горничная прижала руку к груди и, видно, готова была тут же убежать. Мужчина, стоявший рядом с ней, поддерживал ее под локоть и обалдело взирал на Джульку.

Мне все это показалось настолько диким, я растерянно озиралась вокруг, ища что-то, что вернуло бы меня к реальности, но мой кошмар продолжался.

Тот мужчина, что держал пакет, рявкнул на Джульку, прервав ее монолог, и позвонил куда-то по телефону. Подруга внимательно слушала его реплики, но в конце разговора она сникла. Через некоторое время полной тишины и неподвижности всех, в том числе и нас, вывели из номера и тщательно заперли дверь.

Нас с Джулькой рассадили по двум обычным легковым машинам, без сигнальных полицейских сирен и мигалок, и куда-то повезли.

Меня допрашивали по-русски. Допрашивающий через переводчика задавал обычные вопросы: кто, откуда, как давно знакомы, не замечала ли я за спутницей ранее каких-то предосудительных действий, с кем встречались — и на родине, и здесь, с кем общались и так далее. Я честно рассказала о нашей дружбе, умолчав о «просушках» и прочих частностях.

Допрос прервал визит сухощавого высокого мужчины с улыбчивым лицом и тяжелым взглядом. Нас оставили наедине, и он задал мне те же вопросы на русском языке. Я повторила все, что сказала ранее. Он попросил меня подписать показания — я подписала. Он вышел ненадолго, вернувшись через полчаса. Мы вместе покинули здание. Джульки не было.

Господин, с которым меня отпустили, почти приказным тоном отправил меня собрать все вещи — мои и Джулькины — и ждать отъезда у входа в гостиницу.

— Вас депортируют, — сухо сказал он.

— А где моя подруга? — губы дрожали, текли слезы, и я была на грани истерики.

Мне показалось, что он брезливо посмотрел на меня, но ничего не ответил.

Меня сопровождали двое провожатых — мужчина и женщина. Они все время молчали, но уже их присутствие давило на меня, когда я суматошно бросала вещи в сумки. Скорее всего, я большую часть вещей все-таки забыла в том беспорядке, что остался в номере.

Я торчала у гостиницы в компании очень серьезных сопровождающих — беспорядочно одетая, взлохмаченная, с распухшими от слез глазами и носом. Выписку из номера оформили без меня. Прохожие обходили нас стороной, постояльцы отеля столпились в холле и, судя по всему, рассказывали друг другу о происшествии.

Наконец подкатила легковая машина, вещи погрузили в багаж, меня усадили на заднее сиденье между моими сопровождающими и повезли в аэропорт. Джульки в машине не было.

В аэропорту меня держали в отдельной комнате до отлета самолета. Какой-то чиновник официально заявил, что я не имею больше права преступать границу этой страны, являясь нежелательным гостем. Что настолько соответствовало моим желаниям, что я, улыбаясь, заверила его, что ничего так не хочу, как этого!

Меня посадили в самолет и, как я надеялась, наконец-то оставили в покое. Единственная мысль вертелась в голове — где Джулька?


5**

Меня, конечно же, встречали. Полицейский в форме ждал меня на выходе из паспортного контроля. Меня отвезли в отделение прямо из аэропорта и опять допрашивали. Ничего нового я сказать не могла. Я просто ничего не знала.

Был уже поздний вечер, когда я с сумками доплелась домой. О Джульке я больше не слышала. Все мои попытки что-то разузнать через знакомых заканчивались ничем.

Как-то вечером, где-то через месяц после кошмарной поездки, возвращаясь с работы, я нашла в ящике конверт без адреса и почтовой марки.

«Здравствуй, дорогая!

Вначале я использовала тебя — наивную и добрую. Но потом по-настоящему привязалась. Спасибо за дружбу и тихую пристань, которую ты мне давала снова и снова. Это держало меня на плаву. Спасибо за веру в меня и преданность. Только это держало меня на плаву во время и после тех жутких событий.

Думаю, что ты до сих пор не знаешь, что же тогда произошло. Клянусь тебе, я не виновата в случившемся. Я не притрагивалась ни к чему с тех пор, как ты забрала меня из той развалюхи после скандала с Ж. Это его месть. Мелочный и злопамятный — он настучал на меня, узнав, что я скрылась от него. Он рассказал тем, кому докладывал, что я занимаюсь перевозкой наркотиков.

В тот день я рано ушла, надеясь вернуться до того, как ты проснешься. Бабка перед отъездом сказала, что у нас там есть дальние родственники, к которым я смогу обратиться, если вдруг это станет необходимым. Да и навестить их после стольких лет не мешает. Это то ли ее тетка, то ли двоюродная сестра, а может, и обе.

Я шла по улице и заметила, что за мной явно следят. Я сразу подумала на Ж., что он снарядил своих знакомых поохотиться за мной. Я пряталась целый день на базаре и по подворотням, ночью сидела тихонько у мусорного бака отеля, но все было напрасно — они ждали меня и в холле отеля, и у задней двери для персонала.

А тот злополучный пакет в бачке — это мои лекарства. Их я прятала от тебя, чтобы ты не подумала дурного… Допряталась. Те полицейские, они разложили таблетки почти на атомы, запросили мою историю болезни. Тот нервный шок в детстве не прошел бесследно. Мой мозг вытворяет со мной штуки, которые мало кто может объяснить.

Они не смогли доказать, что я занимаюсь тем, что мне приписывают, но за мной постоянно наблюдают. Поэтому я решила уехать. Как ты знаешь, во мне много кровей. Мои знакомые обещали помочь. Хоть где-то, но меня обязательно примут.

До свидания.
Дж.»

Я кинулась к Джулькиной бабке, которая со дня приезда не хотела меня видеть. Соседки сказали, что она скончалась от инсульта два дня назад.

Эпилог

В нашем городе начались беспорядки на национальной основе. Острых ощущений после той встряски мне больше не хотелось, и я переехала в другую страну. Выучила английский и устроилась на референтом в фирму, разрабатывающую электронное оборудование.

Наша фирма принимала участие в недавней выставке во Франции. Штат участников был небольшим и, в основном, техническим, но меня и мою сотрудницу взяли для представительского эскорта нашему оборудованию.

— Сиди у стендов и улыбайся, — сказал босс в начале поездки. — Потом погуляешь по городу, когда М. тебя сменит.

Я была согласна сидеть и улыбаться. Почему бы и нет, если потом полдня свободны, а еще и двойную ставку выплатят, как за работу в выходной.

Я сидела у стенда в шумном павильоне, мечтая, как буду сидеть в тихом кафе и наслаждаться тишиной и горячим кофе. Вдруг что-то вывело меня из задумчивости… Какое-то ощущение мешало, как зудящая муха за стеклом.

Глаза.

Меня внимательно разглядывала невысокая женщина, укутанная в хиджаб, с глубоко надвинутым на голову и сколотым булавкой краем. Она стояла недалеко, в проходе между стендами, так близко, что я видела ее глаза. Большие зелено-карие глаза, опушенные густыми темными ресницами. И маленькая, но такая примечательная родинка у переносицы.

Я обернулась на минуту, чтобы попросить кого-нибудь подменить меня у стенда. Когда я снова посмотрела на то место — там никого не было.

И я не смогла долго усидеть в кафе так же, как и не смогла долго гулять: ворох мыслей крутился в голове, и мне срочно понадобилось прилечь.

В номере, на подушке, я обнаружила записку, в которой не было ни слова. Только детский рисунок сердечка.

Записку, как оказалось, положила моя сотрудница. Для поддержания добрососедских отношений…


#Ранняя проза- Декабрь 2009