честный разговор с собой

честный разговор с собой — это не исповедь. не театр искренних и драматичных признаний. это — стратегическая пауза. момент, когда ты отключаешь фонтан самооправданий и погружаешься в молчаливую, беспощадную рефлексию. ты становишься и верховным главнокомандующим, и полем битвы в войне с самим собой. ты устраиваешь внутренние дебаты, где сторона, ослеплённая эгоцентризмом, схватывается с той, что тихо, но неумолимо признаёт: твои чувства — не выдумка. твои мысли, ведущие к тяжёлым выводам, — не пустой звук. это правда. как правда и то ощущение, что ты — прогнившее насквозь дерево в середине прекраснейшей рощи. ты можешь ошибаться. ты можешь быть неправ. ты — не особенный.

например, я не умею разговаривать.

в серьёзном диалоге я превращаюсь в валун: холодный взгляд, сомкнутые губы. лишь пальцы, нервно переплетающиеся и бьющие беззвучную дробь, выдают внутреннюю бурю. в голове — свалка мыслей, готовых фраз, идеальных реплик. они проносятся, как скоростные поезда, но ни один не останавливается на станции «речь». социофобия? неверный сценарий? страх? легко списать на это, но ни один ярлык не ложится точно. дыхание замедляется, фокус смещается с чужих слов на гул внутри, и разговор уходит в фон. «ты говоришь — а я анализирую твой тон, строю ответ в уме и там же его редактирую». мне искренне жаль собеседников, вкладывающих в слова душу и встречающих лишь эту ледяную тишину. чтобы вытолкнуть из себя даже односложное «угу», требуется невероятное усилие.

но есть сценарий и хуже. когда тон разговора резко взмывает хотя бы на полдецибела — исчезает даже подобие диалога. напротив собеседника оказывается уже не оппонент, а напуганная лань, застывшая в оцепенении. она не слышит аргументов, не видит жестов — только смотрит широкими глазами в приближающуюся угрозу, парализованная и немая. гнетущее чувство.

я не умею любить.

как в строках кирилла найтивыход: "никого не люби, любовь приносит лишь горе..." — любая попытка вклиниться в отношения и довериться приводит к тому, что из-за собственного страха я становлюсь машиной, нет, орудием для боевого столкновения. необдуманные поступки, резкие слова, упрямость. это орудие направлено в первую очередь на меня саму. любовь для меня — это не тихая гавань, а поле битвы, где я заранее рою окопы и минирую подступы. я впускаю человека за стену, а затем начинаю методично, камешек за камешком, разбирать эту стену между нами, потому что в её тени чувствую себя в безопасности. близость становится невыносимой. я начинаю испытывать недоверие к каждому жесту, искать подвох в каждой ласковости, потому что есть чувство: рано или поздно они увидят то самое прогнившее дерево и отвернутся. и чтобы не пережить эту боль, я стараюсь спровоцировать разрыв первой — холодностью, сарказмом, невыполнимыми требованиями. я не люблю, я проверяю на прочность. и, разумеется, всякий раз получаю доказательство своей же теоремы: любовь приносит горе. моё собственное.

но самое честное, самое горькое признание лежит глубже.

я не умею хотеть.

не в смысле мелких, бытовых «хотелок». а в смысле большого, пульсирующего желания, которое движет жизнью. у меня нет внутреннего компаса, нет «хочу», которое было бы моим, а не навязанным извне сценарием успеха, нормы, приличия. мои цели — это часто хорошо сформулированные «надо» или «так принято». а когда спрашиваешь себя: «а чего ты хочешь на самом деле?» — в ответ лишь эхо в пустой пещере. это делает существование пресным и лишённым смысла. я могу анализировать, оценивать, выбирать наименее плохой вариант. но загореться идеей, устремиться к чему-то, жаждать — нет. я наблюдаю, как другие горят, и не понимаю топлива их огня. моё внутреннее пространство — это стратегическая карта, где всё просчитано, кроме самого главного: зачем я на этой карте нахожусь.

и вот здесь, в этой точке максимального беспощадного признания, и начинается настоящая работа. не сожаление, не самобичевание. стратегическая пауза заканчивается. теперь — анализ ресурсов.

да, я плохо говорю и замалчиваю множество проблем. но моя речь на бумаге, в тексте — точна, выверена и полна. значит, это мой язык. значит, моя сила — в письме, в осмысленном, не сиюминутном обмене. это не дефект, а особенность коммуникации.

да, я ломаю отношения страхом. но эта же гипербдительность означает, что я могу с невероятной чуткостью улавливать нюансы чужих эмоций и состояний. проблема в том, что я направляю эту чуткость не на понимание, а на поиск угроз. а что, если перенаправить? считать не признаки надвигающейся атаки, а сигналы доверия, искренности, которые собеседник подаёт?

да, у меня нет громкого «хочу». но зато есть тихое, упрямое «не хочу», которое я всегда глушила. и это — начало. если я не знаю, куда идти, я могу начать с того, чтобы честно обозначить, от чего мне точно нужно уйти. путь прояснится в движении.

честный разговор с собой — это не приговор. это инвентаризация перед решающим сражением. ты признаёшь, что твоя крепость где-то ветха, где-то построена на песке, а гарнизон напуган. но ты же и главнокомандующий. теперь ты видишь карту как есть. а значит, можешь начать перестраивать укрепления. не для того, чтобы стать «как все» в той прекрасной роще, а чтобы наконец-то перестать быть прогнившим деревом.

чтобы стать просто землёй. твёрдой, непоколебимой, живой. способной принять корни и дать рост чему-то новому. пусть сначала просто траве. но своей.