Проклятие Цинтена. Глава 7. Бегство в Московию

ПРОКЛЯТИЕ   ЦИНТЕНА.  ГЛАВА   7.  БЕГСТВО   В   МОСКОВИЮ.

          В судьбе любого человека определяющую роль, зачастую, играет случайность. И чем меньше вероятность подобной случайности, тем она, как правило, судьбоносней. Кто мог предположить, что Хайнрих фон Йершов и Калев фон Йершов окажутся на Московии? Кто мог предположить, что Хайнц перейдёт в православие, дослужится до майора рейтарской службы, а потом станет патриаршим стольником и вотчинником и под именем Андрей Ионович фон Йершов окажется основателем рода русского столбового дворянства? Какова же была вероятность случайности, сыгравшей столь роковую роль в судьбе моего дальнего предка?

          А игра случая и впрямь была из разряда аномальных. Всю историю своего существования имперская Швеция, начиная с эпохи Ваза, непрерывно вела войны, иногда две-три одновременно. И лишь пять лет, от заключения Вестфальского мира в октябре 1648 года, положившего конец Тридцатилетней войне, до начала Первой Бременской войны в январе 1654 года, военных действий не было. Мирное время для Шведской Империи – нонсенс. Но именно в 1649 году лейтенант Хайнрих фон Йершов и сержант Калев фон Йершов прибыли к месту своей службы в Дерптский Её Величества королевы Кристины рейтарский полк.   

                … … … … … … …

          Люди, не знавшие семейной истории фон Йершовов, принимали Хайнца и Калева за родных братьев. Оба рослые и могучие. Разве что младшему брату такое телосложение досталось от отца, а старшему  - от мамы. Оба светловолосые. Только у Хайнца волосы были золотистые, как у Катарины, а у Калева – льняного оттенка, как у Ыйе. Братья вышли лицом, у немца черты были потоньше, а у эста – погрубее. Все недоумевали, почему отец купил младшему брату лейтенантский патент, а старшему – сержантский, и почему в этой парочке явно верховодил Хайнрих, а Калев ему подчинялся.

          Характеры у этих двух молодых ливонских медведей различались совершенно. Калев всегда выглядел созерцателем, спокойным, умиротворённым, слегка медлительным. Он был добряк по натуре и считал, что Божий мир устроен как нельзя более рационально, а ему, сыну крепостного крестьянина, повезло, как никогда не везло никому. Мать всегда говорила своему родному сыну: «Ты не представляешь, что за человек наш отец. Таких на земле-то нашей грешной и не бывает, он словно с Неба к нам спустился. Каждый день свой начинай с молитвы за него. И Хайнца люби, как родного брата. Ты старше его и сильнее, будь ему всегда защитой». Калеву не сложно было выполнять наставления Ыйе – отец всегда относился к нему, как к собственному сыну, а с Хайндрихом они с самых ранних лет не разлей вода и даже не представляли себе обстоятельств, способных их развести в разные стороны. Не раз Хайнц говорил Калеву: «Помнишь, как отец рассказывал, каково это - быть вторым сыном? Тебя, братишка, это никогда не коснётся. Между собой всё решим. Я Зегевольд отстрою заново, а тебе мыза достанется».

          У моего же далёкого предка характер был мятежный и бунташный. Словно чувствовал он, какие крутые повороты судьбы ему жизнь уготовила. Всё ему не так, всё он хотел изменить и переустроить. Больше всего отличало его от молодых ливонских дворян того времени непонимание одного, казалось бы, закономерного момента. Почему Ливония всегда становится добычей окружающих её хищных империй? Над этим вопросом Хайнц задумывался постоянно. Его пращуры захватили эту землю, и стала она родной для их потомков. Маленькая, слабая, с редким населением, вечно страдающая от захватчиков, но другой Родины у Хайндриха фон Йершов не было.

          Хорошо, что в дополнение к такому тяжёлому характеру Господь Бог дал Хайнцу пытливый ум. Йон не просто готовил из сыновей воинов и учил их махать мечами и стрелять с лошади из рейтарских пистолетов. Уже к шестнадцати годам они прочли все книги по военному делу, которые можно было раздобыть в Риге. Ротмистр Карл фон Тилле, в роту к которому Хайнц попал командовать плутонгом, крайне удивился тому, что молодой лейтенант может выполнять свои обязанности весьма сносно.

          Старина Калле владел мызой под Венденом и представлял собой образец нищего ливонского рыцаря. В его мызе жили три крестьянские семьи, да двое бобылей. Дед Хайнца, Отто, по сравнению с фон Тилле был человеком явно состоятельным. Служба шведской короне стала для старого ротмистра лестницей в небо. Начал он свою карьеру в Дерптском полку простым рейтаром четырнадцать лет назад – у его отца не было денег на офицерский патент. Копыта коня Карла фон Тилле истоптали всю Ютландию, Восточную Германию и Богемию, где дерптские рейтары воевали под началом фельдмаршала Юхана Банера и сменившего его в 1641 году графа Леннарта Торстенссона. После битв при Хемнице в апреле 1639 года, при Брандейсе в мае 1639 года, под Брайтенфельдом в октябре 1642 года и под Йютербоге в ноябре 1644 года всей Европе стало окончательно ясно: французские жандармы и польско-литвинские крылатые гусары – это бронированная мощь, напоминающая о прошедших временах рыцарства; имперские кирасиры – чудо организации конных полков нового строя; но главная сила кавалерии, отныне господствующая на поле боя, – это шведские рейтары. А графу Торстенссону, всегда лично руководившему войсками и хорошо знавшему своих солдат, стало ясно, что нищий немец из Вендена обладает навыками кавалерийского офицера, которым позавидовали бы многие из тех, кому патент купили отцы. 

          Особенно отличился старина Калле в битве под Брайтенфельдом. В начале сражения имперцы попытались задавить шведов своим трёхкратным преимуществом в полевых орудиях и устроили массированный обстрел центра позиции противника. Под прикрытием этого огня чёрные кирасиры начали разворачиваться в боевые порядки на флангах имперской армии. Торстенссон не стал дожидаться окончания этих перестроений и атаковал своими рейтарскими полками оба неприятельских фланга. Левый фланг имперцев не выдержал, пришёл в смятение и обернулся в бегство почти сразу. Правое крыло имперской армии устояло, и было поддержано пехотой. Тогда Торстенссон развернул своих добившихся успеха рейтар правого крыла, среди которых был и Дерптский Её Величества королевы Кристины полк, на помощь шведским терциям, подвергнувшимся серьёзному давлению в центре позиции. Эта новая атака рейтар привела к успеху: терции имперцев были отброшены фланговым ударом, чёрные кирасиры, стоявшие на правом фланге, остались без поддержки и, атакуемые со всех сторон, обратились в бегство. Вся полевая артиллерия имперцев в 48 орудий и обоз имперской армии достались шведам.

          Впрочем, доблестным рейтарам тоже досталось. Например, в Дерптском полку к моменту атаки на центр позиции противника было выбито больше половины офицерского состава. Фельдмаршал Торстенссон видел лично, как одну из рот полка, в которой офицеров не осталось совсем, хладнокровно и грамотно повёл в атаку рядовой рейтар фон Тилле. После битвы граф Леннарт лично выдал Карлу патент ротмистра, уплатив в казну из своего кармана четыре тысячи талеров.

          Удалось Карлу фон Тилле выжить «06» марта 1645 года во время самого кровопролитного сражения Тридцатилетней войны, битвы под Янкау. Его полк участвовал в самоубийственной атаке шведских рейтар на центр позиции имперских войск, холм, возвышавшийся над всем полем боя, на котором генерал фон Гацфельдт выстроил каре из двух тысяч хорватских мушкетёров. Хорваты вместе с тысячей швейцарских наёмных пикинёров долгое время  успешно обороняли свою позицию, шведские рейтарские полки потеряли две третьих личного состава, но в конечном итоге всё же захватили холм. Закончил старина Калле Тридцатилетнюю войну уже после подписания Вестфальского мира, участвуя в осаде Праги.

          Свои непосредственные обязанности по командованию плутонгом молодой лейтенант фон Йершов выполнял более чем сносно, но намучиться с ним ротмистру фон Тилле всё же пришлось. Хайндрих владел шведским языком из рук вон плохо. Настолько плохо, что кроме уставных команд понять что-либо, когда он говорил по-шведски, было практически невозможно. Однажды в приватной беседе старина Калле спросил его:

          - Мой друг, я заметил, что язык нашей короны Вы не только не знаете, но и не стремитесь его выучить. Это тем более странно, что Вы владеете несколькими латышскими наречиями, а со своим старшим братом обычно говорите на языке эстов.

          За прошедшие три месяца службы Хайнц проникся к своему непосредственному командиру неподдельным сыновним почтением, да и было за что старину Калле уважать. Фон Йершов относился к нему, прежде всего, как к своему соотечественнику, ливонцу. Поэтому ответил откровенно и с юношеским максимализмом:

          - Господин ротмистр, да не нравится мне это собачье наречие, вот и не хочу я его учить. Честное слово, посудите сами, херр фон Тилле, отец мне рассказывал, что в Вестфалии, Вюртемберге, Баварии и Эльзасе тоже в ходу наречия, которые понять невозможно. Но этот шведский язык – форменное издевательство над немецким языком. Звуки в нём такие, словно обезьяна над человеком потешается.

          - А кем служил Ваш отец, юноша?

          - Мой отец, Йон фон Йершов, служил сержантом мастеров фламберга в компании Лодриха фон Теттау.

          - В компании Лодриха фон Теттау? – присвистнул старина Калле. Не сказать, что слава о компании фон Теттау ходила добрая, но то, что это была одна из самых известных в Германии компания ландскнехтов, - определённо. – Вот, что я скажу Вам, мой юный друг. Причём, только из уважения к Вашему отцу. Ведь это он научил Вас тактике рейтарского боя? Вы можете как угодно в разговорах со мной или со своим братом Калевом относиться к шведам и шведскому языку. Но не забывайте, что мы подданные Её Величества королевы Кристины, а Вы на данный момент являетесь шведским офицером. Большинство офицеров полка – шведы, да и среди рейтаров их не меньше двух третьих. Поэтому такими выражениями в отношении шведского языка, как «собачье наречие», Вы вряд ли завоюете популярность среди боевых товарищей. Учите язык нашей империи.

          Впрочем, старый ротмистр не ограничился словесной выволочкой. Он произвёл перераспределение рейтар между плутонгом лейтенанта и своим собственным. В результате из сорока восьми нижних чинов под командой Хайнца оказалось десять ремесленников-немцев из Риги и Вендена, трое сыновей вконец обнищавших ливонских рыцарей, пятеро латышей и восемь эстов, бывших подмастерьев из Ревеля. Остальные двадцать два человека были из Выйбурга. Шведы в Выйбурге – народ особенный. Они считали свой город третьим по значимости в империи после Стокгольма и Риги, а себя – что ни на есть чистокровными шведами. Но, поскольку деды и бабки этих представителей титульного народа империи, говорил на немецком, выйбургские шведы на этом языке свободно говорили и всё понимали, тем более, что их наречие было похоже на остзейское, как две капли воды.

          Помимо Хайндриха в плутонге было ещё два офицера. Первым сержантом служил Антон Борхардт родом из Выйбурга. Предки этого шведа были известными купцами в Ганзе. Он гордился своим родом, обосновавшимся в городе ещё в середине XV века, и считал себя немцем до мозга костей. На должность второго сержанта заступил Калев.      

                … … … … … … …

          Шли месяцы, Хайнц подтянул свой шведский. Однако его неприязнь к языку всё больше перерастала во враждебное отношение к шведам вообще. Не были они похожи ни на вестфальцев, ни на баварцев, ни на эльзасцев, о которых рассказывал отец. Совершенно другой народ. Больше всего бросалась в глаза их неряшливость, даже, можно сказать, свинство. И это наблюдение касалось не рядовых рейтар, а господ офицеров. Не было у отца Хайндриха своего замка или дворца, вырос он на мызе в лесах центральной Ливонии, но некоторые моменты, составлявшие для шведов норму, Хайнц представить не мог. Как можно умываться вдесятером из одного таза? Как можно не мыться месяцами? Как можно стирать свои мундиры в застарелой моче? Немцу, выросшему в глуши на самой окраине исторической Германии, это казалось дикостью. Для шведов, которым все эти обычаи передались от предков, это было нормой. Однажды в разговоре с ротмистром фон Тилле Хайнц сострил, что их полку никогда не удастся незаметно подкрасться к неприятелю с наветренной стороны, шведские братья по оружию возвестят о своём появлении издалека.    

          Насколько Хайнцу с Калевом повезло с ротмистром, настолько же им не повезло с командиром эскадрона. Майор Жак д’Арморель был четырьмя годами старше фон Йершовов и не обладал никаким боевым опытом. Зато его отец обладал столь высокими связями при дворе королевы Кристины, что вслух об этом говорить не полагалось. 

          Во время Тридцатилетней войны многие представители гугенотской аристократии нашли себе приют при дворах протестантских государей Европы. Бедному Стокгольму особенно не повезло – здесь нашествие неправильных французов обратилось в настоящий потоп. Молодой д’Арморель, казалось, вобрал в себя все возможные пороки французской нации. Прибыв в полк, он сходу заявил полковнику Кнутссону, что командование эскадроном занимает в списке его приоритетов место далеко не в первой десятке. При этом он поразил старого вояку своим изысканным хамством, когда посоветовал ему в разговорах с ним избегать тем, касающихся службы. Полковник хотел было сорвать с дерзкого мальчишки парик и оттаскать его за патлы, но новоиспечённый майор поведал ему о дружбе своего отца с такими влиятельными генералами, что Кнутссон поразмыслил и решил этого не делать.

          Д’Арморель же собрал вокруг себя компанию из нескольких молодых офицеров, которых щедро поил, кормил и снабжал деньгами. Судя по всему, его отцу при бегстве с Родины очень даже удалось кое-что прихватить с собой. Сонный Дерпт затрясся от ночных дебошей этой компании. В Европе в те времена крепко вошло в моду бретёрство. Французы вообще любят всё модное, а д’Арморель был французом до мозга костей. Поединки среди офицеров шведской армии запрещались личным указом королевы Кристины под угрозой смертной казни. Поэтому пришлось командиру эскадрона выискивать себе визави для дуэлей среди дерптских горожан.

          Как и все французы, д’Арморель терпеть не мог немцев, будь они католиками, лютеранами или кальвинистами, - всё равно. На ротмистра фон Тилле, имевшего непререкаемый авторитет в полку, он свою неприязнь распространять боялся, а вот Хайнцу от этого разряженного попугая с белёным, как у женщины, лицом и напомаженным париком доставалось на орехи постоянно.

          Но если Хайндрих фон Йершов был французской выскочке понятен и не вызывал особого любопытства, старший брат Хайнца заинтересовал Жака д’Армореля по-настоящему. При невысоком чине Калева тот обещал стать изрядной мишенью для постоянных издевательств. Правда, возникал у командира эскадрона при этом целый ряд вопросов. Что за странное имя для немца? Почему старший брат удостоился от отца только сержантского патента, а младший – лейтенантского? И почему старший брат ведёт себя с младшим настолько подчинённо, что иногда возникает впечатление, а не слуга ли это господина?

          Чтобы выяснить все эти вопросы, Жак повёл себя необыкновенно коварно и подло. Пригласил молодого сержанта выпить креплёного венгерского тет-а-тет, накачал его до одури и вытянул из бесхитростного парня всю необходимую информацию. После этого д’Арморель начал забавляться с любимой игрушкой. Ни одно из общих построений эскадрона не обходилось без его рассуждений об излишней лояльности к простолюдинам в Швеции, где офицерские патенты получают бывшие крепостные мужики. Да ладно бы шведские мужики, так ведь дикие и передвигающиеся на четвереньках эсты тоже. Эту тему командир эскадрона развивал в десятках вариантов, с удовольствием наблюдая, как Хайндрих фон Йершов белеет от злости, а Калев фон Йершов, несмотря на свой миролюбивый характер, с каждой неделей всё с большим трудом сдерживает себя.

          Через полтора месяца Калев спросил у Хайнца:

          - Что мне делать с этим проклятым д’Арморелем, брат?

          Хайнц задумался надолго. Потом ответил:

          - Решай сам, брат. Помни только о том, что вызов на поединок – это смертная казнь по королевскому указу. Впрочем, плевать я хотел и на этот указ, и на королеву Кристину. Служба шведской короне мне изрядно поднадоела. Знай только: что бы ты ни сделал, - я тебя не оставлю.

          Вполне возможно, Калев так и не решился бы на открытое противостояние с майором, если бы тот в один прекрасный день не перешёл все допустимые рамки. Д’Арморель в очередной раз перед эскадроном посетовал на свою судьбу, пославшую ему вместо офицеров крепостных эстонских мужиков. Однако развил он эту тему несколько нетривиально.

          - Очень бы я хотел взглянуть на матушку нашего сержанта фон Йершова. Должно быть, удивительная дама. Это как же нужно ублажать своего барина, чтобы он на тебе женился, а твоего ублюдка усыновил и купил ему офицерский патент?

          Это были последние слова Жака д’Армореля. Калев, находившийся в конном строю метрах в тридцати от него, ударил свою лошадь шпорами и пустил её в галоп. Рейтшверт более приспособлен для колющих ударов, чем для рубящих. Поэтому, подскакав к майору, он с такой силой вонзил д’Арморелю клинок в голову, что меч рейтара, войдя в правую глазницу, пробил затылочную кость и вышел наружу чуть ли не на два фута.

          Здесь хочу немного отвлечься от повествования и обратить внимание читателя на любопытный момент. Калев фон Йершов не является моим предком по крови. Однако привычка отвечать на оскорбление неадекватно, так, чтобы больше никому не пришло в голову даже попытаться нанести оскорбление, - характерная особенность всех моих предков, да и моя тоже. Косо взглянули? Изуродуй. Сказали что-то оскорбительное? А не пора ли вам, господа, к праотцам? Возможно, мы впитали это свойство с молоком Ыйе, которая вскормила Хайнца. Возможно тут и другое объяснение. Все люди, согласно теории эволюции, произошли от обезьян. И только представители рода фон Йершов – от волков. Но вернёмся к нашему повествованию.

          По рядам рейтаров пробежал гул. Вечно кривляющийся и похожий на маркитантку из обоза французишка, мягко говоря, не пользовался особым авторитетом. Явственно выражали своё одобрение эсты и латыши – они стучали рукоятками доппельфаустеров о переднюю кирасу. При жизни д’Арморель всё делал как бы нехотя. Также с ленцой его тело свалилось с коня на землю. Калев с усилием выдернул свой окровавленный рейтшверт из головы  майора и передал его ротмистру фон Тилле, выражая свою покорность и готовность понести заслуженное наказание.

          Старина Калле был шокирован происшедшим больше других. Ни семьи, ни детей ветеран не завёл. К братьям фон Йершов он относился по-отцовски попечительно. Как никто другой, фон Тилле переживал, когда Господь, видимо в наказание, послал ему такого эскадронного командира, как д’Арморель. Ещё больше Карл расстроился, когда этот бретёр и выскочка начал постоянно задирать Хайндриха и издеваться над Калевом. И вот теперь по долгу службы он должен был препроводить старшего фон Йершова к полковнику  Кнутссону, доложить о происшествии и передать Калева в руки полкового судьи и профоса.

          - Что же ты наделал, мальчик?! – горевал старый ротмистр, ведя сержанта к полковнику. – Тебе нужно было всего лишь немного подождать. Не в этом году, так в следующем, начнётся война либо с литвинами, либо с московитами. Наш полк стоит почти на границе и с теми, и с другими. Поверь мне, эту французскую разряженную куклу снесло бы отсюда при первых выстрелах. А что теперь? Ведь это даже не поединок, это – просто убийство. Убийство сержантом командира эскадрона перед строем. Никого не волнует, что он оскорблял твою мать. Тебя просто повесят.

          С этими невесёлыми выводами Карла фон Тилле полностью согласились полковник Кнутссон и полковой судья Хильт. Никакого другого пути, кроме как на виселицу, у Калева не было. Казнь назначили на следующий день после похорон д’Армореля, через три дня. Полковник выразил фон Йершову своё личное восхищение, что тот так кардинально защитил честь своего рода, после чего Калева закрыли в полковой гауптвахте, выставив перед ней охрану из двух рейтар.

                … … … … … … …

          После возвращения ротмистра Хайнц не стал его ни о чём расспрашивать, спешился, поправил доспехи и амуницию и  направился к полковнику Кнутссону. После обычного доклада на ломаном шведском языке лейтенант задал ему короткий вопрос:

          - Херре полковник, какая участь ждёт моего брата?

          - Ничем не могу утешить Вас, молодой человек. Совершено убийство. И не просто убийство, а убийство младшим офицером старшего офицера перед строем. Через три дня Ваш брат будет лишён дворянского достоинства и повешен на полковой площади.

          Хайнц заговорил по-шведски чётко и ясно, акцентируя каждое слово:

          - Херре полковник, Вы прекрасно знаете обстоятельства, заставившие моего брата совершить это убийство. С точки зрения закона, приговор справедлив и обжалованию не подлежит. Но мы с Вами лютеране. И должны судить подобные поступки не по закону, а по совести. Со своей стороны считаю своим долгом предупредить Вас, если полковой суд не изменит своего решения, всех повинных в этой чудовищной несправедливости ожидает суровый Божий Суд.

          - Эй, лейтенант, это Вы что же, угрожать мне изволите? Ваши родственные чувства я понимаю. Но должен предупредить: Вы являетесь шведским офицером, а, значит, должны подчиняться шведским законам. И вот ещё что. Послезавтра майор  д’Арморель будет похоронен. В офицерской трапезной состоится поминальный обед, в котором должны принять участие все офицеры полка, кроме сержантов. Если Вы намерены дальше служить в Дерптском Её Величества королевы Кристины рейтарском полку, я настоятельно советую Вам на поминальный обед явиться.

          - Понял Вас, херре полковник. Непременно буду, - Хайнц резко поклонился, лязгнул шпорами и вышел.

                … … … … … … …

          Хайндрих фон Йершов был человеком действия до мозга костей. Это свойство передалось ему от отца и сказалось во всех его потомках. Решения он принимал молниеносно, неплохо разбирался в людях и редко ошибался.

          Вечером того же дня он собрал под гигантским дубом, росшем в полумиле от городской стены Дерпта, восемь эстов, пять латышей и тринадцать немцев, служивших в его плутонге. Рейтары развели костёр и пили ревельское пиво. С эстами и латышами никаких проблем у Хайнца не возникло. Калев был для них своим, и они готовы были ради его спасения заглянуть в пасть к Дьяволу. Не пришлось упрашивать и троих сыновей вконец обнищавших ливонских рыцарей, отцы которых были настолько бедны, что об офицерском патенте даже речи не шло. У них, конечно, был перед глазами пример их ротмистра фон Тилле, но парни прекрасно понимали, что головокружительная карьера – удел единиц. Гораздо сложней пришлось Хайнцу с ремесленниками из Риги и Вендена. Эти колебались и сомневались, стоит ли вносить столь резкие изменения в свою устоявшуюся жизнь с отдалённой перспективой под старость выбиться в сержанты. Ещё в молодости Хайнц умел объяснять сложные вещи простыми словами, демонстрируя при этом незаурядное красноречие.

          - Ну что, господа бюргеры, вас вполне устраивает жить под чужеземным гнётом в империи, где немцы – люди второго сорта? А наших земляков, латышей и эстов, шведы и вовсе за скотов считают. Вы полагаете, что это правильно? Я – нет. У меня брат – эст, и приёмная мать, вырастившая меня, как родная, - эстонка.

          Хайнц замолчал, наблюдая за эмоциональным воздействием сказанного на земляков. Потом продолжил:

          - Я не хочу служить королеве Кристине и жить в империи, где людей делят на первый сорт, второй сорт и скотов. И польскому королю я не хочу служить. Поляки и литвины всегда относились к ливонцам, как к собакам, хотя сами они собаки и есть. Мы уйдём на Московию. От нас до Петсери – пять часов пути. Если мы провернём наше дело во время поминального обеда, утром следующего дня мы будем в Плескау. Алексей Михайлович, царь московитов, - один из самых просвещённых монархов Европы. Сейчас он пытается превратить своё войско в по-настоящему европейскую армию. Я слышал, он собирает немцев отовсюду, чтобы научить своих московитов новому строю. И вот что я думаю, майне херрен, вряд ли учителей будут держать за людей второго сорта. Скорее всего, все вы станете в новом войске московитов сержантами. А старина Калле рассказывал мне, что скоро у московитов будет война с литвинами и поляками. Так что офицерские патенты получат все солдаты, которые будут сражаться за царя Алексея и учить его народ воинскому мастерству.

          Тут хитрые рижские и венденские бюргеры дружно одобрительно закивали головами. Неожиданно разговор у костра пресёкся – из темноты возникли четыре фигуры, у которых на перевязях болтались рейтшверты. Одна из теней приблизилась к костру и, как ни в чём не бывало, произнесла по-немецки:

          - Какой прекрасный сегодня вечер! Вы не находите, херр лейтенант?

          Антон Борхардт, здоровяк лет тридцати, протянул руку Хайнцу.

          - Даже как-то обидно, мой мальчик, что Вы, затевая бунт, забыли о своём первом сержанте.

          Хайнц не верил своим глазам:

          - А вы рисковый человек, херр Борхардт! Вы с нами?

          - Нельзя же подводить своего непосредственного командира, - Антон говорил со всей возможной серьёзностью. – К тому же меня совершенно не устраивает, что наши теперешние господа захватили все циркумбалтийские земли и пытаются немцев, народ, опередивший их веков на пять в развитии, превратить в шведов.

          - Я так понимаю, Антон, что Вы привели с собой троих земляков, разделяющих Ваши взгляды, и которым небезразлична судьба моего бедного брата?

          - Эрих, Олаф и Якоб пойдут за мной хоть на край света – мы с детства дружим. Бунт с благой целью – это по мне. Но хотелось бы, Хайнц, понять стратегию. Согласись, болтаться в петле – это лишнее.

          - Всё просто, Антон. Я делаю так, чтобы мне не пришлось идти на поминальный обед. Мы освободим Калева и перебьём офицеров, чтобы некому было организовать преследование. Через пять часов – мы в Петсери, на следующее утро – в Плескау. А дальше заявляем воеводе Плескау, что намерены поступить на службу к царю Алексею. Война между шведами и московитами назревает. Так что, вряд ли московиты нас выдадут на расправу. Алексей Михайлович решил завести у себя настоящую европейскую армию. Без дела мы явно не останемся.

          - Эй, Эрих, Олаф, Якоб, идите сюда, бездельники. Я думал, наш лейтенант – мальчишка, а он, оказывается, стратег. Плесните мне пива, негодяи, глотка совсем пересохла.
   
                … … … … … … …

          Кальвинистов в Дерпте, отродясь, не бывало. Поэтому пришлось отпевать Жака д’Армореля в лютеранской кирхе и хоронить на лютеранском кладбище. Над могилой старшие офицеры полка произнесли прочувственные речи, из которых следовало, что скоро всей шведской рейтарии наступит конец, так как она лишилась своей главной надежды. Ещё можно было сделать вывод, что скоро на могиле майора начнут происходить чудеса, - ведь хоронят почти святого. Когда, казалось бы, всё было сказано, и настало время предавать гроб земле, полковник Кнутссон неожиданно обратился к лейтенанту фон Йершов, стоявшему в задних рядах:

          - Хайндрих, обстоятельства обязывают Вас сказать несколько слов в память о Вашем командире эскадрона.

          - Благодарю Вас, херре полковник, за оказанную мне честь. Обстоятельства понимаю, несколько слов, безусловно, скажу.

          Хайнц протиснулся к самому гробу, прочувственно откашлялся, некоторое время посмотрел на покойного и начал:

          - Майне херрен! – по толпе прошёл некоторый недовольный ропот, -данная немецкая форма обращения в шведской армии была непозволительным моветоном. – Сердце моё обливается кровью. Ибо в детстве отец читал мне некоторые трактаты Мартина Лютера, великого проповедника, открывшего нам дорогу к Богу. И вот, что Мартин Лютер говорил об учении Жана Кальвина. Сколько бы ни было дьявольских плевел в папской ереси, в учении кальвинистов и гугенотов их всё равно в десять раз больше. Можно спасти душу, перейдя из латинства в истинное учение о Христе, но, исповедуя принципы Кальвина, Филиппа Меланхтона и Хайндриха Буллингера, душу можно только погубить. Мой эскадронный командир был истинным гугенотом и воплощал собой все пороки человека, отринувшего Господа и впустившего в своё сердце Дьявола. Честно говоря, я не вполне уверен, что такую тварь можно хоронить в священной ливонской земле…
 
          Полковник Кнутссон резко прервал фон Йершова:

          - Молчать, ливонская скотина! Убирайся вон отсюда и не вздумай явиться на поминальный обед! Завтра после того, как мы повесим твоего братца, я решу, что делать с тобой.

          Хайнц не заставил просить себя дважды. Он бодро зашагал с кладбища по направлению к полковой площади. Чего он совершенно терпеть не мог, так это когда кто-то решал, что с ним делать.

                … … … … … … …


          Поминальный обед начался в офицерской трапезной ровно пополудни. Столы ломились от жаренного мяса и выпивки. Было совершенно понятно, что действо продлится долго. Уже через час господа офицеры были основательно пьяны.

          Для бунтовщиков полковая гауптвахта располагалась как нельзя удобнее – ровно на противоположной стороне от офицерской трапезной. Посреди  площади стояла полковая кирха, поэтому увидеть, что происходит у гауптвахты, не было ни малейшей возможности. Стоявшие на карауле двое рейтар были крайне удивлены, когда к ним подошли двое офицеров и двадцать девять рядовых в полном вооружении и вежливо попросили, во избежание неприятностей, отдать ключи и оружие и не шуметь.

          Калев ни на минуту не сомневался, что Хайнц его вызволит, однако времени для долгих объяснений не было. Младший брат развязал его, сунул в руки рейтшверт и пистолеты, и коротко бросил: «Делай, как я. Все вопросы – потом».

          Через три минуты теперь уже тридцать два бунтовщика входили в офицерскую трапезную. Хайнц не отказал себе в удовольствии поприветствовать на шведском командира полка:

          - Херре полковник! Я обещал быть на поминальном обеде. А свои обещания я всегда выполняю.

          После этого он перешёл на немецкий и скомандовал подчинённым:

          - Сержант Борхардт, Эрих, Олаф и Якоб! Ротмистров фон Тилле, Берга и фон Корфа оттащить в сторону! – приказание было выполнено молниеносно. – По остальной шведской сволочи – огонь!

          Последовал мощный залп из доппельфаустеров, после которого осталось только добить раненных. Всё дело заняло не более полутора минут. Ротмистры Берг и барон фон Корф, изрядно осоловелые, казалось, потеряли дар речи  и только хлопали глазами, как китайские болванчики. Старине же Калле доводилось бывать и не в таких переделках.

          - Хайндрих, что Вы делаете? Это же бунт, государственная измена, после которой весь полк расформировывают, всех участников и недоносителей вешают, а зачинщиков и руководителей – четвертуют! Вы осознаёте это?!

          - Очень хорошо осознаю, херр фон Тилле. А Вы осознаёте, что у Вас теперь две дороги – либо с нами, либо последовать за полковником Кнутссоном? – Хайнц приставил рейтшверт к горлу строго ротмистра.

          - Вот что я скажу Вам, молодой человек, - старина Калле казался невозмутимым, - если Вы не собираетесь посвящать свою дальнейшую жизнь большой дороге, а продолжите карьеру солдата, Вы должны помнить: существует такая вещь, как присяга. Она даётся один раз и никогда не нарушается.

          - Присягу надо давать или своей Родине, или, по крайней мере, той короне, которой ты хотел бы служить.

          Хайнц уже собирался прикончить старого ротмистра, когда его руку с мечом отбил в сторону Калев:

          - Брат, ты обезумел от крови. Не смей трогать Карла – это грех, сравнимый с отцеубийством.

          Фон Тилле связали и взяли с него честное слово не кричать и ничего не предпринимать. К Бергу и барону фон Корфу подошёл Антон Борхардт:

          - Господа ротмистры, вы предпочтёте последовать с нами или погибнуть с честью, оставаясь верными присяге?

          Несчастные ливонцы судорожно закивали головами.

          - Понял. Только позвольте мои ребятки вас всё-таки свяжут. Всего лишь до Плескау – там вы сможете поступать, как заблагорассудится. И с точки зрения субординации так будет правильно: у нас командует лейтенант фон Йершов.

                … … … … … … …

          Лейтенант 2-го Нарвского Его Величества короля Густава Адольфа пехотного полка, командовавший пограничным пикетом неподалёку от Петсери, был немало удивлён, увидев почти полный плутонг рейтар под командованием трёх младших офицеров. Рейтары были полностью вооружены и ехали в боевых доспехах. Казалось, что они проводят обходной маневр и вот-вот должны вступить в сражение. Среди них было три рейтарских ротмистра без оружия, без доспехов и со связанными руками. Впрочем, удивление лейтенанта длилось недолго. В ответ на его требование остановиться и спешиться плутонг сделал общий залп из пистолетов и проследовал дальше.

          Не меньшее удивление на следующее утро охватило дозорных на Власьевской башне Пскова, когда они увидели, как по Успенскому мосту, что у Пароменья, к стенам города подходит шведский рейтарский отряд в полном вооружении и в походном порядке. На середине Великой рейтары остановились. Штандарта у них не было, только на сержантском протазане развивалось белое полотнище. Старший дозора, стрелецкий полуполковник, выехал из башни навстречу иноземцам.

          - Кто такие? С чем пожаловали? Вроде между нашими государями Столбовский мир?

          Отец рижанина Яниса Залвиса, оружейник, часто продавал свои мечи и доспехи купцам из Плескау, поэтому латыш говорил на языке московитов почти без акцента:

          - Мы – ливонские немцы из Дерптского Её Величества королевы Кристины рейтарского полка. Наши начальные люди – лейтенант фон Йершов, сержант Борхардт и сержант фон Йершов. С нами – ротмистры фон Тилле, Берг и барон фон Корф. Мы просим у вашего воеводы защиты от шведского произвола и желаем служить вашему государю, царю Алексею Михайловичу.

          Неожиданно стрелецкий полуполковник рассмеялся:

          - Ну, и везёт же нашему князю Василию Петровичу. Как утопленнику везёт. Только-только воровство хлебного бунта усмирил. А бунт сей войной со Швецией был чреват. И тут Святая Троица ему вас посылает. Не припомню, чтобы к нам приходил целый иноземный воинский отряд и управу на шведов просил. Псковский-то хлебушек должен был пойти в зачёт выкупной суммы за всех московских подданных, бежавших в Московское Царство из земель, уступленных Швеции по Столбовскому миру. Понятное дело, что псковичи этому не шибко радовались. Ладно, немчура, отведу вас к нашему воеводе князю Львову. У него голова большая – он во всём разберётся.

                … … … … … … …

          Окольничий князь Василий Петрович Львов, воевода псковский, был не только видным полководцем Московского Царства, но и известным дипломатом. Именно он два года в 1630 и 1631 годах вёл переговоры со шведским послом Антоном Мониром, по итогам которых выполнение условий Столбовского мира стало для Московии вполне приемлемым.  За эти переговоры князь был произведён царём Михаилом Фёдоровичем из обычных стольников в кравчие. В 1635 году Василий Петрович был одним из начальных людей посольства в Речь Посполитую, которое возглавлял его дядя, боярин князь Алексей Михайлович Львов. Посольство прошло для московитов настолько успешно, что князь Василий Петрович был пожалован царём Михаилом Фёдоровичем именным серебряным ковшом, сорока соболями, сорока рублями (сумасшедшая по тем временам сумма) и ежегодной доплатой к должностному окладу кравчего в тридцать рублей (тоже неплохо).

          В 1650 году всеми, как бы мы сейчас выразились, иностранными делами Московского царства ведали думный дьяк Михаил Юрьевич Волошанинов, Глава Посольского приказа, и тесть царя Алексея Михайловича, боярин Илья Данилович Милославский, Глава Приказа Большой казны, Иноземного, Казённого и Стрелецкого приказов. Боярин Илья Данилович был не только человеком редких дарований и способностей, намного опередившим своё время, но и человеком на редкость благодарным, что, согласитесь, случается не часто. Он прекрасно помнил, что стремительному возвышению незнатного дворянского клана Милославских во многом способствовали ярославские князья Львовы, среди которых было немало одарённых дипломатов. И всех Львовых, особенно их молодое поколение, к которому принадлежал и князь Василий Петрович, держал в поле своего зрения. Что касается псковского наместника, князь Львов был готов в любой момент свои занятия воеводы сменить на посольское поприще. Василий Петрович знал в совершенстве шведский, немецкий, голландский и польский языки, чем в те времена могли похвастаться немногие представители московской аристократии. В то же время необходимо упомянуть, что тотальная необразованность, серость и лапотность московского дворянства до петровских реформ, - всего лишь одна из глупейших выдумок государственных мифотворцев, внедряющих в сознание незнающего своей истории народа, что Петруша Бесноватый «Россию поднял на дыбы», а не на дыбу.

          Когда фон Йершовов, Борхардта и ротмистров привели в Приказную палату, где на втором этаже располагалась канцелярия воеводы, Хайнц был поражён, что князь Василий Петрович общается с ним на чистом немецком языке без всякого акцента. Это совершенно не вязалось с представлениями о московитах, как о людях, живущих среди медведей и недалеко от них ушедших. После просьбы принять их под своё покровительство воевода приказал рассказать о причине бегства столь значительного воинского отряда с шестью офицерами в Московию. Фон Йершов решил, что службу новому государю негоже начинать с вранья, и изложил всю историю, как есть, по-военному  кратко, но и не упуская важных подробностей.

          Пока он говорил, князь Василий Петрович посуровел лицом, а в душе у него наоборот прояснилось от перспектив, которые сулила эта ситуация. Тон воевода взял покровительственный:

          - Ну, и накуролесили же вы, юноши. Это даже не государственная измена, это – бунт. Впрочем, - князь сурово посмотрел на Калева, - на твоём месте я поступил бы так же. Мерзавец был этот ваш майор д’Арморель. Конечно, шведы будут вас искать и требовать вашей выдачи. Но кто сказал, что вы были в Пскове? Я вас тут не видел, мои воинские люди – тоже. А воевать шведам с нами сейчас невыгодно. Пока мы ежегодно отсылаем им одиннадцать тысяч четвертей хлеба за русских, бегущих из пограничных областей, уступленных нами по Столбовскому миру, они не станут раздувать из мухи слона.  Вот только ума не приложу, что мне с господами ротмистрами делать? Они-то к нам попали не по своей воле, а связанные.

          Самым родовитым из трёх старых немцев был барон фон Корф. Он и задал вопрос от лица своих товарищей по несчастью:

          - Мы вполне можем присоединиться к нашим молодым друзьям, князь. Всё зависит от того, какую службу предложит нам Московский государь.

          Князь Василий повеселел лицом:

          - Тогда слушайте, господа ливонцы. Наш государь, царь Алексей Михайлович, создаёт новую армию. Такую, чтобы ни в чём не уступала лучшим европейским. Два года назад тесть царя, боярин Илья Данилович Милославский, был с посольством в Голландии. Оттуда он привёз с собой в Москву полковника Исаака ван Бокховена и его сына Филиппа Альберта…

          Тут воеводу не слишком вежливо прервал ротмистр фон Тилле:

          - Полковник Исаак ван Бокховен! Да это же лучший рейтарский командир во всей Европе! Мы несколько раз пересекались с ним в Ютландии во время Тридцатилетней войны. Вот уж не знал, что он теперь на службе у Московского государя!

          Князь Василий улыбнулся:

          - Вот как, ротмистр фон Тилле? Тогда Вам и карты в руки, раз Вы с полковником ван Бокховеном лично знакомы. Дело в том, что год назад государь Алексей Михайлович подписал именной указ об образовании в Москве рейтарского полка под командованием оного достойного офицера. Только это не совсем обычный рейтарский полк. Ну-ка, напомните мне, господа ротмистры, сколько человек и рот в шведском рейтарском полку?

          Ответил самый молодой из старших офицеров, ротмистр Берг:

          - Тысяча рейтаров, господин воевода. Десять рот, сведённых в три эскадрона: четыре роты в эскадроне у полковника, три роты в эскадроне у подполковника и три роты в эскадроне у майора. Каждая рота состоит из двух плутонгов, одним командует непосредственно ротмистр, другим – подчинённый ему лейтенант. В каждом плутонге – по два сержанта.

          Князь Василий Петрович снова улыбнулся:

          - Исчерпывающий ответ, херр Берг. А рейтарский полк ван Бокховена – это не армейская единица. Это – первая у нас в стране офицерская школа рейтарской кавалерии, готовящая из городовых дворян и детей боярских будущих сержантов и офицеров для шести русских рейтарских полков, которых царь наш к 1656 году хочет развернуть. В полку ван Бокховена 25 рот, сведённых в 8 эскадронов. В полковничьем эскадроне – 4 роты, в двух подполковничьих и пяти майорских – по три роты. Все офицерские и сержантские должности заполняются иноземцами. По секрету скажу вам, господа, сам Алексей Михайлович отдаёт предпочтение немцам лютеранского вероисповедания и прибалтийским немцам – в особенности.

          Тут лицо воеводы помрачнело:

          - Год уже прошёл, а сержантские и офицерские должности и наполовину не заполнены. Редко иноземцы к нам едут. А зря! Денежное содержание в полку ван Бокховена выплачивается без задержек и раза в полтора больше, чем у королевы Кристины. Так что, вы, господа, как нельзя более кстати. Готовы послужить моему Отечеству и стать учителями для наших служилых людей?

          За всех ответил самый авторитетный старший офицер, ротмистр фон Тилле:

          - Не только готовы, князь-воевода, но и сочтём это за великую честь для себя.

          - Вот и славно, господа ливонцы! От себя могу сказать, что ротмистры однозначно станут майорами. Ты, бунтарь, будешь ротмистром на московской службе. А вы, господа сержанты, получите лейтенантские патенты. Сколько рядовых рейтар вы с собою привели?

          - Двадцать девять человек, - ответил за всех Хайнц. – Шестнадцать немцев, пять латышей и восемь эстов.

          - Нам без разницы, кто они по языку. Главное, чтобы рейтарский строй знали и людей наших могли научить. Это значит – двадцать девять сержантов. Так что, по рукам, господа ливонцы?

          Своё веское слово сказал барон фон Корф:

          - Нет у нас возможности, князь-воевода своей Родине служить. То на ней литвины с поляками хозяйничают, то шведы. Новой Родине послужим. И сделаем это так, чтобы никто не посмел хозяйничать на ней. Так, майне херрен?

          - Хох! – дружно ответили беглецы.

          - В таком случае, - подытожил князь Василий, - сегодня же выпишу вам подорожную, которую на Москве вручите лично полковнику ван Бокховену. В сопровождение дам вам своего ближнего дьяка, Афоню Лыкова. Человек толковый и верный мне. Дам указание своим людям сегодня же обоз вам снарядить, да снабдить вас тёплой одеждой – зима не за горами. В Москву выступите завтра же утром – не дай Бог шведы со своими розысками. Нечего вам в Пскове делать.
   
          Так в конце ноября 1650 года Хайндрих фон Йершов вместе со своими боевыми товарищами оказался в Москве.

                … … … … … … …

          Москва совершенно ошеломила Хайнца. Он даже представить себе не мог, что город может быть настолько огромным и настолько великолепным. Одни стены и башни Земляного города заставляли поверить, что ливонцы оказались в сказочной стране с неисчерпаемыми ресурсами и народом, наделённым выдающимися творческими способностями. А за Земляным городом следовали ещё три неприступные крепости – Белый город, Китай-город и Кремль. Особенно поразил нашего героя Белый город, это творение Бориса Годунова и величайшего в мире каменных дел мастера Фёдора Коня. Эта крепость и сегодня могла бы впечатлить любого человека, если бы достояла до наших дней. Достаточно сказать, что «Каменное ожерелье России», Смоленская крепость, детище царя Бориса и непревзойдённого Фёдора Коня – всего лишь уменьшенная и упрощённая копия Белого города.

          Но больше всего впечатлили Хайндриха православные церкви. И не столько то, что в Москве их было сорок сороков, сколько их великое разнообразие. Конечно, фон Йершов ничего не смыслил в архитектуре и архитектурных стилях. Но кирхи в Ливонии и Курляндии однообразные и отличаются, в основном, размерами и высотой колокольных башен. Даже барочные кирхи не слишком выделяются на фоне своих готических предшественниц. А православные церкви в Москве, начиная с романского стиля, все были совершенно индивидуальные. К тому же, 1650 год – это время, когда в Москве цветёт пышным цветом московское узорочье, в котором уже начинает угадываться стиль, позже названный нарышкинским барокко. Хайнц в этом ничего не понимал, но, видимо, развито у него было чувство прекрасного, и в московские церкви он просто влюбился.

          С огромным удивлением, глядя на всё своими глазами, фон Йершов понимал, что все расхожие сплетни о дикости московитов – не более чем досужий вымысел. Москва была не просто величайшим, но и совершенно европейским городом. Да, она была не похожа на Ригу, Венден или Ревель. Но все европейские города отличаются друг от друга. Северо-немецкие, шведские, остзейские и польские города абсолютно другие, чем баварские, южно-немецкие, богемские и венгерские. Северо-итальянские и хорватские города не похожи на южно-итальянские. Старо-испанские и каталонские сильно отличаются от южно-испанских. Французские и нормандские очень разнятся с провансальскими и савойскими. Лондон абсолютно не похож на Эдинбург или Дублин. Великое разнообразие и присутствие множества дополняющих друг друга элементов всегда было залогом того, что европейская цивилизация навсегда стала цивилизацией опережающего развития. До петровских реформ неотъемлемой её частью была и Московия, развивавшаяся в XVII веке семимильными шагами. 

                … … … … … … …

            Если бы наши ливонцы оказались в этом колоссальном городе одни, долго бы они искали полковника ван Бокховена. Но дьяк Лыков, которого псковский воевода выделил им в провожатые, оказался весьма смышлёным малым и быстро всё разузнал. Оказалось, что рейтарский полк расквартирован не в самой Москве, а несколько северо-восточней, в пяти верстах за царским селом Измайлово. Сейчас это место входит в район Восточное Измайлово. Там, где стояли избы офицеров полка, казармы рейтар, плац для занятий и деревянные лютеранская кирха и православная церковь, в квадрате между улицами Первомайской, 12-й Парковой, Измайловским проспектом и 15-й Парковой сейчас располагается районный отдел внутренних дел и окружающие его высотные дома.

          Полковник Исаак ван Бокховен оказался довольно пожилым, но ещё крепким и энергичным человеком. Ливонцам пришлось ждать полдня, пока он их примет. Полковник ни минуты не сидел на месте, постоянно был в делах и заботах. Порученное ему самим государем Алексеем Михайловичем дело по созданию первой офицерской школы русской рейтарии захватило его полностью, и, надо сказать, приглашение его на Москву было чрезвычайно удачным решением. Вряд ли кто-то мог сравниться с ван Бокховеном в ответственности и энергии, с которыми он выполнял столь непростую задачу.

          Наконец, после долгого ожидания, полковник заявился в приказную избу, где ждали аудиенции Хайнц фон Йершов сотоварищи. Вошёл он мрачнее тучи, даже не взглянул на людей в шведских мундирах, кратко выслушал Афоню Лыкова и принял у него подорожную от псковского воеводы. Пока он читал её, лицо у него постепенно прояснялось. Неожиданно он обратился к ливонцам:

          - Сразу не советую мне лгать, майне херрен. Князь Василий Петрович пишет мне, что среди вас находится мой старинный товарищ, Карл фон Тилле. Где он? Я его не вижу.

          Старина Калле шагнул вперёд:

          - Здравствуй, Исаак! Я бы тоже тебя не узнал. Мы не молодеем с возрастом.

          Некоторые считают голландцев отдельной от немцев нацией. Я этот взгляд не разделяю. Сколько ни называй австрийцев, голландцев, фламандцев и эльзасцев отдельными народами, от этого они не перестанут обладать всеми немецкими качествами. Вот и полковник ван Бокховен под старость стал несколько сентиментальным.

          - Карл! Ты ли это?! Да, узнаю своего старого друга! – полковник крепко и вполне искренне обнял ротмистра, по щеке у него скатилась слеза. – Сам Бог мне тебя послал! Я никак не могу найти толкового второго подполковника. Пытались мне всунуть одного имперца, который решил перейти на московскую службу. Но он больше похож на напыщенного индюка, чем на рейтарского офицера. Я сказал боярину Илье Даниловичу, что ни одного католика у меня в полку не будет, пусть меня расстреливают! И тут появляешься ты.

          Два старых рейтара долго молча смотрели друг на друга.

          - Князь Василий Львов пишет, - снова заговорил полковник, - что вы в Дерпте настоящий мятеж учинили. Хочу тебя послушать. Сам понимаешь, задачу мне сложную поставили, и мятежники мне совсем не нужны, а нужны образцовые рейтарские офицеры.

          Пришлось старине Калле во всех подробностях рассказывать о дерптском бунте. Надо отдать ему должное, о конфликте Калева с эскадронным командиром и угнетённом положении ливонцев в Шведском королевстве он поведал так, что вызвал неподдельное сочувствие своего старого боевого товарища. Выслушав всё это, ван Бокховен обратился к беглецам:

          - Майне херрен! Вам крепко повезло, что среди вас находится подполковник фон Тилле. Да, да. Вы не ослышались. Он получит завтра же патент подполковника московской службы и становится моим вторым заместителем. Мы бывали с Карлом в крепких переделках в Ютландии, я доверяю ему, как самому себе. Что касается остальных. Ротмистры Берг и барон фон Корф получают патенты майоров и будут в моём полку командовать эскадронами. Лейтенант фон Йершов. Надо бы тебя повесить, как зачинщика мятежа. Но уж больно о тебе хорошо старина Калле отзывается. Получишь патент ротмистра и будешь командовать ротой в эскадроне подполковника фон Тилле. Карл, если он и дальше будет бунтовать, - просто пристрели его. Все сержанты получают лейтенантские патенты. Теперь вот что. Я так понимаю, что все рядовые – из плутонга фон Йершова. Задаю вопрос Хайндриху и Карлу: способны они быть сержантами и обучать новобранцев?

          На этот вопрос ответил фон Тилле:

          - Хорошие рейтары, Исаак. Вполне смогут быть сержантами в армии московитов.

          - Хорошо, майне херрен, все получат сержантские патенты. Теперь слушайте меня внимательно. Я буду говорить о самом главном, «рассусоливать», как говорят московиты, мне некогда.

          Полковник обвёл вновь прибывших довольно свирепым взглядом, чтобы убедиться, что его внимательно слушают, и продолжил:

          - Царь Московии платит нам регулярно серьёзное денежное довольствие. Служить мы должны не за страх, а за совесть. Задача поставлена не сложная, а очень сложная. Мы должны за короткое время подготовить офицерские кадры для шести рейтарских полков. У московитов были рейтары при батюшке нынешнего государя, Михаиле Фёдоровиче, во время Смоленской войны. Но те два полка полностью состояли из иноземцев и после поражения были распущены. Нам предстоит переверстать городовых дворян и детей боярских из поместной конницы в справных рейтар. И не просто в рейтар, а в рейтарских офицеров и сержантов. Что за сброд из себя представляет поместная конница, вы увидите сами: дисциплины никакой, строя никакого, лат нет, оружие – как Бог на душу положит, тактики никакой. Каждый офицер, начиная от лейтенанта, получит толмача из Посольского приказа. Сержантам придётся сложней, они сразу должны выучить московский диалект русского языка. Вы, живя в Ливонии, могли сталкиваться с литвинским и малоросским диалектами. Имейте в виду, они сильно отличаются. Господам офицерам рекомендую тоже не смотреть на толмачей, а быстрей учить язык. Надеюсь, господин новоиспечённый ротмистр, Вы не будете называть его «собачьим наречием» немецкого языка. На немецкий он совсем не похож.

          Полковник остановился. Его острота в сторону Хайнца вызвала дружный смех рядовых рейтар. Ван Бокховен продолжил со всей серьёзностью:

          - Понимаю, что задача стоит сложнейшая – учредить современную регулярную тяжёлую кавалерию в стране, где регулярной кавалерии никогда не было. Но вы должны использовать один мощный объективный момент. Я рад, что попал на службу к Алексею Михайловичу. Московиты – необыкновенно талантливый, смышлёный и способный народ. Они всё перенимают на лету. Этот народ ждёт великое будущее, если никто его не испортит. Да, встречаются среди них тупые, ленивые и никчёмные люди. Именно такие отличаются чванливостью и дутым самомнением. Рейтары, которых вы будете учить, принадлежат к местному дворянству, но не к аристократии. На Московии ещё много диких обычаев, доставшейся ей от татар. Например, дворян здесь подвергают телесным наказаниям, секут, и это считается нормальным. Но прошу вас к этому методу и к рукоприкладству вообще не прибегать. Мы готовим не солдат в пехотные полки, мы готовим сержантов и офицеров для латной кавалерии. Если вы видите, что московский дворянин к рейтарской службе не способен, что он туп, ленив и не хочет учиться, не надо его ломать и воспитывать. У нас нет для этого времени. Просто подавайте мне списки  на отчисление из полка. Я тут же буду доводить их до боярина Ильи Даниловича, и на смену отчисленным людям будут приходить новые из сотен поместной конницы. В следующем году царь Алексей Михайлович учредит новый Приказ, который так и будет называться Рейтарским. Думаю, что Главой его он поставит боярина Милославского. Тогда нам станет проще. Пока мы находимся в ведении Иноземного Приказа, который занимается всеми полками нового строя.

          А закончил свою речь Исаак ван Бокховен так:

          - Итак, я рекомендовал вам не применять телесные наказания и рукоприкладство к вашим рейтарам. Чего, майне херрен, не могу гарантировать в отношении вас. Если вы будете системно допускать оплошности – узнаете крепость моего кулака. Тот, кто будет лениться и манкировать своими обязанностями, должен помнить: вокруг нашей слободы – дремучие леса. Кто будет искать бывших шведских рейтар, да ещё учинивших мятеж в полку? Царь Алексей Михайлович – великий монарх. Он ведёт свою страну от дикости к процветанию. Нам он оказал великое доверие – учить его народ. Мы не можем его подвести. Надеюсь, это понятно, майне херрен?