Возвращение на Арктур

Глава 1: Зов неверного света

Кестон не был человеком путешествий. Его единственным, но зато самым великим путешествием было движение его собственного разума по рельсам математических формул, по тем холодным, безупречным, нечеловеческим ландшафтам, где числа и символы заменяют собой горы и реки. Он был астрономом, но и это слово было не совсем верным. Он был скорее затворником, отшельником, для которого окуляр телескопа служил единственным приемлемым окном в мир, и то лишь потому, что мир, видимый в него, был достаточно далёк, чтобы казаться нереальным, очищенным от суеты и плоти.

Его обсерватория, которую местные жители с усмешкой называли «Башней», стояла на голом, продуваемом всеми ветрами утёсе, вдали от города. Это было его убежище, его крепость, его храм. Здесь, в гулкой тишине, нарушаемой лишь тиканьем часового механизма, ведущего телескоп, и его собственным дыханием, он чувствовал себя дома. Или, по крайней мере, он так думал.

Последние годы, однако, покой начал его покидать. Это началось не как тревога, а как тихая, настойчивая дисгармония. Как если бы в безупречной симфонии небесных сфер одна-единственная, далёкая нота начала звучать неверно. Нота эта имела имя. Арктур.

Для других астрономов это была просто звезда, оранжевый гигант, точка на карте. Для Кестона она стала наваждением. Он знал, разумеется, все её физические параметры: спектральный класс, светимость, расстояние. Но то, что он видел в свой телескоп, всё больше расходилось с этими сухими, успокаивающими цифрами.

Свет Арктура был неправильным.

Иногда, в самые ясные, безлунные ночи, когда воздух был прозрачен, как стекло, свет звезды переставал быть просто светом. Он становился... вопросом. Он вливался в линзу телескопа не как поток фотонов, а как поток воли. Он пульсировал, он менял оттенок с оранжевого на какой-то невозможный, болезненный, лилово-жёлтый цвет, которого не было ни в одном спектральном атласе. Этот свет не просто освещал. Он звал. Он тянул. Он требовал.

В эти ночи Кестону казалось, что не он смотрит на Арктур, а Арктур всматривается в него, в самую его душу, своим огромным, немигающим, безразличным оком. И в этом взгляде была тоска. Не человеческая, а космическая. Тоска по чему-то утраченному. Тоска по возвращению.

Он никому не говорил об этом. Коллеги сочли бы его сумасшедшим. Они бы заговорили об аберрациях, об усталости сетчатки, об игре воображения. Но Кестон знал, что это не воображение. Это была реальность, более реальная, чем каменный пол под его ногами.

В ту последнюю ночь он, как обычно, был один. Ветер бился о купол обсерватории, словно гигантская, невидимая птица. Часовой механизм телескопа гудел свою монотонную, механическую песню. Кестон припал к окуляру.

Арктур был ужасен.

Он не просто сиял. Он кровоточил своим невозможным, больным светом. И этот свет больше не звал. Он пришёл.

Кестон почувствовал, как он вливается не в телескоп, а прямо в него. В его глаз, в его мозг. Он почувствовал, как трещит его собственное тело, его земная, уютная, привычная оболочка. Он закричал, но звук застрял где-то в горле, потому что горла больше не существовало.

Мир вокруг него не исчез. Он начал расслаиваться. Каменные стены обсерватории стали прозрачными, как дым. Звёздное небо за ними превратилось в бесконечный, струящийся поток не света, а чистой, абсолютной боли. Это была не та боль, что от раны или ожога. Это была боль метафизическая. Боль бытия, отделённого от своего источника. Боль формы, насильно удерживаемой в своих границах.

Его «я», его личность, всё, что он называл Кестоном, — воспоминания, знания, привязанности — всё это начало осыпаться, как старая штукатурка. Он летел. Не в пространстве. Он летел сквозь самого себя, всё глубже и глубже, сдирая с себя слой за слоем, пока не осталось лишь одно — крошечная, дрожащая, обнажённая точка воли. Воли к возвращению.

Путешествие было агонией. Но агонией не разрушения, а созидания. Его тело не перемещалось. Оно уничтожалось здесь, на Земле, чтобы быть воссозданным там, в системе Арктура. И каждый атом его нового тела был пропитан этой первородной болью, этим криком бытия.

А потом всё кончилось.

Он лежал.

Это было первое, что он осознал. Он лежал на чём-то твёрдом и холодном. Он открыл глаза.

Над ним не было неба. Был свод. Свод невозможного, болезненно-фиолетового цвета, по которому медленно, как живые существа, ползли багровые, светящиеся изнутри облака. Воздух не был воздухом. Он был плотным, тяжёлым, он давил на лёгкие, и каждый вдох был усилием. Он пах озоном, раскалённым металлом и чем-то ещё — чем-то неописуемо чуждым, от чего сводило судорогой глубины его новой, неведомой нервной системы.

Он сел. Его тело было странным. Чужим. Он ощупал себя. Руки, ноги, торс — всё было на месте. Но кожа была другого оттенка, бледной, почти серой. И под ней он чувствовал не мышцы и кости, а какую-то иную, более плотную, более живую структуру.

Он находился на дне гигантской воронки. Склоны её уходили вверх, теряясь в фиолетовом сумраке. Земля под ним была не землёй. Это был гладкий, как стекло, чёрный, застывший шлак, испещрённый тонкими, как вены, лиловыми прожилками, которые тускло, болезненно пульсировали.

Он вернулся. Или, вернее, он прибыл. На Торманс, планету в системе Арктура.

Он встал на ноги. Голова кружилась. Воспоминания о Земле, о Кестоне, об обсерватории были похожи на сон, который он видел много лет назад. Они были не его. Они принадлежали кому-то другому, кому-то, кто умер, чтобы он мог родиться. Но цель, тот зов, та воля — она осталась. Она горела внутри него, как холодный, ровный огонь.

— Он ждал тебя.

Голос прозвучал не снаружи. Он родился прямо у него в голове, минуя уши. Голос был женским, но лишённым какой-либо теплоты. Он был похож на звон кристалла.

Кестон обернулся.

На краю чёрной, остекленевшей равнины стояла фигура. Она была высокой, тонкой, почти бесплотной. Она была закутана в нечто, напоминающее серый, развевающийся плащ, который, казалось, был соткан из того же тумана, что клубился у склонов воронки. Лица не было видно.

— Кто ты? — спросил Кестон, и его собственный, новый голос показался ему странным, более глубоким и резонирующим.

— Я — Хоунт, — ответил кристальный голос в его голове. — Я — память этого места. Я — эхо того, что здесь произошло.

— Что произошло? — спросил Кестон, делая шаг ей навстречу. — Путешествие... оно стёрло почти всё. Я помню только цель. Найти... Остановить...

— Шейпинга? — в голосе Хоунт прозвучало нечто, похожее на насмешку. — То, что вы, земляне, звали Кристалменом? О, нет. Его больше нет. Его прямой, грубый закон удовольствия был сломлен. Ночьшпор, который был частью тебя, позаботился об этом.

— Но тогда... зачем я здесь? Что это за зов?

Хоунт медленно подняла свою длинную, тонкую руку и указала куда-то вдаль, за спину Кестона.

— Ты не чувствуешь? Его старый закон был законом формы. Законом статуи. Он создавал красоту, чтобы поработить дух. Теперь его закон иной. Он стал тоньше. Коварнее. Это закон эха. Закон призрака.

Кестон обернулся. Он посмотрел на чёрную, блестящую равнину, на пульсирующие лиловые вены, на багровые облака. И он начал понимать.

— Он больше не создаёт, — прозвенел голос Хоунт. — Он заставляет мир повторять самого себя. Он отравил реальность ностальгией. Он запер её в петлю вечного возвращения. Ничто здесь больше не происходит впервые. Каждое событие — лишь блёклое, тоскливое эхо того, что уже было. Каждое чувство — лишь воспоминание о чувстве. Это мир, умирающий от скуки. Это агония повторения. И она страшнее, чем агония боли.

Кестон смотрел на свои новые, серые руки. Он вспомнил Землю. Он вспомнил тоску, которая гнала его к телескопу. Тоску по чему-то утраченному.

— Он отравил и мою планету, — прошептал он. — Он послал туда своё эхо.

— Он отравил всё, — ответила Хоунт. — Он больше не бог-творец. Он — бог-плагиатор. И его новая религия — тоска по прошлому. Он не даёт миру умереть и не даёт ему жить. Он превратил его в музей. В мавзолей.

— Что я должен делать? — спросил Кестон. Воля внутри него горела всё ярче.

— Путь Ночьшпора был путём разрушения. Твой путь должен быть иным. Ты не можешь разрушить эхо. Ты должен найти его источник. Ты должен найти то первое, подлинное событие, которое он теперь заставляет мир повторять до бесконечности. Ты должен найти Сердце Памяти. И заставить его замолчать.

— Где оно?

— Там, — Хоунт снова указала рукой, но теперь в другую сторону, на гигантскую стену из клубящегося, вихрящегося фиолетового тумана на краю долины. — За Ифдонским Водоворотом. Но ты не пройдёшь. Твои глаза ещё слепы. Твои уши глухи. Ты — новорождённый. Ты видишь лишь поверхность.

— Как мне прозреть?

В голосе Хоунт снова прозвучала холодная, кристаллическая насмешка.

— Так же, как и все, кто приходит сюда за истиной. Страданием. Ты должен заслужить свои новые чувства. Иди. Иди в Водоворот. Позволь ему содрать с тебя остатки твоей земной кожи. И если ты выживешь, если твоя воля окажется сильнее эха твоего прошлого, ты обретёшь зрение. Ты увидишь тропу.

Фигура Хоунт начала растворяться, сливаясь с серым туманом.

— Стой! — крикнул Кестон. — Куда мне идти потом?

Последнее слово прозвенело у него в голове, когда от неё не осталось и следа.

— В Сарк.


Глава 2: Слепота Водоворота

Идти.

Это было единственное, что имело смысл. Слово, оставленное Хоунт, — Сарк — было всего лишь звуком, географическим названием без содержания. Но само движение, само усилие, направленное к цели, было тем, что удерживало его новорождённую личность от распада. Он пошёл.

Его шаги по остекленевшей, чёрной равнине не издавали звука. Он шёл в абсолютной тишине, нарушаемой лишь далёким, почти неслышимым гулом, который, казалось, исходил от самой земли. Лиловые вены под его ногами пульсировали в такт этому гулу, словно это была кровеносная система спящего, больного гиганта.

Чем ближе он подходил к Ифдонскому Водовороту, тем сильнее становилось это ощущение. Воздух, если можно было так назвать эту плотную, давящую субстанцию, начал вибрировать. Сначала едва заметно, потом всё сильнее. Это была не та вибрация, что от звука. Это была вибрация самой реальности, которая здесь, у края Водоворота, истончалась, теряла свою стабильность.

Водоворот не был похож ни на что, виденное им на Земле. Он не был ни водой, ни воздухом. Это была гигантская, медленно вращающаяся стена из клубящегося, вихрящегося фиолетового тумана. Он уходил ввысь, за пределы видимости, и, казалось, уходил так же глубоко под землю. Внутри него вспыхивали и гасли молнии, но не яркие, электрические, а тусклые, багровые, похожие на разряды боли.

Это не было просто атмосферное явление. Это был шрам. Гигантский, незаживающий шрам на теле планеты, оставшийся, быть может, с тех времён, когда Ночьшпор сражался с Шейпингом.

Когда Кестон подошёл к самой его границе, вибрация стала почти невыносимой. Она проникала в его новое, чужое тело, и каждая его клетка, каждый атом отзывался на неё дрожью. Он чувствовал, как связи, удерживающие его форму, ослабевают.

Он остановился. Перед ним была стена чистого, концентрированного хаоса. Войти туда было равносильно тому, чтобы добровольно прыгнуть в жернова.

«Позволь ему содрать с тебя остатки твоей земной кожи», — прозвенел в его памяти кристальный голос Хоунт.

Он понял, что выбора нет. Он был инструментом, и его нужно было закалить. Отточить. А этот процесс всегда сопряжён с болью.

Он сделал шаг.

И мир исчез.

Он не упал. Он не полетел. Его просто не стало. Он перестал быть формой, телом. Он стал чистым, обнажённым сознанием, брошенным в ревущий поток.

Водоворот был не просто туманом. Это была смесь. Смесь всего. В нём не было верха и низа, правого и левого. В нём не было времени. В одно и то же мгновение он видел рождение галактик и их смерть. Он слышал беззвучный крик сверхновых и тихий шёпот остывающих солнц.

Но главное, он был наполнен чувствами.

Не его чувствами. Чужими. Миллиардами чужих, обрывочных, искажённых чувств, которые носились в этом фиолетовом хаосе, как мусор в урагане.

Он почувствовал дикую, животную радость существа, впервые увидевшего свет.
Он почувствовал бесконечную, ледяную тоску существа, умирающего в одиночестве в холодной пустоте космоса.
Он почувствовал гнев. Ярость. Ненависть. Любовь. Желание. Отчаяние.

Это были эманации, отголоски всех живых существ, когда-либо живших и страдавших на этой планете. И они набросились на него. Они пытались разорвать его на части, впитать его, растворить его крошечную, одинокую волю в своём бесконечном, бессмысленном хоре.

И тут он увидел своё прошлое.

Не как воспоминание. А как оружие, которое Водоворот использовал против него.

Он снова стоял в своей обсерватории на Земле. Он чувствовал знакомый запах пыльных книг и холодного камня. Он видел лицо своей матери, склонившееся над его детской кроваткой. Он слышал смех женщины, которую когда-то любил.

Это были не просто образы. Они были реальны. Они были тёплыми, уютными, знакомыми. Они звали его. Они предлагали ему покой.

«Вернись», — шептал ему его собственный, земной голос. — «Это всё было ошибкой. Ты — Кестон. Астроном. Это твой дом. Тебе не нужно это страдание. Вернись...»

Он увидел свой кабинет. Свои книги. Свои формулы, выведенные на грифельной доске. Мир порядка, логики, смысла. Искушение было почти невыносимым. Сдаться. Раствориться в этих тёплых, уютных воспоминаниях. Отказаться от этой нечеловеческой боли, от этой чужой, непонятной цели.

Но воля, та самая, что горела в нём холодным огнём, не сдавалась. Она знала, что это ложь. Это было то самое эхо, о котором говорила Хоунт. Эхо прошлого, которое Шейпинг теперь использовал, чтобы поработить настоящее.

Он не мог бороться с этими образами. Они были частью него. Но он мог сделать другое.

Он мог принять боль.

Он перестал сопротивляться потоку. Он позволил чужим, разорванным чувствам хлынуть в него. Он впитывал в себя агонию, отчаяние, ненависть. Он позволил им разорвать на части его земные воспоминания.

Это было похоже на то, как если бы его душу шлифовали наждачным камнем. Каждое мгновение было вечностью страдания. Образ его матери растворился в крике существа, сгорающего заживо. Смех его возлюбленной потонул в предсмертном хрипе воина, умирающего на поле боя.

Он умирал. Его личность, его «я», то, что было Кестоном, — умирало. Он чувствовал, как оно распадается, превращается в ничто.

И когда, казалось, уже ничего не осталось, когда от него осталась лишь одна-единственная, дрожащая точка чистого сознания, готовая вот-вот погаснуть, — он увидел.

Сначала это был лишь проблеск. Другой свет. Не фиолетовый, не багровый. Чистый, холодный, серебристый свет, пробивающийся сквозь хаос. Он был похож на тропу. На нить.

Он ухватился за неё. Не руками, которых у него не было. Он ухватился за неё своей волей. И потянулся к ней.

И мир снова обрёл форму.

Он лежал на земле. Но это была уже другая земля. Не чёрный шлак. А серая, сухая, растрескавшаяся почва.

Он сел. Его тело было тем же, но оно ощущалось иначе. Оно было легче. Плотнее. Словно из него выпарили всю лишнюю влагу, всю земную рыхлость.

Он поднял глаза.

И ахнул.

Зрение. Он обрёл его.

Мир больше не был просто набором поверхностей и цветов. Он видел его истинную суть. Он видел потоки.

Он видел, как от земли поднимаются тусклые, серые эманации — эманации усталости и распада. Он видел, как воздух пронизан тонкими, почти невидимыми нитями — нитями чужих мыслей, желаний, страхов.

И он видел сам Водоворот. Теперь он выглядел иначе. Это был не просто хаос. Это был гигантский, сложный механизм. Фильтр. Он всасывал в себя жизненную энергию мира, перемалывал её, очищал от индивидуальности и выбрасывал обратно в виде унифицированной, серой, безликой тоски.

Но главное — он увидел то, чего не видел раньше.

На горизонте, там, где серая земля сходилась с фиолетовым небом, стоял город.

Сарк.

Он не просто стоял. Он светился. Но это было не свечение жизни. Это было холодное, мертвенное, фосфоресцирующее свечение. Свечение гниющего дерева.

Город был источником тоски. Он был ретранслятором, который усиливал эхо Шейпинга и распространял его по всей планете.

И от города, извиваясь, как змея, к нему тянулась тропа. Но это была не обычная тропа. Она была соткана из того самого серебристого света, что он увидел в Водовороте.

Теперь у него был не только глаз, чтобы видеть. У него был и глаз, чтобы быть увиденным.

В тот же миг, как он посмотрел на город, он почувствовал, что город посмотрел на него. Он почувствовал, как нечто огромное, холодное и бесконечно древнее обратило на него своё внимание.

И по серебристой тропе, из города, ему навстречу двинулись две фигуры.

Они были далеко, но его новое зрение позволяло видеть их так же чётко, как свои собственные руки.

Они были разными.

Одна была высокой, тонкой, двигалась с плавной, текучей грацией. Её тело, казалось, было лишено костей.

Другая была низкой, коренастой, массивной. Она не шла. Она катилась, переваливаясь с боку на бок, как шар.

И от обеих исходили эманации. Но не серые, как от земли.

От высокой, тонкой фигуры исходило ярко-синее, почти электрическое сияние. Сияние чистой, холодной, безжалостной мысли.

От низкой, круглой — тёмно-красное, почти чёрное. Сияние слепой, животной, ненасытной воли.

Они шли за ним.

Хоунт не сказала ему всей правды. Он не просто должен был найти путь.

За право пройти по нему ему придётся сражаться.


Глава 3: Закон Сарка

Пути назад не было. Водоворот ревел за его спиной, гигантский, безразличный, как сама природа. Впереди, в конце серебряной тропы, мерцал Сарк, город-призрак. А по тропе, неумолимо сокращая расстояние, двигались они. Двое.

Кестон не чувствовал страха. То, что он испытал в Водовороте, было чем-то большим, чем страх. Это было растворение. Всё, что он чувствовал сейчас, было лишь бледным эхом, отголоском эмоций, но его воля, очищенная и закалённая, была остра, как лезвие. Он не стал ждать. Он пошёл им навстречу.

Тропа под его ногами была не твёрдой. Она ощущалась как упругий, вибрирующий свет. С каждым шагом по ней в его сознание вливалась информация. Не слова. Не образы. Чистое знание. Он начал понимать этот мир.

Он понял, что Сарк — это не просто город. Это мозг. Мозг нового закона Шейпинга. Если раньше, во времена Кристалмена, его воля проявлялась через физическое созидание, через навязывание формы, то теперь она стала тоньше. Она стала мыслью. Вирусом, который поражал не тело, а дух. Вирусом Ностальгии.

Каждый житель этого мира, каждый камень, каждое растение было подключено к Сарку. И город непрерывно транслировал им одну-единственную мысль: «Лучшее уже было. Настоящая жизнь — в прошлом. Будущего нет. Есть лишь вечное, тоскливое повторение».

Это и было той агонией, о которой говорила Хоунт. Агонией бессмысленности.

Две фигуры приближались. Теперь, с его новым зрением, он видел не только их сияние, но и их суть. Они не были живыми существами в земном понимании. Они были... функциями. Воплощёнными принципами. Стражами закона Сарка.

Та, что была высокой и тонкой, от которой исходило синее сияние, была женщиной. Её звали Онаэ. Её лицо было прекрасным, но абсолютно неподвижным, как у статуи. В её огромных, тёмных глазах не было ничего, кроме холодной, как лёд, логики. Она была воплощением Порядка. Того самого порядка, что рождается из повторения. Для неё любое новое, любое спонтанное событие было ошибкой. Ересью. Хаосом, который нужно немедленно устранить. Она была главным архитектором музея Шейпинга.

Тот, что был низким и круглым, был... оно было лишено пола. Его звали Джойл. Его тело напоминало шар из тёмного, бугристого, как застывшая лава, материала. У него не было ни рук, ни ног. Он передвигался, перекатываясь, и при этом издавал тихий, чавкающий звук. Его тёмно-красное сияние было воплощением Голода. Но не голода плоти. Это был голод духа. Джойл питался жизненной силой, которая высвобождалась, когда живое существо отказывалось от будущего и полностью отдавалось прошлому. Каждый акт ностальгии, каждое тоскливое воспоминание было для него пищей. Он был главным паразитом этого мира.

Они были двумя столпами, на которых держался новый закон Шейпинга. Порядок и Голод. Идеальная, самоподдерживающаяся система. Онаэ создавала условия для тоски, а Джойл пожирал её плоды, не давая миру умереть окончательно, поддерживая в нём вечное, тлеющее состояние.

И Кестон, со своей прямой, устремлённой в будущее волей, был для них аномалией. Ошибкой в системе. Ересью, подлежащей немедленному уничтожению.

Они остановились в десяти шагах от него. Серебряная тропа под их ногами завибрировала, заискрилась.

— Оно пришло, — голос Онаэ прозвучал не в голове. Он был реальным, мелодичным, но абсолютно безжизненным, как голос говорящей куклы. Она говорила на его земном языке, но он понимал, что это лишь форма, которую она приняла, чтобы общаться с ним. — Ошибка. Дисгармония. Прямая линия в мире кривых зеркал.

— Оно пахнет, — пророкотал Джойл. Его голос был низким, утробным, он шёл, казалось, из самых его недр. — Пахнет... волей. Пахнет... будущим. Гадость. Хочу.

Он слегка качнулся вперёд, и Кестон почувствовал, как невидимое щупальце голода потянулось к нему, пытаясь высосать его решимость. Но воля, закалённая в Водовороте, была твёрдой. Щупальце наткнулось на неё, как на стену, и отпрянуло.

— Оно сильное, — констатировала Онаэ без малейшего удивления. — Водоворот не смог его растворить. Значит, протокол должен быть применён.

— Какой протокол? — спросил Кестон, его голос был спокоен.

— Закон Сарка прост, — ответила Онаэ, слегка склонив свою прекрасную, безжизненную голову. — Всё, что не может быть ассимилировано, должно быть сломлено. Всё, что не может быть сломлено, должно быть изолировано. Мы предлагаем тебе выбор.

— Выбор?

— Да. — Онаэ подняла свою тонкую, изящную руку. — Первый путь. Путь Джойла. Отдай ему свою волю. Откажись от цели. Он поглотит твоё будущее, но оставит тебе твоё прошлое. Ты сможешь вечно жить в своих земных воспоминаниях. В тёплом, уютном мире, где ты был Кестоном, астрономом. Ты не будешь страдать. Ты просто будешь... вспоминать. Вечно.

Кестон посмотрел на Джойла. Тот снова качнулся, и из его шарообразного тела донёсся звук, похожий на урчание голодного желудка. Вечно переживать своё прошлое... Это была та самая ловушка, которой Водоворот пытался его соблазнить.

— А второй путь? — спросил он, обращаясь к Онаэ.

— Мой путь, — её губы впервые тронула едва заметная, холодная улыбка. — Если ты откажешься от пути Джойла, я не стану тебя уничтожать. Это было бы неэстетично. Грубо. Я поступлю иначе. Я дам тебе форму.

Она сделала шаг вперёд. Её синее сияние стало ярче, оно начало обретать структуру.

— Я превращу тебя в статую. В идеальное, безупречное произведение искусства. Я запечатаю твою волю, твою память, твоё страдание в совершенной, неизменной форме. Ты станешь частью пейзажа. Ты будешь вечно стоять на этой тропе, как памятник своей собственной ошибке. Ты не будешь ни чувствовать, ни думать. Ты просто будешь. Идеальный. Завершённый. Упорядоченный.

Онаэ смотрела на него своими тёмными, пустыми глазами. Её предложение было ещё более изощрённым. Не просто вечная тюрьма воспоминаний, а вечная тюрьма формы. Застыть. Окаменеть. Перестать быть процессом и стать объектом.

Это было квинтэссенцией закона Шейпинга.

— Выбор, — прошептал Кестон, и в его голосе прозвучала горькая ирония. — Выбор между двумя видами смерти.

— Не смерти, — поправила Онаэ. — Вечности. Смерть — это хаос. Мы предлагаем порядок.

Он посмотрел на неё, потом на Джойла. На Порядок и на Голод. На архитектора и на паразита. Две стороны одной и той же монеты.

И он понял, что никакого выбора на самом деле нет. Оба их пути вели в никуда. Они были лишь разными способами нейтрализовать его, убрать ошибку из системы.

— Я выбираю третий путь, — сказал он твёрдо.

Улыбка исчезла с лица Онаэ. Её прекрасное лицо снова стало непроницаемой маской. — Третьего пути нет. Закон Сарка абсолютен.

— Любой закон можно нарушить, — ответил Кестон. — И я пришёл сюда не для того, чтобы выбирать между двумя видами рабства. Я пришёл, чтобы уничтожить саму тюрьму.

Джойл издал низкий, недовольный рокот. — Глупое. Несъедобное. Сломать.

— Протокол активирован, — безжизненным голосом произнесла Онаэ.

И в тот же миг мир вокруг них изменился.

Серебряная тропа под ногами Кестона начала тускнеть, терять свою упругость. Синее сияние Онаэ взорвалось, превратившись в сеть из миллионов светящихся, математически точных линий, которые со всех сторон устремились к Кестону, пытаясь заключить его в кристалл, навязать ему форму.

Одновременно с этим тёмно-красное сияние Джойла сгустилось, превратилось в тяжёлое, вязкое, как смола, облако, которое поползло по земле, пытаясь окутать его ноги, проникнуть в него, высосать саму его сущность.

Они атаковали вместе. Порядок и Голод. Логика и Хаос.

И Кестон, стоя между ними, понял, что его первое сражение на Тормансе будет не за жизнь.

Оно будет за право оставаться живым. За право на будущее.


Глава 4: Танец Пустоты

Атака была не физической. Она была онтологической. Она была направлена не на его тело, а на сам его принцип существования.

Сеть синих линий, сотканная Онаэ, не резала и не жгла. Она определяла. Каждая линия, касаясь его, пыталась дать ему имя, присвоить ему свойство, вписать его в свою безжалостную, математическую систему.

«Ты — объект».
«Твои координаты: X, Y, Z».
«Твоя плотность: G».
«Твоё будущее: неизменность».

Слова, не будучи произнесёнными, впечатывались в его сознание, пытаясь сковать его, как кандалы. Его новое, обретённое в Водовороте зрение, видело эту атаку во всей её ужасающей красоте. Это был танец чистой, холодной логики, стремящейся превратить живое в мёртвую, предсказуемую формулу. Он чувствовал, как его тело начинает костенеть, как его кожа приобретает блеск полированного камня. Он превращался в статую. В монумент.

Одновременно с этим, снизу, на него наступала другая, не менее страшная угроза. Вязкая, тёмно-красная субстанция Джойла была её полной противоположностью. Она не имела формы. Она была чистым, голодным, аморфным желанием. Она не пыталась его определить. Она пыталась его растворить.

Она обволакивала его ноги, и он чувствовал не холод и не жар. Он чувствовал, как его воспоминания, его земное прошлое, которое он с таким трудом победил в Водовороте, снова начинают подниматься из глубин. Но теперь они были искажены. Отравлены.

Он видел лицо своей матери, но оно было серым, безразличным. Она смотрела на него пустыми глазами и шептала: «Забудь. Всё было зря. Успокойся».
Он слышал смех своей возлюбленной, но он был полон тоски и безнадёжности. «Наша любовь была лишь мгновением, — звучал её голос. — А впереди — вечность повторений. Сдайся».

Джойл не просто пожирал его волю. Он использовал его собственное прошлое, чтобы отравить его настоящее. Он превращал его память в болото, которое засасывало, лишало сил, обещало ложный, гниющий покой.

Кестон оказался зажат между двумя жерновами. Сверху — холодный, кристаллизующий порядок Онаэ. Снизу — тёплый, разлагающий хаос Джойла. И то, и другое было смертью. Одна — смертью от окаменения. Другая — смертью от гниения.

Он не мог бороться с ними их оружием. У него не было ни их математической точности, ни их первобытного голода. Но в Водовороте он научился чему-то другому. Он научился не сражаться. Он научился опустошать себя.

Он перестал сопротивляться.

Он позволил синим линиям Онаэ проникнуть в него. Но вместо того, чтобы сковать его, они провалились в пустоту. Он не был объектом, который можно было измерить. Внутри него не было ничего, за что могла бы зацепиться её логика. Он был дырой в её идеальной системе.

«Ошибка. Деление на ноль», — безжизненным эхом пронеслось в его сознании, и он почувствовал, как в идеальной сети Онаэ впервые за миллионы лет возник сбой. Её линии начали мерцать, терять свою чёткость.

Тогда он обратился к Джойлу. Он не стал отталкивать ядовитые воспоминания. Он открылся им. Он позволил этой вязкой, тёмной субстанции хлынуть в него. Но вместо того, чтобы найти там пищу — страх, тоску, сожаление — она нашла лишь выжженную пустыню. Голод не может пожрать голод. Джойл питался чувствами, а Кестон, пройдя через Водоворот, стал бесчувственным.

Он чувствовал, как аморфное тело Джойла содрогается от отвращения и разочарования. Он пытался пожрать пустоту, но пустота начала поглощать его самого.

Кестон стоял между ними, неподвижный, как центр циклона. Он не атаковал. Он просто был. Был своей пустотой. Своей очищенной, лишённой всего земного, устремлённой к цели волей.

И он превратил их оружие против них самих.

Он позволил синим линиям Онаэ коснуться красного облака Джойла.

Произошёл взрыв. Но не огня и света. Взрыв тишины.

Абсолютный порядок столкнулся с абсолютным хаосом. Логика — со слепым желанием. Они были двумя противоположностями, которые могли существовать, лишь пока между ними была жертва, связующее звено. Когда Кестон убрал себя из этого уравнения, они столкнулись лбами.

Синие линии пытались придать форму аморфному телу Джойла, заключить его в кристалл. А красная субстанция пыталась растворить, пожрать, разложить на части безупречную геометрию Онаэ.

Они вцепились друг в друга в беззвучной, метафизической битве.

Онаэ, прекрасная и холодная, впервые в своей вечной жизни ощутила нечто, похожее на страх. Её идеальное лицо исказилось. Её синее сияние начало покрываться тёмными, гнилостными пятнами.

Джойл, вечно голодный, впервые почувствовал боль. Его бесформенное тело начало кристаллизоваться, покрываться острыми, синими иглами, которые пронзали его изнутри.

Они выли. Не голосом. Они выли своей сутью. Их сияния смешались в невыносимую, грязно-лиловую какофонию.

Кестон, воспользовавшись моментом, сделал шаг. Потом ещё один. Он шёл сквозь их агонию, не чувствуя ни злорадства, ни сострадания. Они были лишь препятствиями. Функциями.

Он прошёл мимо них.

Оставив их позади, навечно сцепленных в этом уродливом, противоестественном объятии. Порядок, пытающийся пожрать Хаос. Хаос, пытающийся разложить Порядок. Они стали памятником самим себе. Новым, уродливым законом, рождённым из их собственной ошибки.

Кестон не оглядывался.

Он шёл по серебряной тропе к мерцающему, фосфоресцирующему Сарку.

Он прошёл первое испытание. Он победил не силой. Он победил пустотой.

Но он знал, что это было лишь начало. Он победил стражей. Но впереди его ждал сам тюремщик. Сам архитектор этой вселенской тоски.

И чем ближе он подходил к городу, тем отчётливее он слышал новый звук.

Это была не музыка. И не гул.

Это был тихий, монотонный, ритмичный стук.

Словно где-то в самом сердце Сарка, в его главной башне, билось гигантское, механическое, усталое сердце.

Сердце Памяти.


Глава 5: Архитектура Тоски

Сарк не был городом из камня или металла. Он был соткан из застывшей, кристаллизованной меланхолии.

По мере приближения Кестон видел это всё отчётливее. Здания не были построены. Они, казалось, выросли сами, как сталагмиты, под действием вечной, капающей с фиолетового неба тоски. Их формы были изысканными, но болезненными. Шпили, тонкие, как иглы, вонзались в небо, но не с гордостью, а с отчаянием. Стены были полупрозрачными, перламутровыми, и внутри них, как мухи в янтаре, застыли образы.

Он видел это своим новым зрением. В стене одного здания застыла сцена прощания на берегу моря. Две фигуры, мужчина и женщина, тянутся друг к другу, но их руки никогда не соприкоснутся. Этот момент, вырванный из времени, был зациклен. Он повторялся снова и снова, становясь с каждым разом всё более блёклым, всё более бессмысленным.

В другом здании, в его основании, была замурована сцена детского праздника. Смех, подарки, свет свечей на торте. Но смех был беззвучным, свет — холодным. Радость, лишённая своей сути, превратилась в свою противоположность — в вечное, мучительное напоминание о том, что эта радость никогда не повторится.

Весь город был гигантским архивом ушедших мгновений. Музеем утрат. Шейпинг не просто заставлял мир вспоминать. Он строил из воспоминаний. Он превратил само прошлое в строительный материал для настоящего.

И повсюду были они. Жители.

Они двигались по улицам, которые тоже были сотканы из света и памяти. Но они не шли. Они плыли. Их движения были медленными, плавными, как у глубоководных рыб. Их тела были полупрозрачными, сотканными из того же перламутрового, тоскливого света, что и здания.

Они не разговаривали. Они не смотрели друг на друга. Каждый был погружён в свой собственный, персональный кокон воспоминаний. Старик, сидящий на площади, снова и снова переживал свой первый поцелуй. Женщина, стоящая у моста, вечно смотрела вслед уплывающему кораблю, на котором уплыл её возлюбленный.

Они не были несчастны. И не были счастливы. Они вообще ничего не чувствовали. Они были лишь сосудами, плеерами, которые бесконечно проигрывали одну и ту же, самую яркую, самую болезненную запись из своего прошлого. Это и был их рай. И их ад.

Кестон шёл по этим улицам, и никто не обращал на него внимания. Он был для них невидим. Он был чужеродным телом, ошибкой, его плотная, обретённая в Водовороте форма была оскорблением для их призрачной, эфирной природы.

Стук, который он слышал издали, становился всё громче. Тук... тук... тук... Он был низким, глухим, он отдавался не в ушах, а в костях. Он был ритмом этого города. Пульсом его болезни.

Он шёл на этот звук.

Он привёл его в центр города, на огромную, пустую площадь. А в центре площади возвышалась она. Главная башня. Сердце Сарка.

Она была не похожа на другие здания. Она была чёрной. Непрозрачной. Она, казалось, поглощала свет. Она была как дыра в этой перламутровой, светящейся реальности. И стук исходил из неё.

У подножия башни не было входа. Лишь гладкая, монолитная стена.

Но Кестон знал, что вход есть. Его новое зрение видело его.

Это была не дверь. Это была вибрация. Участок стены, который вибрировал в ином ритме, чем вся остальная башня. Он был настроен на другую частоту. На частоту воли.

Кестон подошёл к стене. Он положил на неё свою серую, чужую руку. Чёрный материал был холодным, как лёд.

Он не стал толкать. Он не стал искать механизм.

Он просто захотел войти.

Он сконцентрировал всю свою волю, всю свою устремлённость к цели, очищенную от желаний и страхов, и направил её в эту точку.

И стена ответила.

Она не открылась. Она стала проницаемой. Она потекла, как густая, чёрная смола, образуя проход.

Кестон шагнул внутрь.

И оказался в абсолютной, непроглядной темноте.

Но стук. Теперь он был оглушительным. Он был повсюду. ТУК... ТУК... ТУК...

И в такт этому стуку, в темноте, начали зажигаться линии. Пульсирующие, лиловые, как вены на равнине у Водоворота. Они образовывали гигантскую, бесконечную, трёхмерную сеть. Паутину.

Кестон понял. Он был внутри. Внутри Сердца Памяти.

Это была не машина. Это был организм. Гигантский, космический мозг, нервными окончаниями которого были все жители этого мира.

А в самом центре этой паутины, там, куда сходились все нити, висело оно.

Источник стука.

Оно было похоже на гигантское, огранённое сердце из чёрного кристалла. Оно медленно, ритмично пульсировало. И с каждым ударом оно посылало по лиловым венам импульс. Импульс тоски. Импульс повторения.

Но оно было не одно.

Вокруг него, в темноте, медленно вращались три фигуры.

Они были похожи на Хоунт, такие же бесплотные, сотканные из тумана. Но их туман был разных цветов.

Один был пепельно-серым.
Другой — грязно-жёлтым.
Третий — кроваво-красным.

Они были Хранителями Сердца. Триадой, которая поддерживала его работу.

Кестон узнал их. Не по именам. По сути.

Серый был Сомнение. Он посылал в мир мысль: «А было ли это на самом деле? Может, ты всё придумал? Повтори ещё раз, чтобы убедиться».

Жёлтый был Сожаление. Он шептал: «Ты мог поступить иначе. Всё могло быть по-другому. Вернись. Проживи это снова. Исправь».

Красный был Страсть. Он кричал: «Это было лучшее мгновение твоей жизни! Ничего лучше уже не будет! Держись за него! Повторяй его!»

Сомнение, Сожаление и Страсть. Три кита, на которых покоился новый мир Шейпинга. Три палача, которые пытали вселенную ностальгией.

Они заметили его.

Три пары глаз, горящих в тумане, обратились к нему.

И в его голове раздался единый, многоголосый, лишённый всяких эмоций, вопрос.

«Кто ты, пришедший нарушить наш покой? Кто ты, принёсший с собой самое страшное из всех проклятий? Кто ты, принёсший с собой... будущее?»


Глава 6: Песнь Разрушения

Вопрос не требовал ответа. Он был утверждением. Обвинением. Они не спрашивали, кто он. Они констатировали, что он. Он был аномалией. Будущим, вторгшимся в мир вечного прошлого.

«Ты не должен быть здесь», — прозвучал в его сознании голос Сомнения, серый и бесплотный, как пепел. — «Твое присутствие — ошибка. Недоразумение. Возможно, тебя и вовсе нет. Ты лишь рябь на поверхности нашей памяти. Исчезни».

Кестон почувствовал, как его собственное существование начинает истончаться. Он посмотрел на свои руки, и они стали полупрозрачными. Воля, которая была его стержнем, начала колебаться. А действительно ли он здесь? Может, он всё ещё лежит на полу своей обсерватории, и всё это — лишь предсмертный бред?

«Ты принёс боль», — прошелестел голос Сожаления, жёлтый и вязкий, как гной. — «Ты заставил Порядок и Голод страдать. Ты разрушил их вечный танец. Тебе должно быть стыдно. Вернись. Исправь. Растворись в прошлом, искупи свою вину».

Волна тоски, не его собственной, а чужой, вселенской, захлестнула его. Тоска по всему, что было сделано не так. По каждому неверному шагу, по каждому ранящему слову. Он почувствовал на своих плечах тяжесть всех ошибок, когда-либо совершённых во вселенной. Эта тяжесть сгибала его, заставляла опуститься на колени, признать своё поражение.

«Ты — жизнь!» — взревел голос Страсти, красный и яростный, как раскалённое железо. — «Ты — движение! Ты — изменение! Ты — то, от чего мы бежали! Ты хочешь разрушить наш покой, нашу сладкую, бесконечную боль! За это ты будешь гореть! Гореть в вечном повторении своего самого страшного мгновения!»

И Кестон снова оказался там. В Водовороте. Но в тысячу раз хуже. Он переживал не чужую, а свою собственную агонию. Момент, когда его земное тело распадалось. Снова и снова. Бесконечно. Боль разрывала его на части, собирала и разрывала опять.

Они были сильнее, чем Онаэ и Джойл. Те были лишь стражами. Эти были жрецами. Они не атаковали его тело или разум. Они атаковали саму его волю. Сам его принцип.

Сомнение делало его нереальным.
Сожаление делало его виновным.
Страсть делала его вечно страдающим.

Любой другой сломался бы. Любой другой выбрал бы одно из этих состояний, лишь бы прекратить эту тройную пытку. Но Кестон был уже не тем, кем был. Водоворот не просто закалил его. Он опустошил его.

И в этой пустоте не за что было зацепиться ни сомнению, ни сожалению, ни страсти.

Он был пуст. И эта пустота была его щитом.

Он медленно, с нечеловеческим усилием, поднялся на ноги.

— Я не ошибка, — его голос прозвучал в этой ментальной какофонии твёрдо, как удар молота о наковальню. — Я — следствие. Я — ответ на ваш вопрос.

Он посмотрел на серое облако Сомнения.
— Вы спрашиваете, реально ли прошлое? Нет. Оно — призрак. Реально только то, что происходит сейчас. И то, что будет.

Он повернулся к жёлтому туману Сожаления.
— Вы хотите, чтобы я искупил вину? Моя единственная вина в том, что я слишком долго был частью вашей лжи. Искупление — не в возвращении. Искупление — в движении вперёд.

Он впился взглядом в кроваво-красный вихрь Страсти.
— Вы хотите сжечь меня в боли? Но я уже сгорел. В Водовороте. И восстал из пепла. Ваша боль — это боль воспоминания. Моя боль была настоящей. И она сделала меня свободным.

Он говорил, и с каждым словом его пустота внутри него начинала... звучать.

Это не был голос. Это была вибрация. Чистая, высокая, пронзительная нота. Нота абсолютной, ничем не замутнённой воли.

Эта нота была ядом для этого мира.

Серый туман Сомнения начал корчиться, словно от невыносимого света. Понятие «будущего» было для него онтологическим парадоксом, который разрушал его суть.

Жёлтое облако Сожаления зашипело, как кислота, пролитая на старую фотографию. Идея движения вперёд, идея необратимости времени была для него смертельной.

Красный вихрь Страсти затрещал, как перегруженный механизм. Идея освобождения от боли через её принятие была для него немыслима. Его сила была в вечном бегстве от боли, в вечном цеплянии за удовольствие.

— Ваш покой — это покой болота, — продолжал Кестон, и его нота становилась всё громче, всё чище. — Ваша вечность — это вечность гниения. Вы — не Хранители. Вы — тюремщики. И вы охраняете не Сердце Памяти. Вы охраняете Сердце Болезни.

Он сделал шаг к центру, к пульсирующему чёрному кристаллу.

— Довольно! — взревели три голоса в унисон.

Они прекратили свои индивидуальные атаки и слились. Серый, жёлтый и красный туман сплелись в единый, уродливый, грязно-бурый вихрь, который устремился к Кестону, чтобы поглотить, разорвать, уничтожить его.

Но было поздно.

Нота, которую он излучал, достигла своей высшей точки. И она вошла в резонанс.

Не с Хранителями.

С Сердцем.

Чёрный кристалл, который до этого лишь мерно, устало пульсировал, вдруг содрогнулся. Его стук сбился с ритма. ТУК... ТУК... ТУК-ТУК-ТУК...

Он услышал его. Он услышал альтернативную песню. Песнь будущего. И она разбудила в нём нечто, что спало эоны.

Первородную боль.

Боль того самого, первого акта саморазрушения Бога. Боль, которую Хранители так тщательно убаюкивали, маскировали сладкой отравой ностальгии.

Из самого центра кристалла ударил луч. Но не света. Луч абсолютной, концентрированной, негативной черноты. Он пронзил слившихся в единое целое Хранителей.

Они даже не успели закричать.

Их просто не стало. Сомнение, Сожаление и Страсть были стёрты, аннигилированы первородной болью, которую они так долго пытались скрыть.

Паутина лиловых нитей, пронизывающая всю башню, начала вспыхивать и гаснуть.

Сердце Памяти билось в агонии. ТУК-ТРЕСК-ТУК-ХРУСТ-ТУК...

Кестон стоял перед ним, один в центре разрушающегося мира. Он победил. Он заставил Сердце замолчать... Нет. Не замолчать. Он заставил его вспомнить. Вспомнить истинную причину своего существования.

Чёрный кристалл содрогнулся в последний раз. И с оглушительным, беззвучным треском он раскололся надвое.

И из его чёрной, как сама пустота, сердцевины хлынул свет.

Чистый, белый, нестерпимо яркий свет. Свет, которого не было в этой вселенной с момента её сотворения. Свет первозданного, докосмического единства.

Он ударил в Кестона.

И это не было похоже ни на что, что он испытывал раньше. Это не была боль. Это не было удовольствие.

Это было... возвращение.

Его тело, его серая, плотная, обретённая на Тормансе форма, начала растворяться в этом свете. Его сознание, его воля, всё, чем он был, — всё сливалось с этим потоком.

Он терял себя. Но это не была смерть. Это было слияние.

Он летел домой.

В последнее мгновение, прежде чем его «я» окончательно растворилось, он успел подумать.

Он не уничтожил Шейпинга. Он не убил его.

Он излечил его.

Он заставил его закончить то, что тот начал эоны назад. Он помог умирающему Богу, наконец, умереть.

И вместе с ним умирала вся вселенная. Все звёзды, все планеты, все живые существа. И Сарк, и Земля. Всё возвращалось в первоначальное, единое, лишённое форм и страданий состояние. В великое, успокаивающее, абсолютное Ничто.

Его миссия была выполнена.

Это был не просто трагический финал.

Это был финал всего.

И он был прекрасен.