Бездна 6

Глава 6. Homo lectio

Чтение – более тонкая функция культуры.
Ум воспринимает прочитанное гораздо быстрее,
он постоянно делает отбор, напрягается,
переключается, делает паузы и размышляет,
- тысячи движений мысли в минуту,
которых не знает слушающий.
Хейзинга. «Homo ludens»

Пунктирная дорожка игрового поля упиралась в детскую площадку, смонтированную в «старом стиле». На бледно-желтом утоптанном грунте в хаотическом порядке были разбросаны незатейливые устройства для детского увеселения: песочница, наполненная больше пылью, чем песком; тронутая ржавчиной ракета с опасно выгнутой горкой; облущенные турники в трех высотных вариантах; многогорбый рукоход с блестящими от прикосновений трубами-перекладинами; качели-балансир – цельное бревно на центральном упоре с выдолбленными сидениями; подвесные качели на два кресла на цепях, одна из четырех цепей была оборвана; невысокая шведская стенка для лазания; перекошенная детская карусель.
Все это было вписано в относительно правильный квадрат, по периметру квадрата стояли старые дощатые скамейки со спинками – на таких прежде в парках сидели мамаши, наблюдавшие за резвящимися чадами да усталые мужички с портвейном, маскирующиеся под папаш. А вот в таких ракетах-горках, внутри, в «отсеке», нередко было попросту насрано, как помнил Вадик по своему детству. Поэтому дети, чтобы съехать, взбирались непосредственно по самой горке, а не по лесенке с другой стороны, отчего создавалась толчея, возникали конфликты, появлялись первые синяки. Но кто ж в детстве боялся синяков?
Фридрих выбрал скамью, где все доски – и сидушки, и спинки – были целы и не так облущены, и предложил Вадику присесть.
Вадик злился. Понимал, что собеседник желает ему добра, но все равно злился. В пивном подвальчике Вакх уговорил Вадика шагнуть в бездну, Вадик шагнул. Вернее, согласился шагнуть. Кто ж, на самом деле, всерьез воспринимает праздный треп за барной стойкой со случайным собеседником? После пятой рюмки оба готовы и в сумрак войти, и в портал пролезть, и в другую реальность переместиться, и в соседнюю галактику метнуться кабанчиком. Какая такая бездна – так, пьяная метафора.
Исчезновение Вакха и одновременное явление Фридриха – такая рокировка незнакомцев стала неожиданностью обескураживающей. Но не шокирующей. Вадик довольно быстро обрел равновесие и как-то естественно, без лишнего напряжения заскользил по волнам этого безумия. Вадик понимал, что весь окружающий антураж неспроста, что Фридрих тут отрабатывает на нем, на подопечном, что-то крайне важное. Может быть, помогает ему, Вадику, разобраться в себе, найти ответы на ключевые, судьбоносные вопросы. Спасибо Фридриху за это, но – где же ответы?
Сейчас, после долгих разговоров, Вадик пребывал все в той же степени смятения и растерянности, что и за стойкой в питейном подвале. Собственно, Вадик и в подвале-то оказался именно из-за этого смятения. Серые дни, путанные мысли, бестолковые отношения, бесполезные действия, будущее во мгле, мгла сгущается.
Иметь мечту, найти призвание, увлеченно учиться, прилагать усилия – все это замечательно, но бессмысленно, бесполезно. Вадик упустил тот золотой век, когда обучение может быть в радость, когда новое приходит легко и задерживается в памяти надолго. Вадик привык плыть по течению, не цепляться за что-то конкретное, не бросать якоря, не забивать голову абстракциями. Вадик (как сам он о себе думал) – цельная личность с туманными перспективами. И Фридрих никоим образом этот туман не рассеял. Все его советы – не звезда путеводная, а блики карманного фонарика с подсевшей батарейкой. Ответа на вопрос «что делать?» нет и даже не брезжит.
- Вождь мирового пролетариата говорил, что важнейшим из всех искусств является кино. Почему? – вдруг обратился к Вадику Фридрих.
- Любой революции, любому перевороту, любому свержению и свершению, любому движению масс в «правильную» сторону крайне нужны агитация и пропаганда, - подумав, ответил Вадик, он даже попытался картавить, поражая голосу вождя.
- Потому что со времен Ювенала известно: толпа нуждается в двух вещах - в хлебе и в зрелищах - panem et circenses, - с довольным кивком поддержал Вадика Фридрих. - А что может быть более зрелищным (из искусств), чем кино? Что может лучше развлечь и увлечь пролетариат, чем динамичные картинки на экране?
- Водка, - сказал Вадик.
- Мы же про искусство, а Вы - «водка», - пожурил Фридрих. – Хотя, спиртное, без всякого сомнения, - это двигатель творческого процесса. Кинематограф – это синтетический вид искусства. Конечный результат сложен из творческих интенций разноплановых создателей: режиссера, актеров, каскадеров, операторов кадра, звука и света, декораторов, визажистов, костюмеров, постановщиков трюков, танцев и боев, а также огромного количества всякого рода консультантов и администраторов.
- Мы только что говорили о призвании, но так и не пришли к конкретным выводам, - напомнил Вадик.
- А каких выводов Вы ожидали, молодой человек?
- Что делать – конкретно мне, конкретно сейчас, - уточнил Вадик.
- Об этом я и говорю, - заявил Фридрих и продолжил, как казалось Вадику, вещать об отвлеченном. – Что лежит в основе любого фильма? Правильно – сценарий (Вадик молчал). Работа всегда начинается от слова, и все другие таланты, в основном, лишь инкрустируют изначальный замысел, делают его ярче, зрелищнее, «смотрибельнее». Глубина фильма напрямую зависит от содержательности сценария.
- Очень часто по отличным книгам снимают отвратительные фильмы, - возразил Вадик.
- Можно убить хороший текст бесталанной актерской игрой или плохой режиссурой, - согласился Фридрих, - но никакие таланты не помогут сделать хорошее кино из плохого сценария. Как ни отыгрывай коряво прописанный, рамочный диалог, чуткое ухо непременно обнаружит нелепость реплик, немощность банальных фраз, бессилие речевых штампов.
Вадик чувствовал себя неуютно, но никак не мог разобраться, в чем причина. Наконец понял. Детская площадка без детей давила, выглядела дико, словно антураж постапокалиптического фильма. Хоть бы карусель скрипнула. Карусель внезапно скрипнула, отчего стало еще более тревожно.
- Так что даже «пролетарское» кино стараются снимать по хорошим сценариям, - продолжал Фридрих, - а уж для придирчивого интеллектуала литературная основа должна быть насыщена афоризмами, «пасхалками», притчами, точными вербальными попаданиями в суть да истину либо просто иметь классические корни. Конечно же, речи нет про всякие супергеройские выбросы, снятые по комиксам, – это вообще транслируется не для людей.
- А для кого?
- Для тех, кто способен, в силу непритязательного духовно-интеллектуального метаболизма, переварить столь грубый продукт, ну, например, как черные грифы, желудки которых могут переварить не только кости, но и металл, - пояснил Фридрих. Он в порыве менторского азарта встал и теперь прохаживался туда-сюда перед сидящим на скамейке Вадиком. - «Созерцательные» виды искусства утончают наш эстетический вкус, развивают «эмоциональные мускулы», расширяют горизонты постигаемого.
- «Созерцательные» — это какие? – перебил Вадик.
- Те, которые основаны на внешней или внутренней эстетике, - уточнил Фридрих. - Живопись, балет, архитектура, скульптура, музыка. Когда зритель или слушатель, в широком смысле – созерцатель, получает некий образ без посредства слова. Созерцателю предлагают символ или совокупность символов – изображение, последовательность звуков или движений, и созерцатель вынужден самостоятельно облекать «голые» символы в слова. Потому что разум наш требует слов, только слово формирует наш разум, только оно оттачивает наши интеллектуальные инструменты: мышление, умение обобщать и анализировать, понимание причинно-следственных взаимосвязей.
Лектор все больше входил в раж, говорил громко, ходил быстро, активно жестикулировал, прожигал Вадика экзальтированным взглядом, а Вадик, пропуская мимо дремлющего ума большую часть разглагольствований, вспоминал старый добрый фильм про Шурика и операцию «Ы». Очень уж Фридрих в этот момент напоминал Михаила Пуговкина в роли прораба Павла Степановича, а себя, естественно, Вадик представил хулиганом Федей, которого так блестяще сыграл в фильме Алексей Смирнов. Вот-вот прораб Фридрих произнесет сакраментальное: «В то время, как наши космические корабли бороздят просторы Вселенной…».  И прораб не подвел, Фридрих забрался на самые кручи пафоса:
- Человечество выбралось из воды и переселилось в великие океаны мировых языков. Океаны сообщаются с языковыми морями отдельных народов, сюда – напрямую или опосредованно – впадают все реки, ручьи и ручейки наречий, диалектов и говоров малых народностей. Сколько мировых языков, столько цивилизаций – целостных социальных систем, внутренне связанных единой историей, культурой, традициями, даже экономикой.
Вадик разразился аплодисментами в надежде остановить докладчика, но Фридрих лишь благодарно поклонился и продолжил:
- Народы не могут жить изолированно, все «языковые» реки стремятся в океан, каждая – в свой, наиболее близкий по «химическому составу» культурных вод. Только там – на просторах океана – народы взаимодействуют, приобщаются к мировой культуре, при этом привносят в «общий котел» живые воды собственных историй и языковых культур.
Вадику стало совсем тоскливо. Он оторвал зад от досок скамейки, потянулся и отправился исследовать детскую площадку. Поначалу Вадик решил пролезть в ракету и скатиться с горки, надеясь, что в «отсеках» сего космического корабля все-таки сохраняется должная стерильность. Внутри ракеты было чисто, пахло железом без всяких подозрительных аммиачных примесей. Но голос Фридриха, вопреки ожиданиям, не стал тише.
- Речь – это классифицирующая, видообразующая характеристика, - вещал Фридрих, будто бы в шаге за спиной. - Именно способность к вербальному общению делает человека человеком. Самодостаточные, наделенные национальной гордостью и обладающие государственным суверенитетом народы с некоторым высокомерием относятся к «безъязыким», «немым» иностранцам, которые в меньшей мере, чем туземцы, владеют титульным языком (а так происходит всегда). Народы зависимые, напротив, чтят «иноязыких» гостей с подобострастным преклонением, усматривая в самом владении чужим языком возвеличивающее преимущество.
Вадик все-таки сумел протиснуться в ржавое нутро ракеты и почувствовал себя Гагариным. Плечи, локти, колени – все было упаковано внутри стального цилиндра, и в то же время бездна разверзлась со всех сторон, Вадик стал задыхаться в равнодушной к его страданиям пустоте, накатил приступ клаустрофобии. Вадик поспешил вылезти через полуэллипс иллюминатора на стартовую позицию. Отсюда, с полутораметровой высоты, горка не казалась такой уж детской и такой уж безопасной. Но теперь пути было два – либо вниз по блестящему горбу нержавейки, либо назад, в тиски отсека.
- Я не владею иностранным языком, - объявил Вадик с высоты своего положения. – Ни одним не владею. Нет, могу связать несколько слов, но это не называется «владением».
- От Вас никто и не требует большего, - великодушно позволил Фридрих - Сознательная, «взрослая» жизнь для человека начинается только тогда, когда он в полной мере овладел своим родным «океаническим» языком. Только в этот период он способен принимать на себя ответственность и предвидеть результаты принятых решений. Только через лингвистические инструменты происходит постижение мира: анализ, дескрипция, классификация окружающих объектов действительности и взаимодействие с ними. А потому овладение языковыми навыками и совершенствование речи – главные задачи обучения и воспитания в каждой семье, в каждой школе.
- Я давно уже не школьник, - сказал Вадик.
 Он сел, свесив ноги. Ноги свесились на половину длины ската. Теперь забава представлялась уж вовсе бестолковой. Проще спрыгнуть, чем скатиться. Сквозь брючную ткань Вадик ощущал прохладу металла. Наконец он решительно оттолкнулся от бортиков, скользнул вниз. Меньше мгновенья длилась радость, раздался треск, штанина лопнула на ягодице. Некоторое время Вадик не мог встать на ноги - беспомощно барахтался у подножья горки. Через трещину в штанину пробралась пыль. Фридрих все это время обидно посмеивался в усы. Потом все же подал руку.
- Я теперь с голым задом, - предупредил Вадик.
- Никто тут не увидит, - пообещал Фридрих, осмотрев пробоину.
- Мы здесь одни? – Вадик задал вопрос, который давно пора было задать. – Я не про детскую площадку, я в принципе.
- Понятия не имею, - Фридрих небрежно пожал плечами. – Если Вам наскучило мое общество, мы можем поискать тут какой-нибудь ресторанчик с милыми официантками, - Фридрих подмигнул так сально, что Вадик поморщился: скабрёзность Фридриху не шла.
- А что, все проваливаются в собственные бездны через это? – Вадик сделал соответствующий жест, показывающий употребление алкоголя.
- Через рюмку? – понял Фридрих. – Отнюдь нет. Это Вам повезло так подружиться с Вакхом, что он помог Вам своим «раз-два-три». Сюда ведет много путей, некоторые еще более извилисты и опасны, чем Ваш.
- Например?
- Чаще всего свою бездну ощущают во сне, - подумал, ответил Фридрих. – Бодрствование налагает некоторые ограничения, а во сне человек свободен от условностей. Сон – не самый надежный проводник, ощущение приходит не четкой картинкой, а, скорее, тревожным воспоминанием на грани забытья.
- Кошмары?
- Не обязательно, - улыбнулся Фридрих. – Разве Вы сейчас пребываете в кошмаре? Нет же. Вот и сон работает так же, удаляет ненужное – отменяет законы физики, отпускает логику в свободное плаванье, нарушает линейный ход времени. Так что сон – средство универсальное, для массового применения. Некоторым достаточно просто дверь открыть в соседнюю комнату. И никакая рюмка не нужна. Все индивидуально.
- Мне понадобилось много рюмок, - Вадик вспомнил и тут же пожалел: опьянение давно развеялось, а вот похмелье быстро вскарабкалось по горлу и напомнило о себе несколькими требовательными толчками.
- У каждого свой путь и свои последствия, - посочувствовал Фридрих. – Некоторым доступны варианты. Рассказывают, одной девочке удалось пробраться в наши края через кроличью нору. И норы было мало – в следующий раз она просто шагнула в зеркало.
- Эту сказку все читали, - усмехнулся Вадик. - Алисой девочку зовут. И в конце она проснулась.
- Нора, зеркало, еще и сон! – обрадовался Фридрих. – Какой способный ребенок. Был еще мальчик, который пробирался через нарисованный очаг.
- Вы смеетесь? – насторожился Вадик.
- Что Вы! – искренне запротестовал Фридрих. - Бездны полны историй, иначе кому захочется низвергаться? Истории – это суть любой личной бездны. Я как местный житель много могу рассказать. Были у нас и малыши из Цветочного города – на ракете с магнитом прилетали. И девочка, которую ураганом принесло. Кто-то на поезде приезжает с какой-то хитрой платформы. Кого-то кит в чреве приносит, а кто-то приплывает на яхте со смешным названием «Беда». Кому наука помогает – присобачит себе пропеллер на спину и к нам, кому – магия, пассы руками, файерболы всякие, телепортация, порталы, сумрак, взмахи умклайдета, волшебной палочки, магического жезла, стук бубна, танцы шамана – всего не перечесть. Есть и попроще визитеры – этим достаточно обычной медитации. Но с ними не интересно, плывут по своей волне…
- Мне бы пива, - жалобно попросил Вадик.
- С удовольствием составлю Вам компанию, - Фридрих взял собеседника под руку и повел прочь от детской площадки. – Вы не поверите, но мир полон людей, которые за всю жизнь так и не сумели отыскать сюда дорогу, не выпало им счастливого случая постичь свою бездну. А ведь это так печально – жить по верхам, не зная себя.
- Это низвержение мне пока не особо помогает с постижением, - признался Вадик. – «Океанические» языки какие-то. Где здесь я?
- Вы там, где Ваш язык, - ответил Фридрих быстро. – Даже больше: Вы таковы, каков Ваш язык. И еще тоньше: Вы и есть Ваш язык.
- Не перегибайте, - попросил Вадик.
- Ничуть. Ваш разум преображает в символы мир вокруг Вас, символы облекает в слова, из слов соткана Ваша память, а Ваша память формирует Вашу личность. Если вернемся к вопросу о социальной нише, то каждая ниша подразумевает некую профессиональную компетенцию, а речевая компетенция стоит над всеми прочими, ибо определяет их, лежит в их основе.
- Понял, нужно учить язык, - смирился Вадик.
- «Океанический». мировой! – зафиксировал Фридрих. – Диалекты, говоры, наречия – все они нужны для познания и сохранения культуры малой, а мировой язык – для единения с культурой общей, мировой. И помочь в этом могут только книги. Еще лучше работают разговоры с мудрыми людьми, но мудрых людей и глубоких писателей единицы, а потому не каждому выпадает счастье личного конструктивного общения.
- Как у нас с Вами? – съязвил Вадик.
- Каждый человек мудр настолько, насколько мудры его собеседники, - Фридрих загадочно улыбнулся. – По большей части мудрое общение протекает опосредованно – через книги. Не все книги, конечно. Техническая литература, справочники, учебные пособия, таблицы Брадиса, инструкции, руководства по менеджменту, желтая пресса, научные фолианты узкой специальной направленности и прочие книги такого рода хороши для развлечения или укрепления базы профессиональных знаний.
- Профессиональной компетенции, - вставил Вадик.
- Совершенно верно. А вот сознание человека формируют книги художественные. Причем читать их нужно максимально медленно. Полсотни, сотню страниц в день – такой темп оставьте филологам, это их работа, их призвание. А тем более динамическое чтение, чтение «по диагонали», скорочтение лишь травмируют разум, искажают восприятие, вносят хаос в процессы мышления. Чем длительнее взаимодействие читателя с написанным, чем медленнее темп «движения по строке», тем больше заложенной информации (не основной сюжетной, нанесенной «по верхам», а коннотативной, глубинной, залегающей в многозначности слов, в аллитерациях и ассонантах, в структуре текста и «между строк») удается принять и усвоить в процессе чтения. Лингвистов на языковых факультетах обучают искусству именно медленного, а не динамического чтения.
- Я не лингвист, - напомнил Вадик.
- Что не мешает Вам быть просто хорошим человеком, - похвалил Фридрих. – Потому что много читаете. Но и среди художественных книг порой непросто найти те, что формируют личность, а не разрушают ее.  И здесь невозможно переоценить роль семьи, где ребенка «ставят на рельсы» чтения, прививают любовь к художественному слову, а также роль учителей-словесников - незаменимых проводников в книжном мире, лоцманов в океане родного языка.
- Аминь! – вырвалось у Вадика.
- Я увлекся? Слишком пафосно вышло? – смутился Фридрих. – Вы живете в век информационных технологий. Он дарит множество новых специальных умений, навыков, уловок и хитростей. Современные дети порой свысока поглядывают на своих консервативных родителей. Но человека человеком по-прежнему делает (и будет делать) только книга, а потому Homo lectio, человек читающий, – та надежная основа, фундамент, на котором только и можно возводить высокие этажи передовых технологий. Вот мы и пришли.
Они стояли перед тяжелой двустворчатой деревянной дверью с непрозрачными мозаичными стеклами. Мозаика на левой створке изображала граненный пивной бокал с перебежавшей белой пеной, левая створка хранила изображение красного рака с длиннющими усами и огромными клешнями. Фридрих потянул за ручку и сделал приглашающий жест.