Классическая русская водочка

               
     СБОРНИК: "на разогреве в штатах"

         Под клавишей : планета готовилась к Миллениуму. Мы взмыли вверх на скоростном лифте небоскрёба Bank of Americа. На табло мелькнула цифра 69 - этаж прибытия. Я вцепился в стол, идеально чистое стекло создавало иллюзию хрупкости и беззащитности. Банковский планктон смеялся.
 Мы стояли, смотрели на ликующую публику и кричали громче всех: «Браво, Рахманинов!».Горечь русской гордости медленно растекалась по плавленому льду, теряя градус.


                «Классическая» русская водочка

     В составе делегации я оказался один — непарный. Нас расселяли по двое, рядом всегда был тот, кто становился свидетелем твоих триумфов или падений в общении с так называемыми «родителями» — американскими хозяевами семей.
 
     Каждую неделю «our parents» менялись, как страницы в книге, открывая новые грани Техаса. Нас учили по «программе эффективного производства» и каждый урок был испытанием на прочность, словно экзамен на выносливость души.

    Новое знакомство, словно прыжок в ледяную воду, пока не выработался иммунитет — «рубаха парень», как говорили у нас. Так я пришёл к этому выводу после посещения Симфонического центра Мортона Г. Мейерсона, в самом сердце Далласа — места, где музыка становится живой, а пространство — дыханием искусства.

     Однажды, перед визитом в крупнейший банк «First USA», мы задали вопрос: как одеться, чтобы соответствовать статусу? Ответ прозвучал лаконично — достойно. Сопровождающий американский чиновник, улыбаясь с лёгкой иронией, сказал, что в банк можно прийти в свободной форме, но дальше нас ждёт сюрприз — и для него нужно выглядеть торжественно.

     Планета готовилась к Миллениуму, и свобода отношений двух сверхдержав открывала перспективы новых дружеских проектов. Тёплый февральский день — около двадцати градусов по Цельсию — словно благословлял наше путешествие.

    Мы взмыли вверх на скоростном лифте небоскрёба Bank of America, переглядываясь с товарищами, ловя в глазах друг друга смесь тревоги и предвкушения. На табло мелькнула цифра 69 — мы достигли нужного этажа. Лифт продолжил подниматься.

    Вслед за официозом по монетизации льгот, нам приоткрыли занавес опасений и отправили в «свободное плавание» по рабочему аквариуму легендарного магната.
     В аналитическом отделе, набитым офисными столами, главным притяжением стали панорамные окна в пол. Техасское солнце билось в стекла. Оконный проём золотисто-розовыми отблесками открывал безграничный городской горизонт, словно приглашая взглянуть в бескрайние горизонты мышления. Мы стояли, потеряв дар речи.

     Наш «Father» — чиновник — пригласил меня сесть за стол у окна и собрал всех вокруг.
— Посмотрите вниз! — сказал он, — справа от банка — знаменитый концертный зал Dallas Symphony Orchestra at Meyerson Symphony Center. Через час начнётся концерт. Это особое событие.
     Я вцепился в стол, идеально чистое стекло создавало иллюзию хрупкости и беззащитности. Здание, казалось, качалось на ветру. Смотреть вниз было страшно — сознание паниковало. Я всё же попытался заглянуть вниз и ударился лбом о прозрачную преграду. Наш сопровождающий что-то схохмил — по-английски. Видимо удачно. Банковский планктон рассмеялся.

     Внизу, словно крошечный спичечный коробок, лежало здание концертного зала. «Большое видится на расстоянии» — эта поговорка тут не работала.

    Возвращаясь, лифт неспешно скользил вниз, блокируя барабанными перепонками звуки и мысли.

    Спичечный коробок оказался прямым родственником культовой пирамиды, некий кузен парижского Лувра — творение китайского архитектора И. Пэя. Концертный зал — храм музыки, где каждый звук становится молитвой.

     Нас торопливо провели по коридорам, и вот — третий звонок. Музыкальное сообщество занимали театральные места. Мы прошли через закулисье и оказались внутри — восторг переполнил меня. Зал сиял оттенками от изумрудного до цвета утренней морской волны. Мозг пылал от вдохновения.

     Русскую делегацию усадили в гостевую ложу прямо за оркестровой ямой. Ощущение было невероятным — сидеть на сцене позади музыкантов, видеть партер, амфитеатр, балкон — всё, что я не знал, там тоже было. Дирижёр стоял к нам лицом, словно приглашая разделить магию момента.

     Концертный зал ожил, когда на сцену поднялся губернатор штата Техас. Он поприветствовал нас.  Отметил, что делегация из России — молодое поколение строителей нового демократического общества. Зал салютовал аплодисментами, мы встали – 9 россиян в двухтысячном зале, ощущая гордость и волнение.

     Дирижёр объявил, что в честь нас изменили программу — в первом отделении прозвучит Второй концерт Сергея Рахманинова, до минор, сочинение 18. Зал, стоя восторженно рукоплескал.
Маэстро повернулся к нам. Ожидающая тишина… Движение палочки. Поворот головы. И возникла музыка из безмолвия.

     С первых нот я погрузился в магию музыки. Каждая фортепианная прелюдия — ступенька к вершинам души. В музыке зазвучал колокольный звон — гордое торжество духа. Неужели я, из страны бараков на другом конце света, могу ощутить такую силу? Ничего ещё не знаю, но уверен, что всё смогу!
Мужество и словно неудержимая сила взмаха крыла сильной птицы — подъём всё выше и выше. И в этом порыве музыки я уже парил над 69 этажом небоскрёба, вдохнув свежесть февральского воздуха. Душа отозвалась — она настоящая, русская! В родниковой чистоте, в полях с ромашками вдоль грунтовых дорог. Патетика жизни звучала в груди гимном будущему — уверенности, силе, одержимости.

Финал прозвучал как ураган — зал не смог усидеть. Буря оваций, крики «браво». Мы стояли, смотрели на ликующую публику и кричали громче всех: «Браво, Рахманинов!».

     Антракт.
     Я первым выскочил из зала, опережая соотечественников. Помчался в буфет, воображая, где он должен быть. Моё ориентирование всегда было на высоте.
Вот он — с шикарной барной стойкой и изобилием напитков. Обслуживали быстро. Передо мной стояли люди, заказывая шампанское, вино, виски. Бармен обратился ко мне:
— What do you want to drink?
Мой ответ прозвучал как выстрел из автомата Калашникова:
— Russian vodka.
Стоящие впереди обернулись с удивлением.
Я выпрямился, улыбаясь широко, с достоинством, как будто сам Сергей Рахманинов, и сказал:
— Yes! Russian vodka. Are you have?
Бармен ловко взял высокий бокал, зачерпнул льда до двух третей, отмерил 30 миллилитров «Stolichnaya» и вылил сверху. Я был шокирован. Горечь русской гордости медленно растекалась по плавленому льду, теряя градус.

   Взяв бокал, нашёл свободное место, поставил и стал греть его руками - хоть немного протекло бы вниз - облегчить душу. Вся моя сущность жаждала крепости.
Поднять стихию из оркестровой ямы на сцену концертного зала, наверняка и есть искусство.
     Зазвонил третий звонок. Я оставил «любительскую настойку» — прости, я не смог после симфонии Рахманинова встать на колени.

    Мой американский друг, представляя меня новым знакомым, рассказывал историю, как я пил водку в буфете концертного зала в Далласе и даже Губернатору штата, поскольку  был его помощником.

     Но самое важное случилось двадцать лет спустя, когда я нашёл в гараже у погибшего друга сумку с виниловыми пластинками классической музыки. У меня увлажнились глаза, я внутренне просил у друга прощения, что не ценил его раньше так высоко, не подозревая что в нём звучала великая музыка. Теперь симфония живёт со мной, внутри меня.