Глава 11

Где-то далеко заорал петух, а следом второй, третий — разноголосо выводя утреннюю перекличку. Совсем близко тявкнула собака, глухо замычала в стойле корова, хлопнула где-то калитка, урча проехала машина. Утренняя тишина наполнялась гомоном просыпающейся окраины города.

Сенька проснулся, душа ликовала какой-то радостной песней. Вадим ещё спал, уткнувшись носом в подушку. Сенька поднялся и, чтобы не шуметь, быстро одевался. На кухню с улицы вошла бабушка.

— Ты чего так рано, не спится? — спросила она, ставя на табурет ведро с прозрачной водой.

— Дел много, поеду. Пацанов пригласить надо на вечер, по поводу прибытия Вадима. А вернусь — уже с ним на кладбище съездим, помянуть родителей.

— Дело святое. — отозвалась бабушка.

Сенька вышел во двор, завёл машину. Пока прогревал мотор, открыл ворота, присел на лавку, курил, глядя на первые лучи солнца, скупо освещавшие двор.

Перво-наперво надо заехать домой, затем к шефу и только потом к пацанам. Он докурил сигарету и сел за руль, плавно выехал со двора.

Дома сестра, привыкшая к частым отлучкам брата, лишь только Сенька вошёл, спросила:

— Встретил? — Она знала, что Сенька встречал Вадима, да и наслышана была о нём — полные уши.

— Встретил. И сегодня задержусь. А где Иван?

— В гараж вызвали.

На кухню вошла Света, племянница Сеньки, пятнадцатилетняя девушка. Она с интересом спросила:

— А ты с ним когда к нам придёшь?

— Слыхала? — Сенька обратился к сестре. — Ты, Ольга, поглядывай за ней, а то замуж выскочит, не закончив школы. — И удалился в зал к зеркалу.

— Не выскочит. — отозвалась сестра. — Ей просто интересно, как и мне, какой он, твой друг? Знаем о нём много, а не видели.

— Увидите. — выходя из зала, ответил Сенька и обратился к племяннице: — А ты, Светка, вокруг него не вертись подолом, о школе думай.

— Нужно больно на старика пялиться! — фыркнула Света и вышла из кухни.

— А сама всё глядит на его фотку… — сказала младшая сестра с ехидцей, вертясь возле матери.

Сенька вошёл на кухню.

— Фу ты, коза ещё! А ну брысь! — прикрикнул на неё Сенька.

Но четырёхлетний Антон, выдавая всех и вся, добавил:

— Развели курятник, петух им в зад!

Ольга и Сенька прыснули смехом.

— Ну и семейка! Не соскучишься. — И Сенька хлопнул Антона по затылку. — А ты чего своих продаёшь?

— Я и про тебя скажу, как ты Катерину целовал: «Хорошая-хорошая…»

Сенька погрозил ему кулаком и со смехом вывалился из квартиры.

В микрорайон, где жил Кенжебулатов, Сенька доехал за двадцать минут, быстро влетел на третий этаж, позвонил, переводя дух. Ему открыл Рамазан, в трусах, по пояс голый.

— Сенька?! — удивился он, протирая сонные глаза.

— Привет! Азиатская душа, всё дрыхнешь?

— Суббота же. Проходи.

— Нет, заходить не буду. Вечерком давай подкатывай к Вадиму.

— Вернулся?

— Да. И без опоздания, а то я тебя, казаха, знаю: скажешь в шесть вечера — припрёшься в восемь.

— Так ты скажи во сколько? А то «к вечеру» — это понятие растяжимое. — не согласился Рамазан.

— Во второй половине дня.

— Это тоже растяжимо.

— А я что, не сказал во сколько?

Рамазан улыбнулся:

— Нет.

— К пяти, но чтобы в пять был как штык! А то может, пригласить в три часа дня? И тогда к пяти ты точно припрёшься без опоздания… Это у вас, у казахов, в крови.

— Нет, погоди, я лучше сам за тобой заеду.

— Договорились. Но ты хоть зайди, чайку попьём.

— Мен шай ішем. Некогда, ещё к Суркову заскочить надо. Бывай!

— Сау бол. — ответил Рамазан и закрыл дверь.

А Сенька уже кубарем скатился к автомобилю.

Генку дома не застал. Мать сообщила, что он в Горьком — уехал за автомобилем «Волга».

«Не повезло», — буркнул себе под нос Сенька и поехал в гараж.

Из гаража позвонил шефу, отпросился на день и, получив разрешение, вернулся к Вадиму.

Вадим ещё спал. Он проснулся от пристального взгляда Сеньки, открыл глаза и увидел друга.

— Который час? — спросил он и с хрустом потянулся.

— Без пяти двенадцать, засоня! — улыбнулся Сенька. — На кладбище съездить надо, пока машина под рукой.

Вадим резко приподнялся и сел на кровати. Как ни странно, но от вчерашнего выпитого шампанского и водки абсолютно не болела голова.

Вадим пошарил глазами по комнате, неуверенно спросил:

— А где одежда?

— Не знаю, — отозвался Сенька. — Ты вчера одетым лёг, может, ночью сам разделся?

— Не помню. — И Вадим позвал бабушку: — Моя!

В дверях появилась бабушка. Вадим спросил:

— Где одежда?

— Сейчас. — И бабушка вышла из комнаты, но вскоре вернулась, подавая Вадиму аккуратно сложенный в стопку спортивный костюм, отглаженную форму положила рядом, на стул, сказала: — Одевайся, умывайся и завтракать.

Вадим, по солдатской привычке, быстро влез в трико, встал и, пригнувшись, сделал резкий выпад, выдохнул и пружинисто запрыгал на месте, разводя руки в стороны. И снова резкий выпад с серией воображаемых ударов. Легко выскочил во двор.

Солнце тепло пригревало землю. На облетевшей яблоне, на голых ветках, висела стайка воробьёв, а в углу у забора прела куча навоза, на ней скреблись соседские куры. Единственный разноцветный петух по-хозяйски оглядывал свой гарем.

Оттолкнувшись, Вадим встал на руки и легко прошёлся на них, в резком толчке принял вертикальное положение и подошёл к бочке с дождевой водой. Вадим окунул в неё голову и, отфыркиваясь, разбрасывая искры брызг, стал пригоршнями обливать себе грудь, спину.

Вода мягко обжигала сонное тело, сбегая струями по оголённому торсу, мочила трико. Умывшись, он протёр до красна тело полотенцем и тут увидел в щели забора чьи-то любопытные глаза.

Вадим с улыбкой подмигнул им, и они испуганно исчезли, а над забором проплыл белый платок и скрылся за углом соседнего дома.

Вадим опять подумал о Вике, вернее не о ней, а о её муже:

«Соперник хренов, ерунда! Похотливый судак и в большей степени карьерист. Охотник до мокрощёлок высокопоставленных родителей. Одним словом — сволочь!» — Вадим стоял и накачивал себя ревнивой злостью. «Прийти начистить ему зубы, гад! А зачем? Всё равно ничего не изменится, — думал он. — Всё так же будет греть солнце, двигаться и жить люди, а Вика будет другой. Если она позволила то, чего у него никогда ещё не было, то это ровным счётом ничего не меняет, а значит, и не надо искать удовлетворения. Ведь то, что случилось, уже история. Ну помянул раз, вспомнил другой раз, ковырнул душу — и хватит! Откашляйся и выплюнь! Прошлого не вернёшь и не стоит более высасывать из того, что произошло у ней с этим интеллигентом. Всё высосано, живите и размножайтесь, а я пойду другим путём…»

И сразу стало легче дышать.

Вадим глубоко вобрал воздуха в грудь и, медленно выпуская, счастливо оглядел двор, огород, яблоневый сад.

Отойдя от бочки, заглянул в раскрытые двери сарая: в углу стояла разворошенная поленница дров, за покосившейся перегородкой — уголь, на полу — старое ватное одеяло с выдранными в прорехах кусками ваты. Куча непонятного мусора, открытый подпол с заплесневелой крышкой, и кисло-прелый запах сырости тянулся из погребного лаза.

«Нужен порядок, на днях займусь», — подумал Вадим, обводя всё это хозяйским взглядом, и, развернувшись, направился к дому.

За забором снова проплыл белый платок и быстро, таинственно исчез.

Вадим вошёл в дом. Сенька сидел на прежнем месте, безразлично листал журнал. Он сразу же отложил его и наблюдал за Вадимом. Как тот через голову надел олимпийку, застегнул на ней молнию, чётко отрапортовал:

— Я готов!

Сенька в недоумении уставился на него, спросил:

— Ты что, так собрался ехать на кладбище?!

— Ну да, а что тебе не нравится?

— Кончай шутки шутить! По форме давай!

— Не командуй, не в армии. Что хочу, то и надеваю.

— Да ты что? Я когда пришёл, целую неделю по форме ходил! А ты и суток не прошло.

— Нравится?

— Конечно. Форма — это здорово!

— Вот ты бери и напяливай, а с меня хватит!

— Кончай, старичок, покрасуйся для приличия, к тому же гости придут.

— Какие ещё гости?

— Кенжебулат придёт с женой, я уже сообщил ему. А Генку не застал, уехал в Горький за машиной.

— Ну Кенжебулатову по барабану, как я буду одет. Ты лучше скажи, когда успел растрезвонить?

— Кто рано встаёт, тому Бог помогает. — И, улыбнувшись, добавил: — Переодевайся давай.

В комнату вошла бабушка, спросила:

— Чего сидите? Обед стынет.

— Вот взгляните, — обратился к ней Сенька за поддержкой. — Не хочет надевать форму, спорит.

— Надень, сынок, к родителям едешь. А души их там витают, ждут. Хоть полюбуются на тебя, военного.

Вадим промолчал. Да и что говорить он мог бабушке или возразить?

Людям не свойственно мириться с неизвестностью, и в успокоении самих себя придумали рай и ад, и живые души. Пусть всё что угодно, но только не забвение, а ещё лучше — загробная жизнь души.

Вадим усмехнулся и посмотрел на бабушку. Её умоляющий взгляд просил его ехать в форме. Не веруя в церковные догмы, он твёрдо знал, что после смерти жизни нет, она даётся только раз, во славу и процветание космического разума, потому как на земле и во вселенной космоса всё взаимно связано.

Но спорить не стал и, кивнув в согласии, потянулся к форме.

После плотного обеда они выехали на кладбище.

День разгорался в полную силу, расплавленное солнце грело землю последними лучами бабьего лета. В воздухе плавали тонкие, с гнёздами, паутинки. Вадим слегка приоткрыл форточку, и тугая струя ворвалась в салон.

Быстрая езда завораживала — стремительно проносились дома частного сектора, перекрёстки, как в ускоренном кадре. Незаметно улица вырвалась на шоссе, и впереди показались тополя большого кладбища — тихого пристанища отшумевшей жизни.