Глава 12

На кладбище было тихо. По аллеям, кружась, падал пожелтевший лист и с шорохом ложился под ноги. Редкие посетители копошились за оградками своих усопших, и всюду кресты, кресты да обелиски памятников.

С аллеи свернули на тропу между могил и, шурша листвой, углубились в глубь города мёртвых. Голые ветки кустарников цеплялись за одежду, словно живые, прося подаяния, и лики умерших смотрели с фотографий, как в пустоту, безразлично.

У невысокой ограды остановились. С пирамид из чёрного мрамора смотрели на Вадима отец и мать, точно такие, как дома под свечами.

Сенька разболтал калитку, пропустил Вадима, а затем сам зашёл следом, присел на лавку. Вадим снял пилотку, подоткнул под погон, неторопливо закурил, затянулся глубоко дымом, как в забытье произнёс:

— Здравствуйте… Вот я и вернулся…

Вадим дотронулся до плеча — как-то нехорошо заныла старая рана, боль потянула к кисти. Он потёр всю руку, посмотрел на Сеньку.

Тот, наполнив единственный стакан водкой, чистил яйцо, задумчиво уставившись в землю. Вадим ещё раз затянулся дымом и затушил недокуренную сигарету, потянулся за стаканом, спросил:

— А ты?

— Сейчас нет, дома. Мне ещё за Кенжебулатом ехать, а потом машину в гараж. Нули нулями, а на грех всегда… Сам знаешь.

Вадим кивнул и перевёл взгляд на фотографии, вздохнул:

— Спасибо вам за всё. Как хорошо, что вы оба у меня были. Земля вам пухом… — Он не договорил и выпил.

Остатки выплеснул на могилки. Сенька подал ему очищенное яйцо, круто посыпанное солью.

Вадим неторопливо жевал, думая с горечью о бренности жизни, окидывая взглядом кладбищенский двор.

«Сколько народу здесь, живших когда-то, а что осталось? Кресты да памятники. Кому? Да не им, умершим, а живым. Им уже ничего не надо. И всё-таки как несовершенна жизнь, как насмешка над живыми. Эх, лучше бы не родиться вовсе!»

Над кладбищем кружилась, горланя, туча грачей. Они, летая, падали на крыло, усаживаясь, облепляли ветки тополей, орали, готовясь к перелёту.

Вадим вздохнул, отрываясь от скорбных мыслей, подошёл к памятникам, присел, обхватывая их руками, словно обнимая родителей при встрече, мысленно обратился к ним:

«Что же вы, а? Так рано, не дождавшись… Плохо мне сейчас, очень плохо! И совета некому дать. Зачем вы ушли? Зачем так рано…» — И, опустив голову, услышал голос из глубины, глухой, далёкий: «Не только тебе тяжко, плохо многим, а жить надо. Соберись! Ты воин.»

Вадим вздрогнул, какой-то леденящий холод пробежал по спине. Он обернулся к Сеньке, спросил:

— Ты что-то сказал?.. — И, холодея душой, поднялся.

Сенька отрицательно качнул головой.

Вадим, глядя на памятные фотки, мысленно опять спросил: «Я действительно вас слышу? Папа, мама…» — А в ответ тишина, и лишь лёгкий ветерок пробежал по опавшим листьям…

Вадим подошёл к Сеньке, присел рядом, взволнованно сказал:

— Я слышал голос…

— Померещилось.

— Нет, слышал…

— Поставь свечку, так говорят старики.

— Я-то креститься не умею, а ты — свечку. Ерунда какая-то… И всё-таки слышал.

— Ну слышал и слышал. Ещё будешь? — отозвался Сенька, глазами показывая на бутылку.

— Не хочу. Оставь здесь. Батя любил иной раз приложиться, пусть поздравит… Вот и не верь теперь в загробную жизнь.

— Есть — нет. Придёт время, узнаем. А свечку всё-таки поставь.

— Да-а. Век живи, век учись! И что это за племя наше? Креститься не умеем, с богом на «ты». Одна ересь! — Вадим поднялся. — Что, старик, едем?

— Поехали. — отозвался Сенька, раскладывая у памятников привезённую снедь.

Вадим вышел первым. Сенька топтался, закрывая калитку, обращаясь к Вадиму, спросил:

— Домой?

— А куда?

— Может, со мной за Кенжебулатом?..

— Нет, вези домой.

— Было бы сказано, будет сделано! — ответил Сенька, и они направились к недалеко стоявшему автомобилю.