Глава 12. В мастерской Хуана Пантохи де ла Крус

Мадрид 1579 года задыхался в строительной пыли. Город напоминал огромную стройку: волей Филиппа II повсюду воздвигали каменные громады, стирая границы между дворцами и трущобами. Тяжелый экипаж замер у северных ворот Эскориала. Здесь, за двойным кольцом стражи, шум столицы сменялся тишиной, в которой рождалось величие империи.
Гильермо Оноре, подав руку дамам, ступил под своды мастерской, чувствуя, как в груди шевелится старый азарт игрока. В кармане его камзола, словно заряженный пистоль, покоилось письмо дона Визеу, мужа его сестра – пропуск туда, где кисти мастеров служат не только Богу, но и престолу.
Внутри мастерская Хуана Пантохи де ла Крус более напоминала судилище, нежели храм искусства. Здесь нельзя было встретить небрежение, свойственное итальянцам, чья муза порой излишне вольна. Мольберты выстроились в строгом порядке, точно алебардщики на смотру, а юные подмастерья склонились над камнями для растирки красок с таким усердием, будто от чистоты лазури зависело спасение их душ. Сам Пантоха – муж строгий, с острым взглядом, от которого само движение тени, казалось, не ускользнет – вышел к гостям. Его черный колет, лишенный каких-либо украшений, казался второй кожей, а стан, как у идальго, защищающего честь рода на дуэли.
— Сеньора Деса, – произнес мастер, и голос его был подобен сухому вину, терпкость которого преобладает над сладостью. – Солнце сегодня милостиво к нам. Прошу, займите место. Я намерен запечатлеть то благородство, что читается на вашем лице.
Лаура с легким шелестом шелка устроилась на возвышении, придирчиво поправляя пышный воротник и складки платья. Гильермо перехватил мимолетный взгляд, который она бросила на мастера – смесь кокетства и благоговения. Он едва заметно усмехнулся: для Лауры этот портрет был билетом в вечность, для Пантохи – очередной ступенью к королевской милости.
Гильермо отошел в сторону. Его внимание привлек подмастерье в углу. Юноша остервенело растирал охру, но в его движениях сквозила странная, почти неуместная здесь грация.
— Диего! – окрик Пантохи прозвучал подобно удару хлыста. – Подай палитру да пошевеливайся! И не смей витать в облаках. Если в масле окажется хоть соринка, заставлю соскабливать её собственным языком.
Странный юноша вскинулся, и на миг его взор скрестился с глазами Гильермо. Дыхание Оноре перехватило: в этом взгляде не было смирения слуги, только живой, опасный огонь. Движения его были подобны птице, чьи крылья связаны мужским платьем.
В этот момент портьера взметнулась. В залу вошел Алонсо Оноре. Его черные одежды казались прорехой среди светлых драпировок.
— Брат, – произнес Алонсо, и Гильермо почуял яд. – Не пора ли тебе заняться счетами? Праздность – мать всех пороков. Надеюсь, твои познания в наречиях Фландрии послужат короне. Нам как раз нужен переводчик для допроса тех фламандских купцов, что частенько привозят в порт не только сукно, но и ересь.
Алонсо приблизился к юноше и тоже окинул его холодным и брезгливым взглядом.
— А сей юноша... Не слишком ли он тонок костью для грубого труда? Мастер, сдается мне, вы держите подле себя существо, чьи манеры более пристали бальной зале, нежели корыту с маслом. Если не плоть его лукавит, то, верно, помыслы.
Пантоха недовольно шевельнул бровью. Он не терпел, когда в его малый мир вторгались посторонние с их вечными советами, от которых и до доноса недалеко.
— У Диего рука, коею водит провидение! А талант не всегда носит шрамы на ладонях. Занимайтесь делом, – указал он Гильермо на конторку.
Гильермо на мгновение отложил перо и спокойно посмотрел на брата.
— Ты прав, Алонсо, Фландрия научила меня многому: и языкам, и умению отличать истину от фальши. Если короне нужны мои услуги, я готов. Но позволь мне сначала закончить со счетами мастера. В делах земных порядок важен не меньше, чем в делах веры.
Он бросил короткий взгляд на Диего и добавил, едва заметно усмехнувшись:
— А что до «тонкой кости» ... У хорошего клинка тоже узкое лезвие, но это не мешает ему быть смертоносным. Не так ли?
Оноре сел за конторку, делая вид, что углубился в расходные книги, но краем глаза продолжал следить за Диего. Он видел, как юноша, вздрогнув от слов Алонсо, низко склонился над палитрой, и прядь темных волос упала, скрыв лицо, которое в ином мире могло бы вдохновить Тициана.
Перед Оноре развернулась сцена, достойная пера лучшего комедиографа: тщеславная дама, подозрительный ревнитель нравов, амбициозный мастер и девушка, чья тайна дрожала на кончике её кисти.

В то же время Екатерина Энрикес, а это именно она скрывалась под грубой тканью мужского колета, чувствовала, как колотится сердце. Всего несколько недель назад её будущее было заперто в сундуках с приданым. «Твоё призвание – молитва и покорность, – твердили ей, – а не это опасное ремесло, где рисуют даже нагое тело!».
Но разве могла она смириться? Судьба, точно в насмешку, наделила её душой творца в стране, где женщина была лишь драгоценной мебелью. С детства она мечтала о чем-то большем, чем жизнь дочери, а потом, возможно, и жены идальго в небольшом городишке. Непонятно, откуда она и узнала это имя – Софонисба Ангвиссола! Женщина, ставшая художницей! Ей покровительствует сам король.
А она ведь тоже уже неплохо рисовала в свои тринадцать лет. Отец даже нанял ей учителя рисования, который, впрочем, оказался тем еще пройдохой, обучая на протяжении трех лет юное дарование не только изобразительному искусству, но и искусству любви! Однажды застав парочку наедине, отец в ярости приказал высечь и прогнать неудачливого любовника. Поговаривают, его нашли на следующий день в придорожной канаве с проломленной головой. А вероломная дочь затем была отправлена подальше от сплетен в монастырь в Севилье, славящийся своими строгими обычаями, чтобы скорее подыскать ей не слишком разборчивого жениха. К счастью, как ей тогда казалось, ей удалось бежать из кареты-тюрьмы. Её побег в Мадрид был не просто бегством от неизбежного брака с человеком, навязанным ей отцом, а прыжком в бездну. Остриженные волосы, мужское платье, чужое имя – всё это были тени, в которых она пряталась, пробираясь к Мадриду.
Ей повезло. Сначала на пути «нелепому мальчишке» встретились погонщики мулов, а потом бродячие артисты. Им всегда нужны подмастерья, готовые за хлеб и простые услуги рисовать афиши и раскрашивать балаганы. Она вспомнила выжженную Ла-Манчу, грязную придорожную таверну и пьяного солдата. Там, в тени прокопченных балок, она не удержалась и взяла уголь, чтобы набросать черты спящего погонщика мулов. Но рука её была схвачена пьяным солдатом. Его пальцы пахли кислым вином и порохом.
— Откуда у тебя такие нежные ручки? Ты либо вор, либо баба!
Сердце её тогда едва не остановилось. Обыск означал бы позор и монастырскую тюрьму. Её спасло лишь заступничество случайного попутчика – монаха.
— Оставь его, – произнес он с тихой властью. – Перед тобой юноша кроткого нрава и набожного сердца, чья плоть не знала труда, ибо душа его занята лишь Писанием.
Солдат зло ухмыльнулся, но отступил. Каталина почувствовала его кусающий взгляд, но вновь осталась невидимой. Здесь, в Эскориале, защиты ждать было не от кого.
Мадрид также встретил её холодно, стоном строительных лесов и равнодушием стражи. Узнав, что донна Софонисба Ангвиссола отбыла с мужем в Италию навсегда, она почувствовала, как почва уходит из-под ног. В отчаянии она умоляла допустить её до мастеров, но ее со смехом оттолкнули в дорожную пыль. Тогда, сдерживая слезы, она уселась в придорожной канаве и стала зарисовывать спящего стражника, надеясь доказать мастерство или просто продать рисунок. Алонсо Санчес Коэльо, почему-то прогуливающийся именно тогда между строительными лесами в поисках подходящей натуры, спас её. Опытный глаз портретиста, привыкший искать истину под слоями пудры, замер на «юноше», сжимавшем в испачканных руках папку с рисунками. Он увидел не бродягу, а «неуместность». «Твоя кисть поет, мальчик, хоть ты сам и молчишь, – прошептал старый мастер, забирая её с собой, точно ценный трофей. Мастер долго смотрел на рисунок, а затем произнес: «В твоей линии больше правды, мальчик, чем во всей спеси придворных кавалеров. Иди к Пантохе, ему нужны верные руки».
Пантоха принял её не из милости, но из нужды. Он быстро понял, что «Диего» обладает редким даром – чувствовать теплоту живой плоти там, где сам мастер видел лишь застывшие доспехи и кружева. Теперь Каталина жила в постоянном ознобе: каждое утро начиналось со страха разоблачения, каждый вечер заканчивался молитвой о том, чтобы кисть не выдала её тайну раньше времени. Она стала «тайным пером» Пантохи, его тенью, исправляющей сухость его портретов. Хотя порой казалось, что Пантоха что-то подозревает.

— Диего, – голос Пантохи вернул её к реальности. Мастер кивнул на незаконченный портрет Лауры, где лицо еще казалось плоской восковой маской. — Начни фон. Используй жженую кость и каплю умбры. Не переборщи.
Каталина взяла кисть. Рука не дрогнула. Она подошла к холсту, и Гильермо замер, наблюдая, как она делает первый мазок. Это было не простое заполнение пространства. Тонкая линия темной краски легла вдоль бледного виска Лауры, и внезапно мертвенный холст обрел глубину. Один точный жест – и свет на картине перестал быть просто пятном, он стал воздухом, окружающим модель. Пантоха довольно хмыкнул, не заметив, как в этом мазке проявилась рука настоящего мастера, чья сила была выше его собственной. Каталина знала: пока она пишет, она свободна.
Гильермо смотрел на её спину, затем на подозрительный профиль своего брата Алонсо и, наконец, на застывшую Лауру. Треугольник замкнулся. Оноре медленно повернул страницу расходной книги. Теперь он знал, что в этом театре теней именно ему предстоит сделать первый ход.