Глава 19

Дома бабушка и её подруга Матрёна Марковна Самарская сидели, смотрели телевизор и баловались чаем. Завидев Вадима, бабушка протянула ему конверт письма, заметила:

— Из Барнаула, рука женская.

— Откуда ты можешь знать, что рука женская?

— По почерку. Буковки кругленькие, нарядные! Мужчины так не пишут.

— А как? — спросил Вадим, принимая конверт и разглядывая его адрес.

— Как об угол ударившись.

Вадим рассмеялся:

— И всё ты знаешь, Моя! С тобой даже неинтересно.

— Проживёшь век — узнаешь.

Мягкая, тёплая, пахнущая домашним уютом, она потрепала Вадима по загривку, а он, пригнувшись, поцеловал её в щёку, сказал:

— Я там продукты принёс. Ты расфасуй, что куда, и мне отложи для Тани.

— Что бы ты хотел?

— На твоё усмотрение. Ты же всё знаешь…

— Лукавь-лукавь! Ты лучше скажи, когда познакомишь со своей пассией?

— Фу, как грубо, Моя! А то ты её не знаешь.

— Знать-то знаю, а хочу в глаза посмотреть, раз тебе люба.

— Ещё не вечер, поглядишь. — И Вадим направился в свою комнату.

Бабушка вслед спросила:

— А письмо от кого?

— Да так… — отозвался Вадим и исчез в своей комнате. Ему не терпелось прочитать, что пишет Люся.

Да и переодеться не мешало, снять солдатскую форму — теперь уже навсегда. Он прошёл к столу, сел и распечатал конверт.

Письмо было небольшим, на полстранички:

«Здравствуй, Вадим! Пишет тебе Люся Румянцева. Извини, что первая осмелилась потревожить тебя, а делаю это потому, что ты уехал и как в воду канул. Мы все переживаем за тебя, доехал ли?.. Очень надеемся, что ты уже дома и у тебя всё хорошо! Ты нам всем понравился, и с нетерпением ждём от тебя весточки: как доехал? Как тебя встретили? Может, ты уже работаешь? Напиши или дай телеграмму, что ты жив, здоров, — и мы успокоимся. Вот и всё. У меня моя личная жизнь течёт по-прежнему. До свидания, Люся.»

А ниже число и подпись.

Вадим улыбнулся.

Приятная нега растеклась в груди — «Ишь ты, коза! От своего имени не пишет, а во множественном числе — "мы". Значит, ждёт, маленькая глупышка, хорошая девочка! Но, видно, не судьба.»

Ему льстило отношение Люси к себе. Он даже подумал, а не завязать ли переписку, на всякий случай… Надо ответить, чего тянуть?.. Ждёт ведь. Но что писать? Рядом Таня, сладкая женщина, и ему с ней хорошо, а врать Люсе не хотелось.

Ещё не известно, как всё сложится… Даже подумал: «Действительно, держу как про запас. Нет, надо что-то ответить. Но вопрос — что?» — Вадим задумался…

На кухне скрипнула дверь, послышались лёгкие шаги и голос бабушки:

— Ты что там запёрся? Есть будешь?

— Не хочу, я у Тани поем.

— Ну тогда я ушла к Самарским! Будешь уходить — ключ положи на место.

Хлопнула дверь, и стало тихо.

За окном с рёвом прошла грузовая машина с дребезжанием стёкол в окне. И снова тишина.

Вадим не спеша переоделся и, вернувшись к столу, достал тетрадь, авторучку, вырвал из ученической тетради двойной лист, почесал затылок — с чего начать? И ровным почерком вывел:

«Здравствуй, Люся!» — Оторвался от письма, подумал и неуверенно написал:

«Письмо твоё получил, большое спасибо! Очень рад твоим весёлым буковкам, так сказала моя бабушка. Знаешь, буду откровенен, ты уж прости, но мы — как мне кажется — поздно встретились, и вообще мне трудно объясниться. Прости, запутался — каюсь.»

Здесь Вадим остановился, отложил ручку, пустым взглядом глянул в окно, молча спросил сам себя:

«Каюсь в чём? В том, что не написал первым и наобещал с три короба? А как же стихи Симонова, которые читал ей? Или это было под впечатлением восторга от её девичьей целомудренности? Ну и ловелас! Заврался дальше некуда, хотя уже признался, что поздно встретились. Герой! Чистоплюй хренов! Не этого ей надо, не этого она ждёт. Дубина!»

Вадим достал сигарету, закурил, уставился в строчки своего ответа. Думал долго, пока не докурил сигарету, нервно затушил, обжигая пальцы, и медленно, на мелкие кусочки, порвал написанное.

Тяжело вздохнул.

Достал новый лист, и рука сама вывела без приветствий и пожеланий:

«Жди меня, и я вернусь, только очень жди!»

Поставив жирный восклицательный знак, быстро запечатал письмо, а на конверте написал адрес.

С чувством выполненного долга заспешил к Тане. Письмо оставил на столе, чтобы с оказией отправить позже, а может, и никогда.