Глава 21

Таня ещё никогда не снимала платка при Вадиме — она боялась отпугнуть его. Даже сама ужасалась своего вида при смене платков.

Она давно мечтала о парике, но приобрести на свой заработок, от которого деньги уходили за оплату жилья, остальное на еду и жалкий мизер — копейки на чёрный день.

А здесь — так неожиданно и сразу два. Ей-то самой, вообще-то молодой женщине, надоел этот платок до чёртиков! А со знакомством она просто возненавидела не только свой платок, но и лицо.

Таня накинула на дверь крючок и, воодушевлённая подарком, присела у зеркала, критически разглядывая своё лицо.

Наконец медленно стянула опостылевшее покрытие головы и вздрогнула — почти лысый череп с мелкими островками пушистых волос покрывал обожжённую кислотой кожу.

Она зажмурилась и торопливо надела парик. Открыла глаза и не узнала себя, вернее, узнала ту далёкую, незамужнюю девчонку.

Слёзы брызнули из глаз, мысли уходили так далеко в прошлое, что она содрогнулась — «Неужели это было со мной?..»

Таня родилась на берегу Волги в самое страшное для страны время — шла война. 1942 год, бои под Сталинградом, самый чёрный год для державы.

Большое село, в котором она родилась, раскинулось на крутом песчаном яру. Щетинистый лес стройных сосен венчал берега реки. Днём и ночью ползли баржи по широкой водной глади, окликая гудками друг друга.

Сколько помнит себя Таня, перед глазами встают глубокие овраги, усеянные орешником, да тонкие красавицы подвенечных берёз, подолы которых облизывала трава по пояс человеческого роста. А весной всё село утопало в белом дыму яблонь и вишнёвой зари.

Она жадно любила своё село и по утрам, когда воздух свеж как родниковая вода, убегала на Волгу к лысому утёсу. Взобравшись, подолгу сидела на нём, любуясь широкой панорамой родной реки.

Папа и мама были военными людьми и оба не вернулись с фронта. Тане пришлось жить с родной тёткой, сестрой отца. Закончив школу и вдоволь наломавшись на колхозной ниве, уехала в город Горький на автозавод, вскоре вышла замуж.

С год жили хорошо, вроде душа в душу, а потом пошло и поехало. Муж стал попивать и чем дальше, тем больше. В пьяном виде придирался, в итоге стал избивать, причём регулярно — два раза в месяц для профилактики, как он сам выражался. Она терпела, так называемый «мусор» из избы не выносила, отлежавшись от синяков и ссадин, спешила на работу.

Однажды в сильном опьянении он свалил её на пол и жутко, долго бил пинками кованых сапог — бил молча, сосредоточенно, в каком-то дьявольском упоении. Она сначала кричала, уворачивалась, защищалась, этим самым ещё больше возбуждая в нём ярость. Потом затихла, потеряла сознание.

Очнулась — муж на кровати лицом вниз, с тяжёлым храпом спал. С тупой болью во всём теле приподнялась и села, облокотившись о стену, с безразличной тоской пошарила взглядом по комнате. У печи, возле малой поленницы дров, увидела лежавший топор.

На четвереньках, как собака с перебитыми ногами, доползла, и удобное топорище тесака мягко легло в руку… Глубоко вздохнула, и тупой удар обуха в коротком выдохе обрушился на голову мужа. Кровь фонтаном брызнула из проломленного черепа — по стене, по её лицу, на грудь.

Она с колен села на пол, устало отвалившись на ножку кровати, рукой размазывая мужнину кровь. Он даже не дёрнулся, только поскрёб пальцами о подушку и затих.

Потом был суд.

Три года строгого режима, пересылка в Куйбышев, затем Уфа — и вот она здесь. В Целинограде, на поселении. Хоть и с ежедневной отметкой в отделении, а всё-таки воля! Это не зона, задроченная волчьими законами, с вонючей парашей, где человек человеку — волк.

Тётке своей не писала, да и не знала — живы ли… Когда её осудили, тётке уже было далеко за восемьдесят.

Сейчас до конца срока осталось менее трёх месяцев — и свобода! И самое волнующее на сегодняшний день, вселявший надежду, — это Вадим.

Она почувствовала с ним себя человеком, женщиной, способной любить и дарить любовь, и радоваться каждому дню.

Сейчас, не спеша разглядывая себя, воспоминания высушили слёзы. Она улыбнулась своему отражению в зеркале и сменила русый парик на пепельный. Этот ей понравился больше. В нём, как ей казалось, она выглядела эффектней, хоть и чуточку старше своих лет. Критически оглядев себя ещё раз, решила остаться в нём для Вадима.

Она скинула халат, бросилась к вешалке, из-под накидки сняла однотонное светло-коричневое платье и быстро облачилась в него. Длинное, с неглубоким декольте, оно красиво подчёркивало её полноватую фигуру. Таня опять присела у зеркала, подчернила слегка брови, ресницы, подвела помадой губы и осталась довольна собой. А как Вадим?

Сегодня с утра она ходила в женскую консультацию, и догадка её оправдалась — она беременна.

Ещё в начале октября у неё прекратились месячные. Может, задержка… От столь хаотичных излияний: не было-не было и вот как в пропасть, с волнующим холодком под сердцем летит и опомниться не может! — так думала она. Но вот все сроки прошли, а они не приходили.

Волнуясь и где-то радуясь, смертельно боялась признаться Вадиму.

Ей было хорошо от мысли, что она будет мамой, и с замиранием сердца прислушивалась к себе. Она уже не надеялась, что такое может случиться — муж сильно покалечил её. И вот, надо же — свершилось!

А как признаться Вадиму? Он ещё совсем мальчик! Как воспримет? Страшно! Лучшего мужа она себе не желала. Вадим был человеком, о котором мечталось в покалеченной душе. И очень сожалела, что он слишком молод для неё, слишком.

И как бы там ни было, а признаться надо — ведь зовёт к себе в жёны, любит.

Таня оторвалась от мыслей и подошла к двери, скинула крючок и, приоткрыв дверь, позвала Вадима.

Но в ответ — тишина.

«Наверно, забежал домой…» — подумала она и счастливо крутанулась на месте, вспушивая куполом платье.