Глава 20

               

Таня ещё никогда не снимала платка при Вадиме — боялась отпугнуть. Даже сама ужасалась своего вида при смене платков.

Она давно мечтала о парике, но на её заработок, из которого деньги уходили на жильё, еду и жалкий мизер на чёрный день, это было недостижимо. А здесь — так неожиданно и сразу два.

Таня накинула на дверь крючок и, воодушевлённая подарком, присела у зеркала, критически разглядывая своё лицо.

Наконец медленно стянула опостылевшее покрытие головы и вздрогнула — почти лысый череп с мелкими островками пушистых волос покрывал обожжённую кожу.

Она зажмурилась и торопливо надела парик. Открыла глаза и не узнала себя — вернее, узнала ту далёкую, незамужнюю девчонку.

Слёзы брызнули из глаз, мысли ушли так далеко в прошлое, что она содрогнулась: «Неужели это было со мной?..»

                ***

Таня родилась на берегу Волги в самое страшное для страны время — шла война. 1942 год, бои под Сталинградом.

Большое село, в котором она родилась, раскинулось на крутом песчаном яру. Щетинистый лес стройных сосен венчал берега реки. Днём и ночью ползли баржи по широкой водной глади, окликая гудками друг друга.

Сколько помнит себя Таня, перед глазами встают глубокие овраги, усеянные орешником, да тонкие красавицы берёзы, подолы которых облизывала трава по пояс человеческого роста. А весной всё село утопало в белом дыму яблонь и вишнёвой зари.

Она жадно любила своё село и по утрам, когда воздух свеж как родниковая вода, убегала на Волгу к лысому утёсу. Взобравшись, подолгу сидела на нём, любуясь широкой панорамой родной реки.

Папа и мама были военными и оба не вернулись с фронта. Тане пришлось жить с родной тёткой, сестрой отца. Закончив школу и вдоволь наломавшись на колхозной ниве, уехала в город Горький на автозавод, вскоре вышла замуж.

С год жили хорошо, вроде душа в душу, а потом пошло и поехало. Муж стал попивать, и чем дальше, тем больше. В пьяном виде придирался, в итоге стал избивать — регулярно, два раза в месяц для профилактики, как он сам выражался. Она терпела, «сор из избы не выносила», отлежавшись от синяков, спешила на работу.

Однажды в сильном опьянении он жутко, долго бил её — молча, сосредоточенно, в каком-то дьявольском упоении. Она сначала кричала, уворачивалась, защищалась, этим ещё больше возбуждая в нём ярость. Потом затихла, потеряла сознание.

Очнулась — муж на кровати лицом вниз, с тяжёлым храпом спал. С тупой болью во всём теле приподнялась и села, облокотившись о стену. У печи, возле малой поленницы дров, увидела лежавший топор.

На четвереньках, как собака с перебитыми ногами, доползла, и удобное топорище мягко легло в руку… Глубоко вздохнула, и тупой удар обуха обрушился на голову мужа. Он даже не дёрнулся.

Потом был суд.

Три года строгого режима, пересылка в Куйбышев, затем Уфа — и вот она здесь, в Целинограде, на поселении. Хоть и с ежедневной отметкой в отделении, а всё-таки воля!

Тётке своей не писала, да и не знала — жива ли… Когда её осудили, тётке было далеко за восемьдесят.

Сейчас до конца срока осталось менее трёх месяцев — и свобода! И самое волнующее на сегодняшний день, вселявшее надежду, — это Вадим.

Она почувствовала с ним себя человеком, женщиной, способной любить и дарить любовь, радоваться каждому дню.

Сейчас, не спеша разглядывая себя, воспоминания высушили слёзы. Она улыбнулась своему отражению и сменила русый парик на пепельный. Этот понравился больше. В нём она выглядела эффектней, хоть и чуточку старше своих лет. Критически оглядев себя ещё раз, решила остаться в нём для Вадима.

Она скинула халат, бросилась к вешалке, из-под накидки сняла однотонное светло-коричневое платье и быстро облачилась в него. Длинное, с неглубоким декольте, оно красиво подчёркивало её полноватую фигуру. Таня опять присела у зеркала, подчернила слегка брови, ресницы, подвела помадой губы и осталась довольна собой. А как Вадим?

                ***

Сегодня с утра она ходила в женскую консультацию, и догадка её оправдалась — она беременна.

Ещё в начале октября у неё прекратились месячные. Может, задержка… Но вот все сроки прошли, а они не приходили.

Волнуясь и где-то радуясь, она смертельно боялась признаться Вадиму.

Ей было хорошо от мысли, что она будет мамой, и с замиранием сердца прислушивалась к себе. Она уже не надеялась, что такое может случиться — муж сильно покалечил её. И вот, надо же — свершилось!

А как признаться Вадиму? Он ещё совсем мальчик! Как воспримет? Страшно! Лучшего мужа она себе не желала. Вадим был человеком, о котором мечталось в покалеченной душе. И очень сожалела, что он слишком молод для неё.

И как бы там ни было, а признаться надо — ведь зовёт к себе в жёны, любит.

Таня оторвалась от мыслей и подошла к двери, скинула крючок и, приоткрыв дверь, позвала Вадима.

Но в ответ — тишина.

«Наверно, забежал домой…» — подумала она и счастливо крутанулась на месте, вспушивая куполом платье.