Глава 24

       
А Вадим уже входил в свой дом и с порога крикнул:

— Моя! Здравствуй! И с праздником тебя! — Разделил букет сирени и одну половину вручил бабушке, сказав: — Я сейчас схожу к Тане, а ты приготовь что-нибудь на скорую руку. Мы недолго, мы придём!

— Ладно-ладно! — улыбалась бабушка. — Только ты гляди, она прихворнула, да и немудрено — тяжёлая. Вчера весь вечер была как малахольная: то чашку уронит, то вилку, а под конец кипятком малость обожглась. — Бабушка вздохнула. — Я предлагала ей остаться, она не захотела.

Вадим кивнул и выскочил на улицу с букетом сирени и с бутылкой шампанского. Быстро вошёл в соседский полутёмный сарай и, завидев висячий замок, тут только вспомнил, что у него нет ключа от Таниной двери.

Из дальнего тёмного угла сарая вышла тётка Мария.

— Вадим, что ли?.. — спросила она, глядя из полумрака.

— Я, тётка Мария. А ключ у вас есть?

— Есть, а то как же, Таня оставила. — Она вытащила откуда-то из-под подола ключ и передала Вадиму, с горьким сожалением взглянув в его светлое от радости лицо.

— Спасибо! — поблагодарил Вадим и торопливо открыл висячий замок.

Войдя, мысль мельком охватила какое-то изменение, но он не придал этому значения, весь цело поглощённый предстоящей встречей, и принялся за оформление стола букетом. С полки достал видавший виды кувшин, из ведра налил в него воды, посадил туда сирень и водрузил по центру на стол.

Отошёл, любуясь букетом сирени, и только тут заметил, что нет на столе скатерти, что на окне нет радужной занавески, что пустая кровать накрыта каким-то старым одеялом и вместо больших подушек лежит куцый плюшевый медвежонок. С краю стола увидел белый лист и огрызок карандаша.

Сердце тревожно ворохнулось и гулко упало куда-то вниз…

Он медленно подошёл к столу, медленно поставил бутылку шампанского, медленно взял со стола записку и прочёл разбегающиеся строки:

«Милый Вадим, радость моя и моё коротенькое счастье, да-да, счастье! Прости меня и не казнись, только вдумайся в мои слова. Нас разделяет возраст и время: для меня оно в прошлом, для тебя в будущем. Я благодарна тебе за нашу любовь, за нашего будущего сына и ещё за то, что ты дал мне шанс найти в себе силы, что я человек не пропащий. Милый, родной мой, я старая для тебя, а ты молод и красив! Будь мужественным, не озлобляйся, а ты будешь ещё счастлив. Не ищи меня, меня здесь нет. Прощай! Люблю-люблю-люблю. Вечно твоя Таня.»

Вадим опустился на кровать. Голая, она ржаво скрипнула, и он невольно вздрогнул. Лист выпал из рук, пол медленно раскачивался вместе с листком, уходил из-под ног, и с нарастающей быстротой на сердце ложился омерзительный груз тошнотворной обиды.

Он медленно повёл взглядом по опустевшей, без хозяйки, комнате, примечая, что пуста вешалка, что не лежал коврик у двери, не висел рукомойник, исчезла лавка, и неуютный холод стыло поселился по углам.

Стало сразу как-то тоскливо и неуютно в этой чужой уже комнате, и только букет сирени благоухал ароматом весны…

«Зачем ты так, Таня. — Вадим резко встал. — За что?» — Было такое состояние, словно его жёстко опустили…

Сердце опять тяжело ворохнулось в груди, и к горлу подступил удушливый комок непростительной горечи.

Он с судорожным всхлипом разжал стиснутые зубы и увидел на столе бутылку шампанского. Вадим взял эту бутылку, разглядывая её, горько усмехнулся…

Зло, ударом ребра ладони, отшиб горлышко. Вино пенистой струёй с шипением брызнуло ему на куртку, начищенные сапоги, прозрачной искрящейся лужей растекаясь по полу.

Вадим огляделся, увидел на печи облупленную кружку, взял, наполняя её до краёв, подождал, когда осядет пена, долил.

Расколотую бутылку по горлышко вернул на место. Глядя в кружку на игру пузырьков, с холодным спокойствием произнёс:

— С праздником, Вадим Васильевич. Всё! Я вас теперь всех — головками вниз, грядками вверх и через подвесной!.. Стервы!

Медленно, не спеша выпил и со свирепым бешенством саданул кружкой об пол.