Глава 26

Шёл июль, разгар лета. Когда вырвались за город, на оперативный простор, в салоне восьмиместного ГАЗ-69 стало свежо. Перегревшийся мотор в городской автосуете здесь, на трассе, обдуваемый встречным потоком ветра, заработал устойчиво, без натуги, с довольно монотонным урчанием.

И от этого усыпляющего состояния Вадим впал в странную апатию, хотя до этого сутки маялся в городе, не находя себе места от безделья, и торопил время к возврату в экспедицию, в совхоз Урюпинку. Где уже обосновался с мая месяца и рвался к излюбленному болотцу в густом лесу, к сонной речушке, к словоохотливой и вместе с этим казавшейся угрюмой бабушке Маше.

Он свободно переключал скорости, то набирая, то сбавляя ход своего авто, и всё это проделывал автоматически, по многолетней привычке, почти не задумываясь над своими действиями.

Голова была свежей, мысль работала чётко, но его абсолютно ничего не занимало вокруг — ни мелькающий меняющийся ландшафт, ни монотонный говор шефа, который бубнил где-то далеко, не затрагивая слух Вадима.

Не чувствуя поддержки разговора, шеф — Анатолий Николаевич — задремал и наконец уснул, навалившись спиной на спинку сиденья.

Состояние безразличия у Вадима почему-то увеличивалось по мере удаления от областного центра.

Не сбавляя скорости, Вадим проскочил Алексеевку — районный центр, распугивая зазевавшихся кур, и вырвался за околицу в лесостепь.

На трассе их догнала гроза, и Вадим обрадовался дождевым каплям, лупившим по ветровому стеклу сплошной полосой. «Дворники» не успевали смахивать поток струившейся воды. Она ползла по щелям тонкими нитями — на приборную панель, на колени, даже небольшими каплями успевала прорваться за шиворот.

Настроение поднялось от такого мокрого восторга. Захотелось заорать, запищать от этой бушующей в молниях грозы, с треском лопнувшего грома.

Такое состояние длилось недолго. Стоило только вырваться из этой грозовой полосы, как лучи солнца заиграли всеми цветами радуги на мокром капоте, на асфальте, на листве проплывающих деревьев и в сухой семирадужной дуге — аркой, нависшей через трассу. И на Вадима вновь навалилось прежнее равнодушие.

Что мучило, что тяготило его? Он наверно сам не смог бы толком ответить на этот вопрос.

Наверно, здесь сконцентрировалось всё — тоска по другу Сеньке, молчание и ложь Вики, предательство Тани и неразборчивая, озлобленная связь с женщинами. Которых брал без наслаждения, с остервенением, как последнюю на даче — Шурочку, захлебнувшуюся в стонах, разложенную на полках парной. А целомудренных — с настойчивым упрямством. Мельком всплывал образ Люси и исчезал, словно лопнувший пузырь.

Снова наплывал сосновый бор, а между сосен — разомлевший скот, отмахивающийся от надоедливых слепней. Появлялись окна больших полян со скошенной травой, сметённой в небольшие копна сена. И опять лес сменялся полями с колосившейся пшеницей.

Так и ехали, пока плотной стеной с обеих сторон трассы не встал лес, а через время потянуло запахом прелого навоза и силосных ям, а до слуха дошёл далёкий треск сенокосилок.

Вадим разбудил шефа.

— Скоро Урюпинка, — сказал он, закуривая сигарету. — Ну и горазды вы спать! Даже грозу проспали, не шелохнувшись.

Анатолий Николаевич посмотрел на ленту набегающей трассы, сказал:

— Так я, считай, сутки дома не спал. Работы прорва! И ту до конца не закончил. А ты останови, пройтись малость надо, ноги затекли.

Вадим кивнул и, протянув ещё метров сто, гася скорость, прижимаясь к обочине, встал.

Солнце склонилось на вторую половину небосвода, и тени верхушек сосен упали на дорогу, создавая тень и прохладу.

Запах хвойной смолы щекотал ноздри, в траве трещали кузнечики, разноголосо пели птицы, и где-то далеко в лесу надрывалась сорока, предупреждая обитателей леса об опасности.

— Хорошо! — сказал шеф, выходя из машины и потягиваясь, вдыхая лечебный аромат трав и освежённого дождём воздуха. — Как на курорте. — И стал прохаживаться вдоль полотна проезжей части.

Вадим затушил сигарету, не вылезая из кабины, открыл дверцу, наблюдая за шефом и прислушиваясь к неугомонной жизни леса.

Ему уже не терпелось скорее добраться до места да с головой уткнуться в спальный мешок, и ко всему прочему стал донимать голод. Вадим нажал на клаксон, посигналил.

Анатолий Николаевич подошёл к машине, сел и, улыбаясь, спросил:

— Ты чего сегодня как не свой?

— Наверно, устал, — ответил Вадим. — И жрать охота!

— Тогда поехали. У совхозного магазина останови, прикупим кое-чего для еды.

Вадим кивнул и с обочины выехал на асфальт.

— Вот сколько с тобой работаю, — заговорил Анатолий Николаевич, — полгода уже…

Вадим опять кивнул.

— Всё хочу спросить, как у тебя дела на личном фронте?

— Как в анекдоте: справляю лёгкую нужду у каждого забора.

— Не понял?..

— Отмечаю территорию и всё мимо.

— Может, не там метишь? — с улыбкой спросил Анатолий Николаевич.

— Может. — согласился Вадим.

— А что слышно о той твоей беременной? — Шеф знал из угрюмых рассказов Вадима о сбежавшей от него женщине.

— Пусто, ноль.

— Да, женщину тебе хорошую надо — девушку, чтоб до самых кишок, по сердцу резанула, тогда всё встанет на свои места.

— А где они, хорошие? Не встречал. Кроме как в постели, а дальше всё как обычно.

— Счастливый ты! У тебя всё ещё впереди.

— Можно подумать, что вы старый.

— Ну старый, не старый, а сороковник прожил, считай, полжизни за плечами. А тебе… — Анатолий Николаевич махнул рукой. — Короче, не вешай носа, солдат!

Так беседуя, въехали в село.

По целинным меркам село было большим. Здесь, в местных лесах, находился пионерский лагерь, а в самом селе — крупный торговый центр, напоминавший высотку среди рубленых и саманных построек.

Рядом с торговым центром — киоск, торгующий пивом, и столовая с приткнувшейся шашлычной. Полный, с сединой на висках мужчина в огромной кавказской фуражке сноровисто торгует шашлыком. Запах жареного мяса и уксуса вперемешку с дымком аппетитно расстилается вокруг, притягивая прохожих.

Вадим, припарковавшись через дорогу от торгового центра, наблюдает из кабины за суетой людей, большая часть которых — мужчины. Они кучкуются у шашлычной, пьют пиво и затем уходят или уезжают на велосипедах, мотоциклах. Этот контингент постоянно меняется, но есть и постоянные клиенты. Один такой у столовой в пыли уже спит пьяный в обнимку с пустой бутылкой, а мимо на цыпочках прохаживаются куры.

В торговый центр постоянно заходят и выходят люди, хлопая деревянной дверью. Из него, как по мановению палочки, вышел и шеф. Он просигналил рукой, подзывая Вадима, и сам направился к шашлычной.

Вадим подошёл, и шеф сунул ему в руку авоську, затаренную хлебом, колбасой и чаем в пачках. Во вторую руку сунул палочку шашлыка.

— Ешь, — сказал он. — А я пивка приголублю кружку, жарко.

Быстро перекусив, поехали дальше. Вадим выгнал машину на трассу и поехал вдоль села. Съеденный шашлык не только разбудил аппетит, но и поднял настроение.

По обе стороны трассы, которая как бы в селе превратилась в широкую улицу, стояли аккуратные домики с рядами ровных заборов, и эта магистраль разделяла село на две равные части: одна половина жала к реке, другая — к лесу, а дальше, за рекой, раскинулась степь до самого горизонта с клетками полей, засеянных хлебом.

У самой реки, почти на окраине села, стояла гостиница барачного типа. За ней река — незавидная, но местами в летний зной почти пересыхала. А здесь, в Урюпинке, она была глубокой и полноводной, с крутым берегом, поросшим камышом.

Вадим сбросил скорость и съехал с трассы, направляя машину к одиноко стоявшему бараку без единого деревца и куста.