Спам-1

Профессор кафедры психологии Рюмин Алексей Петрович возвращался домой после тяжёлого рабочего дня. День сливался с десятками предыдущих — такой же серый, безликий, окутанный монотонным моросящим дождём вперемешку со снегом, который словно подчёркивал обыденность происходящего. Капли стекали по стёклам очков, попадали в глаза, размывая городские огни, а мокрый асфальт отражал тусклый свет фонарей, превращая улицу в зеркальное полотно уныния.

Рюмин ощущал накопившуюся усталость — ту особую, глубинную, которая пробирается под кожу и оседает в костях. Возможно, виной был возраст. Совсем недавно — или это только казалось? — он ещё мог с лёгкостью завоевать внимание студенток: остроумные реплики, уверенная походка, искрящийся взгляд. Теперь же каждое лишнее движение отзывалось одышкой, а в груди время от времени нарастала тупая, назойливая боль, будто сердце напоминало об ограниченном ресурсе.

Мысли невольно сворачивали к неумолимому течению времени. В этом году стукнуло шестьдесят — цифра, от которой веяло холодной неизбежностью. Как быстро проскочило время! Ещё вчера он защищал диссертацию, сегодня же оглядывается на четверть века работы в стенах МГУ. «Так долго мужики не живут, — мелькнуло в голове. — Они сейчас мрут как мухи. Скоро на Земле одни женщины останутся». Эта мысль, горькая и резкая, заставила его усмехнуться. Усмешка получилась ехидной.

Март встретил капризной погодой, будто природа не могла определиться, прощаться ли с зимой или уже начинать приветствовать весну. Холодные капли тут же осели на пальто, проникли за воротник, заставив поежиться. «Хорошо, что от старого здания МГУ до метро рукой подать, — подумал Алексей Петрович. — А то можно простудиться и провести неделю в постели, даже не заметив этого». Он представил, как лежит под одеялом, отрешённый от мира, а жизнь продолжает бежать мимо — такая же серая и монотонная, как этот мокрый снег.

А кто заменит его на кафедре? Этот вопрос всплывал всё чаще. Да, верно говорят, что незаменимых людей нет. Но Алексей Петрович, проработавший на одном месте более четверти века, не мог с этим согласиться. Он знал каждый уголок университета, помнил имена студентов, чьи судьбы когда-то помог скорректировать, хранил в памяти десятки историй — смешных, трагичных, поучительных. Его опыт был не просто набором знаний, а живой тканью, сплетённой из тысяч диалогов, наблюдений, ошибок и прозрений.

Рюмин замедлил шаг, глядя на мерцающие огни города. Там продолжалась жизнь — бурлила, менялась, не дожидаясь никого. И ему вдруг остро захотелось не просто доживать, а жить — по-настоящему, с жаром, с интересом, словно в попытке наверстать упущенное время. Но как? Этот вопрос остался без ответа, растворяясь в гуле вечернего города.

В былые годы Алексей Петрович был полон сил: крепкое здоровье, спортивная закалка и неугасимая страсть к театру. Он с упоением выходил на сцену студенческого театра МГУ — коллектива, который в те времена гремел на всю столицу. Яркие репетиции, незабываемые премьеры, аплодисменты… Всё это наполняло его жизнь особым смыслом, превращая будни в череду маленьких праздников.

Но судьба распорядилась иначе. Научные интересы постепенно взяли верх: захватывающие исследования, первые публикации, перспектива академической карьеры — всё это требовало полной отдачи. А тут ещё и поспешный брак, словно удар гонга, окончательно поставил крест на "актёрской стезе".

«Что поделать, — мысленно оправдывался он тогда, — дочек директоров центральных московских универмагов не на каждом шагу встретишь». Перед ним открывалась перспектива, от которой трудно было отказаться: стабильная жизнь, просторная квартира, уверенность в завтрашнем дне.

А что он сам представлял собой в ту пору? Ни кола ни двора. Лишь амбиции да блестящие перспективы молодого психолога, подающего большие надежды. Но надежды — не деньги. Со стипендии аспиранта сыт не будешь, а мечты о научной карьере требовали времени и терпения. И он решился: жена, квартира и безбедная жизнь — всё в одном футляре.

Однако цена оказалась куда выше, чем он предполагал. Годы унижений, необходимость подстраиваться, играть по чужим правилам — всё это выматывало душу. Он терпел, убеждая себя, что цель оправдывает средства. Но судьба преподнесла сюрприз: тестя «закрыли» — и в один миг рухнули все построенные на песке надежды.

Так он и остался «при своих»: без "актёрской" карьеры, без семейного благополучия, без той самой безбедной жизни. Лишь опыт, горький и бесценный, да умение смотреть правде в глаза — вот что осталось от тех амбициозных планов. Теперь, оглядываясь назад, он понимал: путь, выбранный из соображений выгоды, редко приводит к истинному счастью.

Он шёл по вечерней улице, мысленно подгоняя себя. Взгляд то и дело цеплялся за мрачное при таком освещении здание Манежа. До входа в метро оставалось совсем немного — несколько десятков метров, которые в эту промозглую погоду казались непреодолимой дистанцией.

Когда он наконец спустился под землю, первое ощущение было обманчиво приятным: здесь действительно было теплее. Но почти сразу ударил в нос характерный запах — смесь сырости, металла и ещё чего-то необъяснимого. Атмосфера подземки действовала угнетающе: в вестибюлях влажно, словно время застряло здесь в вечном межсезонье.

Люди вокруг казались частью этого монохромного мира. Кто-то шмыгал носом, кто-то кашлял, кутаясь в шарфы. Рюмину на мгновение почудилось, будто все они делают это специально — словно пытаясь заразить его своей хандрой и простудой. Но, конечно, это было не так. Каждый был погружён в собственные мысли, спешил прочь от непогоды, не замечая никого вокруг.

В вагоне он привычно развернул газету, создавая хрупкую преграду между собой и окружающим миром. Бумага едва ли могла защитить от толчеи или назойливых взглядов, но давала иллюзию уединения. Он вглядывался в строки, однако смысл ускользал — мысли то и дело возвращались к холоду, усталости, к этому бесконечному предвесеннему вечеру.

«Надеюсь, всё обойдётся», — мысленно повторил он, словно заклинание. До станции «Вернадского» оставалось пятнадцать минут. Пятнадцать минут, чтобы собраться с силами, отгородиться от сырости, от навязчивых мыслей, от этого всепроникающего ощущения бренности, которое в такие вечера охватывало его особенно остро.

Вагон мерно покачивался, огни за окном сливались в размытые полосы. Рюмин закрыл глаза, пытаясь отрешиться от всего. Где-то впереди ждала тёплая квартира, чашка чая, тишина. Но пока он был здесь — в этом потоке людей, в этом ритме города, в этой неприветливой весне, которая, казалось, так никогда и не наступит.

Он плохо помнил, как добрался до дома. Мокрый снег кружился в воздухе, слепил глаза, превращая вечерний город в размытое пятно с проблесками огней. Видимость была почти нулевой — приходилось то и дело снимать очки и протирать их замёрзшими пальцами, а потом вновь вглядываться в сумрак, пытаясь разглядеть знакомые очертания улиц.

«Ну что за весна такая? — мысленно ворчал он. — Это больше похоже на ноябрь, и совсем не на март». Навязчивая сырость, казалось, пробиралась под кожу, оставляя после себя ощущение липкого холода.

Наконец, впереди замаячил знакомый подъезд. Он быстро поднялся на свой этаж, и позвонил в дверь.
   
Именно в этот момент он испытал почти детское удовольствие от трели звонка — той самой, что имитировала птичье пение. Мелодия, нежная и звонкая, словно пробивалась сквозь зимнюю хандру, напоминая о весне, которая ещё где-то там, за городом, с трудом пробирающаяся по пробкам. Он мог бы нажать на кнопку снова и снова, упиваясь этим звуком, впитывая его, как глоток свежего воздуха.

Но прекрасно знал: для жены эта мелодия — лишь раздражающий фактор. Она не раз высказывала недовольство, называя его привычку «странной» и «детской». Но побороть это необъяснимое влечение он не мог. В этом звуке было что-то исцеляющее, что на миг вырывало его из скуки, и холода. А  мысленно в этот момент он улетал в своё детство.

Через несколько секунд за дверью послышались шаркающие шаги. Щёлкнул замок, и в проёме показалась фигура жены. Её взгляд, привычно усталый и немного недовольный, скользнул по нему, задержавшись на мокрых следах, которые он оставил на полу.

— Опять промочил ноги, — вздохнула она, не дожидаясь ответа. — Сколько раз говорила: смотри под ноги, когда идёшь.

«Господи, какая же она старая?» — мысленно произнёс профессор, разглядывая располневшую фигуру жены, которая, присев на корточки, терпеливо помогала ему снять промокшие ботинки.

Седые пряди выбились из небрежного пучка, морщины вокруг глаз стали глубже, а когда;то изящные руки теперь выглядели осунувшимися, с выступающими венами. Время не пощадило её — как, впрочем, и его самого. Но в этой тихой, почти незаметной заботе было что;то трогательное, почти болезненное.

— Элла, прошу тебя, перестань, я пока и сам справляюсь, — мягко, но настойчиво произнёс он, наклоняясь, чтобы взять обувь. — Чувствую восхитительный аромат! Неужели это картошка? А? Элла, ты меня накормишь? Сегодня я совсем без сил.

Она подняла на него взгляд — усталый, но тёплый, с отблеском той самой нежности, которую он когда;то полюбил.

— Конечно, накормлю, — ответила она, выпрямляясь с лёгким вздохом. — Ты всегда возвращаешься голодным, будто целый день ничего не ел.

— Так и есть, — усмехнулся он, снимая пальто. — На кафедре только кофе и разговоры о кризисе среднего возраста. А мне бы чего;то настоящего…

Элла молча кивнула, направляясь на кухню. Её шаги были неторопливыми, почти бесшумными, словно она боялась нарушить хрупкую тишину их общего вечера.

Он последовал за ней, наблюдая, как она ловко расставляет тарелки, достаёт из духовки запечённую картошку, политую маслом и посыпанную укропом. Простой ужин, но в этот момент он казался ему почти роскошью.

— Садись, — коротко бросила она, ставя перед ним тарелку. — Ешь, пока горячее.

Он сел, взял ложку, но на мгновение замер, глядя на неё.

— Знаешь, — тихо произнёс он, — ты единственная, кто умеет сделать так, чтобы я чувствовал себя… дома.

Элла остановилась, обернулась, и в её глазах мелькнуло что;то неуловимое — то ли удивление, то ли благодарность. Она не ответила, лишь слегка улыбнулась и села напротив.

В комнате стало тихо, только стук ложек о тарелки и приглушённый шум улицы за окном. Но в этом молчании было больше тепла, чем в самых громких словах.

                (продолжение следует)