Аукаемся мы с Сережей... Сергей Наровчатов

Есть у  Давида Самойлова  знаменитое стихотворение «Перебирая наши даты», в котором  он упомянул и Сергея Наровчатова  и их друзей и однокурсников, погибших на фронте, – Павла Когана, Михаила Кульчицкого, Илью Лапшина, Бориса Смоленского и Николая Майорова:

И вроде день у нас погожий,
И вроде ветер тянет к лету…
Аукаемся мы с Сережей,
Но леса нет, и эха нету.
А я все слышу, слышу, слышу,
Их голоса припоминая…
Я говорю про Павла, Мишу,
Илью, Бориса, Николая.

Война для Наровчатова началась раньше, чем для большинства его одногодков, – в 1939-м, когда он добровольцем ушел на Финский фронт. Он не смог до конца осмыслить свой военный опыт поэтически, как это сделал Александр Твардовский ,но все же попытался, написав в 1940 году стихотворение «Здесь мертвецы стеною за живых…»:

Здесь мертвецы стеною за живых!
Унылые и доблестные черти,
Мы баррикады строили из них,
Обороняясь смертью против смерти.
Во время Великой Отечественной войны Наровчатов стал корреспондентом и инструктором-организатором газеты 2-й Ударной армии «Отважный воин». С ее редакцией Наровчатов участвовал в прорыве блокады Ленинграда, освобождении Эстонии и Польши, боях на территории центральной Германии.
В 1974 году. Наровчатов был назначен главным редактором журнала «Новый мир» и оставался им до самой смерти.

* * *

Вечером у омута
Светится вода.
Закинули черёмухи
В омут невода.
Над плавучим месяцем
Белый сыплют цвет.
Месяц в сети метится,
Твёрд, упруг и светл.
Ходят тени ощупью
Вдоль песчаных кос...
Но короткой очередью
Бьёт крутой откос.
Против нашей роты
Вражеский расчёт.
Никакой природы.
Никаких красот.

* * *

Две тыщи... Новой только эры!
Что не случалось с той поры?
Забылись нравы, страны, веры.
Земля стара, и мы стары.
Так что; оставим мы в наследье
Векам, идущим нам вослед?
Ведь до конца тысячелетья
Осталось вовсе мало лет.
Оставим свары и угрозы,
А к ним, без счёта и числа,
Неразрешённые вопросы,
Незавершённые дела.
Но за открытую дорогу
К другим, счастливым временам
Простится хоть не всё, но много
Тебе, и мне, и вместе нам.
Грешим не главным и не славным,
Но в самом главном мы правы,
И знаем мы, что в этом главном
Земля нова и мы новы.


* * *

Мне камень, и трава, и зверь,
И ломкий свет звезды
Встречались, женщина, поверь,
Прекраснее, чем ты.
Я камни поднимал с пути,
Под корень травы рвал,
И зверь спешил ко мне прийти,
Как путник на привал.
Хозяин высшего из свойств,
Я ломкий свет звезды
В земную песню с неба свёл
И словом пригвоздил.

Но ты не камень, не трава,
Не зверь и не звезда –
Скажи мне: где найти слова,
Чьи боль и новизна
Мне б помогли тебя опять,
Упрямицу, в борьбе
Сперва свалить, потом поднять
И пригвоздить к себе?

* * *

На церкви древней вязью: «Люди — братья».
Что нам до смысла этих странных слов?
Мы под бомбёжкой сами как распятья
Лежим среди поваленных крестов.
Здесь просто умирать, а жить не просто,
С утра пораньше влезли мы в беду.
Хорош обзор с высокого погоста,
Зато мы сами слишком на виду.
Когда ж конец такому безобразью?
Бомбят весь день... А через чадный дым
Те десять букв тускнеют древней вязью.
Им хоть бы что!.. Гранатой бы по ним!
Иными станут люди, земли, числа.
Когда-нибудь среди других часов,
Возможно, даже мы дойдём до смысла,
Дойдём до смысла этих странных слов.


 * * *

Ни у кого и ни за что не спросим
Про то, что не расскажем никому...
Но кажутся кривые сучья сосен
Застывшими «зачем» и «почему».
И снова ночь. И зимний ветер снова.
Дорога непокорная узка...
О, смертная и древняя, как «Слово»,
Как Игорь и как половцы, тоска!
 

Первый поезд

Иной разговор словно стих без помарки,
Где взятые наспех слова
Дешевы и пестры, как почтовые марки,
И привычны, как дважды два.
В нём нечего выбрать. Лишь снова и снова
Взгляд пустоту ворошит.
Как вдруг среди стёртых нежданное слово
Сердце приворожит.
И на день тебя зачарует без удержу
Скрытое в нём колдовство,
Ты ночью во сне повторять его будешь
И утром вспомнишь его.
Так, среди уличного разговора
В несвязице и болтовне
Новость, высокой легенде впору,

Явилась нежданная мне.
Явилась – захватывающая, как повесть,
Насущная, словно хлеб:
Сегодня первый приходит поезд
Из Питера в Кингисепп.
Здесь каждое слово как светлый праздник.
Я день проходил вполпьяна,
Даря его встречным, как дарит бражник
Заветную чару вина.
– Неужто больших новостей нету?.. –
Бросит мне кто-нибудь.
...Но я по версте завоёвывал этот
Открытый сегодня путь.
Кто шёл навстречу смертному ветру,
Полустанки листая штыком,
Тот цену запомнит каждому метру
И каждой
                шпале
                на нём.
 

Рождение стиха

Дай на минуту отдых глазу
И вдруг в одно соедини
Что на тебя свалилось сразу
И оглушило в эти дни.

Зажмурясь, ты увидишь снова
Корявых скал густую тушь,
Наплыв войны и мыс Дежнёва
В лохматых космах мокрых туч.
И снеговой ручей в лощине,
И белый блеск известняков,
И угол моря в мешанине
Бурунов, птиц и облаков.
Не заплутаться б в этой гуще,
Она темна и холодна,
И с каждым днём она все гуще,
И в ней давно не видно дна.
Но красок мёртвое скопленье
Нежданным блеском обожжёт.
И незнакомое явленье
Рожденье в образе найдёт.
Тут слово поглощает скалы,
В строку вживается простор
И превращается в кристаллы
Перенасыщенный раствор.
 

Село

Следы жилья ветрами размело,
Села как не бывало и в помине,
И у;глище бурьяном поросло,
Горчайшей и сладчайшею полынью.
Я жил всю жизнь глухой мечтой о чуде.
Из всех чудес ко мне пришло одно –
Невесть откуда взявшиеся люди
Тащили мимо длинное бревно.
Они два года сердцем сторожили
Конец беды. И лишь беда ушла,
На кострище вернулись старожилы
Войной испепелённого села.
И вот опять течёт вода живая
Среди отбитой у врага земли,
Для первых изб вбивают снова сваи
Упрямые сородичи мои.
Я слишком часто видывал, как пламя
Жильё и жизнь под самый корень жгло,
И я гляжу широкими глазами,
Как из золы опять встаёт село.



Так жил я...

 
Я подпалил костёр зарницей –
И стал костёр светлее дня,
И камни, лешие и птицы
Со мной уселись y огня.
Среди урочища глухого
Сыскав меня, из-за угла
Сама, без окрика и слова,
Дорога под ноги легла.
Я логом шёл. И враг приметил,
Но – пращур мой и побратим –
Погибель злую вольный ветер
Отвёл дыханием своим.
Я подошел к ручью напиться,
И в знак приязни и любви
Ко мне взметнули водяницы
Ладони светлые свои.
Так жил я.
А на свете белом
Путей искали времена.
Над миром горестным шумела
Неистребимая война.
В те дни земля меня дарила
Неразделимостью с собой,
И мной во всём руководила,
И руководствовалась мной.
А чтобы без напрасной муки
Врагам в глаза я мог смотреть,
В мои понятливые руки
Вложила огненную смерть.


Пес, девчонка и поэт


Я шёл из места, что мне так знакомо,
Где цепкий хмель удерживает взгляд,
За что меня от дочки до парткома
По праву все безгрешные корят.

Я знал, что плохо поступил сегодня,
Раскаянья проснулись голоса,
Но тут-то я в январской подворотне
Увидел замерзающего пса.

Был грязен пёс.
                И шерсть свалялась в клочья.
От голода теряя крохи сил,
Он, присуждённый к смерти этой ночью,
На лапы буйну голову склонил.

Как в горести своей он был печален!
Слезился взгляд, молящий и немой…
Я во хмелю всегда сентиментален:
- Вставай-ка, брат! Пошли ко мне домой!

Соседям, отказав в сутяжном иске,
Сказал я: - Безопасен этот зверь.
К тому ж он не нуждается в прописке! -
И с торжеством захлопнул нашу дверь.

В аду от злости подыхали черти,
Пускались в пляс апостолы в раю,
Узнав, что друга верного до смерти
Я наконец нашёл в родном краю.

Пёс потучнел. И стала шерсть лосниться.
Поджатый хвост задрал он вверх трубой,
И кошки пса старались сторониться,
Кошачьей дорожа своей судьбой.

Когда ж на лоно матери-природы
Его я выводил в вечерний час,
Моей породы и его породы
Оглядывались женщины на нас.

Своей мечте ходили мы вдогонку
И как-то раз, не зря и неспроста,
Случайную заметили девчонку
Под чёткой аркой чёрного моста.

Девчонка над перилами застыла,
Сложивши руки тонкие крестом,
И вдруг рывком оставила перила
И расплескала реку под мостом.

Но я не дал девице утопиться
И приказал послушливому псу:
- Я спас тебя, а ты спасай девицу. -
И умный пёс в ответ сказал: - Спасу!

Когда ж девчонку, словно хворостинку,
В зубах принёс он, лапами гребя,
Пришлось ей в глотку вылить четвертинку,
Которую берёг я для себя.

И дева повела вокруг очами,
Классически спросила: - Что со мной?
- Посмей ещё топиться здесь ночами!
Вставай-ка, брат, пошли ко мне домой!

И мы девчонку бедную под руки
Тотчас же подхватили с верным псом
И привели от муки и разлуки
В открытый, сострадательный наш дом.

С утопленницей вышли неполадки:
Вода гостеприимнее земли -
Девицу вдруг предродовые схватки
Едва-едва в могилу не свели.

Что ж! На руки мы приняли мужчину,
Моих судеб преемником он стал,
А я, как и положено по чину,
Его наутро в паспорт записал.

Младенец рос, как в поле рожь густая,
За десять дней в сажень поднялся он,
Меня, и мать, и пса перерастая, -
Ни дать ни взять, как сказочный Гвидон.

В три месяца, не говоря ни слова,
Узнал он все земные языки,
И, постигая мудрости основы,
Упрямые сжимал он кулаки.

Когда б я знал, перед какой пучиной
Меня поставят добрые дела:
Перемешалось следствие с причиной,
А мышь взяла да гору родила!

В моём рассказе можно усомниться
Не потому, что ирреален он,
Но потому, что водка не водица,
А я давно уж ввёл сухой закон.

И в этот вечер я не встал со стула.
История мне не простит вовек,
Что пёс замёрз, девчонка утонула,
Великий не родился человек!