Букет для Антона Шабурова

- Господи, дай ему счастья! Ему и той, которую он выбрал.   
Я шагнула в темноту из концертного зала -  шёл дождь.  Блестели под фонарями лужи,  кутались   в капюшоны  редкие прохожие,  чернела одинокая остановка. Я шла и шептала, как безумная:
-  Дай счастья всем светоносным, мыслящим, чутким, созидающим!
- Спасибо!   Спасибо, Господи…О, дирижёры всех стран мира! Я влюблена в ваши спины и руки, силуэты лиц и взмах крыльев.
Сколько изумительной музыки я услышала за всю мою, уже не такую короткую, жизнь. Сколько откровений, бурь и волшебных снов меня посетили. 
Как интересно он рассказывал про «Желязову Волю»  С. Ляпунова и вторую, малоизвестную симфонию М. Балакирева,  как вдохновенно дирижировал песнями В. Высоцкого,  как проживал скрипичный концерт Б. Бриттена,  как деликатно подчёркивал мастерство и гений разных солистов, уходя в тень там,  где это было необходимо.  Как, как…как он это делает? И что такого происходит там, в зале? Стремительный выход на сцену,  взлёт на дирижёрский подиум,  осанка,  взмах палочки,  танец рук,  непокорность кудрей,  улыбка,  сияние глаз,  выразительный профиль, экспрессия  и музыка,  музыка…какие лёгкость и элегантность,  какой каторжный труд! И вместо страстного юноши за пультом стоит согбенный старик с красным от напряжения, потным лицом, стонет виолончель,   бредёт сквозь метель  по Петербургу в потрёпанной шинели Акакий Акакиевич под тоскливый концерт Мясковского, в зале  мокрые хлопья снега, тишина…такое можно было написать только в депрессии…мне не хватает воздуха,  как это выдержать…пожалуйста, сыграйте  что-нибудь светлое,    иначе можно умереть от безысходности. Но следом мечется в агонии скрипка -  1й концерт Шостаковича -  какая игра, какое человеческое достоинство сквозь пытку,  крик непокорённого,  выход за пределы возможностей – в финале  слёзы и опустошение. После виолончели и скрипки звучит фортепиано,  и на зал обрушивается искромётный Гершвен. За ним врывается победоносная пятая симфония Прокофьева, и, наконец,  счастье услышать Мендельсона -  композитора,  воспарившего над бытом.  И снова лёгкость и элегантность,  пары сумасшедших,  вальсирующих по кругу, сумасшедших, влюблённых в этот мир… Солисты сменяют друг друга, лето переходит в осень,  зима в весну, а он продолжает дирижировать.  Мелькают гениальные Чайковский и   Григ, оглушительный Эшпай,  эпохальный Бетховен,  невесомый  Моцарт,  таинственный и трагичный Берлиоз -  вальсирующие не замечают времени…Творит Малер,  Летит Жар-Птица Стравинского, шепчет и сходит с ума Шнитке - вальсирующие исчезают за пределами круга…Вечер окончен,  дирижёрская палочка опущена -   крики браво, счастливые глаза из зрительного зала и с концертного помоста смотрят друг на друга…
У остановки разлилось озеро,  по которому лихо проносились машины,  обдавая грязными струями неосторожных прохожих.  Хотелось петь,     обниматься или молчать в тишине,  отгородившись от всей вселенной.  Меня не занимало,  что любой неосторожный водитель мог  окрасить  моё белое изумительно красивое  пальто в чёрный цвет.  И что ещё днём у меня было ужасное настроение. Я  мечтала уехать из этого города.  Проспать всю бесснежную серую убогую южную зиму. Откуда же мне было знать,  что через минуту его окатит с ног до головы в тот момент,  когда он будет разблокировать свой скутер, не видя  немой ужас тех,  кто схоронился в переходе.   Но следующий миг – и он уедет, словно не замечая неудобства.   В свитере, кроссовках,  с рюкзаком, где наверняка лежат  туфли и концертный костюм.  Исчезнет в ночи вместе с фарами удаляющихся машин.  Дирижёры умеют держать удар,  оставляя эмоции зрителям.  И какие эмоции!
Каждый раз после концерта, промозглой осенью ли, дождливой ли зимой во мне просыпается весна,  цветёт жасмин и распускается сирень; а иногда с треском плывут льдины, сверкая на солнце как горный хрусталь, и голубое небо полоснёт по глазам такой чистотой, какая бывает только в самом начале оттепели…
- Господи, дай ему счастья!  Ему и той, которую он выбрал. 
- Дай счастья всем светоносным, мыслящим, чутким, созидающим!
Как я счастлива тем, что он дал мне, как наполнена.  И я не знаю, как мне отблагодарить его за это. Я кричала «Браво» столько раз,  что,  боюсь,  сошла за умалишённую.  Но я никогда не решусь вручить ему цветы. Он передаст их первой скрипке оркестра или солисту,  ничего не поймёт и не запомнит. Да и по правде говоря нет такого букета, который я могла бы ему подарить:  сорванные цветы живут недолго,  но я попробую.
Если рано утром до восхода солнца подниматься на гору через лес и внезапно выйти на поляну,  скрытую среди деревьев от посторонних глаз, то первые лучи упадут на высокие тонкие стебли и гордые головки редких цветов, которые занесены в Красную книгу. Некоторые люди ищут их годами,  мечтают о них и не находят. Как много в мире стало того,  что занесено в Красную книгу.  Но я нашла их,  эти цветы.   Они вспыхивают на солнце,  отражая белые ледники, нежность рассвета и чистоту утреннего воздуха,  блестят от росы, трепещут,  поют и дышат свежестью ; рождённые высоко, хрупкие,  но не сломленные, они рассыпаны по поляне как прекрасный хаотично вышитый ковёр и источают тонкий упоительный аромат,  даруя душе восторг и успокоение…
  Я оставлю их там, я не смею их сорвать.
Собери их,  Боже,  в огромный букет и подари ему от меня и от всех тех,  чьих сердец он коснулся.  Я знаю,  что этот букет никогда не завянет и верю:  придёт время, и он получит его. В трудную или светлую минуту его жизни.  Подари,  когда посчитаешь нужным. Сбереги его.  Храни его…