Ч3. Глава 8. Пробуждение Диких гор

Дорогой читатель! Вы открыли двадцать восьмую (от начала) главу моей книги «Огни чертогов Халльфры». Если вы ещё не читали предыдущих глав, я рекомендую вам перейти по ссылке http://proza.ru/2024/12/06/1741 и начать чтение с первой главы. Помимо неё, там вы найдёте также аннотацию и предисловие к роману.

Если же вы оказались здесь в процессе последовательного чтения, я очень рада. Надеюсь, это означает, что вам нравится моя история! Приятного чтения!


* * *


ОГНИ ЧЕРТОГОВ ХАЛЛЬФРЫ
Часть 3. Дикие горы
Глава 8. Пробуждение Диких гор


Расставшись с Оллидом и Мираной у подножия Лосиной горы, Гиацу долго брёл пешком. Сапоги его вязли в осенней грязи, хрустели на подтаявшем тёмном снегу и скользили по обледенелым берегам небольших речек, в которых ещё журчала вода. Поросшая травой земля сменялась каменистыми долинами, и тогда поднимались отовсюду округлые валуны, похожие на спины больших спящих зверей.

Глядя на них, Гиацу припоминал, что когда-то весь мир заселяли огромные животные, и даже медведи были больше нынешних раза в три — так утверждал Оллид-тан. Семанин неизменно приходил от этого в ужас: чтобы ченам-атау — и больше в три раза? Да от одного вида такого чудища можно уже умереть! И на всякий случай всегда извинялся, если ему приходилось идти по большим валунам. Уж какому медведю понравится, что человек вытирает ноги об его спину? Пусть даже и каменную.

Но валуны мельчали, и тянулись мимо леса. Их мрачные ели покачивали мохнатыми ветвями вслед одинокому путнику, а заострённые тонкие верхушки напоминали ему наконечники копий. Казалось, будто это навеки застыли заколдованные княжеские войска, потерявшие человеческий облик. И теперь никогда не сойти им с этого места, покуда Халльфра не сжалится и не примет воинов в свои чертоги.

А над лесами, камнями да реками возвышались горы. Одни были пониже, другие круто уходили в самое небо и глядели с недосягаемых высот. Бывало, вместе с Оллидом Гиацу взбирался на эти вершины и в немом восхищении глядел оттуда вниз. Каким крохотным казался тогда мир! Какими маленькими становились оставленные позади беды!

«Запомни хорошенько это чувство, — наставлял Оллид, и плащ его трепыхался на сильном ветру. — Если однажды тебя настигнет отчаяние и покажется, что смерть милее жизни, закрой глаза и представь, что смотришь на всё с высоты этой горы. Ты здесь, а твоя боль — вон та точка внизу. Видишь её? — Гиацу замотал головой, силясь разглядеть хоть что-то, и колдун улыбнулся: — Я тоже не вижу».

Теперь Гиацу видел всё очень хорошо: каждую точку, каждый камешек под сапогами, каждую вмятинку на земле. Вот здесь пробежал волк — наверное, ещё ночью, следы уже еле видны. А тут прошёл медведь, похоже, совсем недавно: его тяжёлые лапы хорошо впечатались в грязь. Медведи нынче отъелись и готовятся залечь в спячку, и оттого шаги их тяжелее обычного — вон как сырая земля продавилась… И всё же встречаться с ченам атау, хоть и сытым, семанин совсем не хотел и оттого беспрестанно оглядывался, напряжённо комкая в кулаке поводья.

Сколько Гиацу уже живёт на алльдской земле! Встречал не только ченам атау, но и волков, и рысей. А ближе к небесам, на открытых всем ветрам каменистых склонах водятся неуловимые белые кошки, которые столь велики, что охотятся на баранов и коз… Да будь Гиацу один, тревога не так сжимала бы его сердце. Но нынче на груди висит в перевязи маленькая девочка и безмятежно спит, ничего не подозревая. Вот проснётся и обнаружит, что чужой человек несёт её через горы в свой дом, а матери и след простыл. Интересно, Ная бы испугалась? Та без мамы далеко ходить не любила, разве что с братом. Да Гиацу Инаре не брат.

Он глянул в небо: солнца хоть и не видно, а всё ж скоро день будет в самом разгаре. Пешком далеко не уйдёшь. Застанет ночь в дороге, как предостерегал Оллид-тан, и что тогда? А то ещё, чего доброго, и снег мокрый посыплет — вон какие тучи поверху стелются!

Гнедой Мар послушно шагал рядом, и не приходилось ни понукать его, ни тянуть за собой. Такой ладный конь — и без седока! Семанин прикусил губу: как же хотелось в седло… Да страшно было до жути: вдруг свалится с непривычки? Одному не боязно: Гиацу умел падать — так, чтобы ничего себе не расшибить. Один раз даже с Туринара улетел, да отделался парой шишек и ссадин. Но падать вместе с ребёнком он не учился. Семанин подёргал ткань перевязи и нахмурился: мудрёная какая… Вдруг развяжется? И угодит тогда Инара под тяжёлые копыта коня. Отвечай потом перед её матерью… И так уже одну девочку не сберёг, а тут вторую доверили.

Гиацу сердито вздохнул. В нём нарастала обида, что господин не взял его с собой. Поездка к Гадур-граду, конечно, не из приятных, но уж всяко лучше, чем с ребёнком нянчиться. Рядом с Оллид-таном должен быть верный слуга, а не какая-то незнакомка. Она ведь из Лисьей Пади! Может, там все жители спят и видят, как бы в колдуна копьё воткнуть. И останется тогда Гиацу один-одинёшенек на этой холодной алльдской земле.

Но в глубине души он понимал, что этого не случится. Мирана нравилась ему: она явно не из тех, кто задумывает зло и втихаря вершит его, избавившись от бдительного слуги. А раз сам Оллид-тан решился на поездку с ней, так, верно, считает её достойной доверия. И всё же Гиацу беспокоился и злился, и ему очень хотелось пинать камни, попадавшиеся по пути, да он не осмеливался. Резкий звук разбудит Инару, а семанин ещё не придумал, что станет делать, когда девочка откроет глаза.

Может, всё-таки сесть на коня? Он быстро принесёт к самому дому, а там и корабли деревянные пылятся в сундуке. Их же необязательно пускать по реке: они могут и в корыте поплавать — всё ребёнку радость. Интересно, видела ли Инара когда-нибудь такие игрушки? Ни у Наи, ни у Гиацу не было ничего подобного. Отец мог смастерить простую лодочку, как та, на которой в море выходил, и рыбок к ней вырезать разных. С рыбками обычно Ная играла… А чтобы целый корабль, да с парусами — такого отец не делал. Сказал бы ещё: «Вот время тратить! Только если продать подороже…». Но Мирана — госпожа богатая: она-то свою единственную дочку небось балует, и у Инары каких только игрушек, наверное, нет!

Гиацу вновь покосился на Мара и остановился. Конь тоже встал.

— Какой же ты молодец! — негромко восхитился семанин, похлопав гнедого по горячей шее. — Ну ладно, давай верхом! Только ты уж, будь другом, скачи осторожно, договорились?

Мар молча смотрел в ответ, и было неясно, понимал он что-нибудь или нет. Но Гиацу хотел думать, что понимал. Конечно, понимал! Вон у него морда какая умная и глаза будто в самую душу смотрят.

Семанин осторожно забрался в седло и какое-то время раздумывал, стоит ли отпустить перевязь. Всю дорогу он придерживал её одной рукой. В том не было необходимости: Мирана заверила, что узлы надёжнее некуда, но Гиацу всё равно боялся. Однако теперь хорошо бы взять поводья в обе руки, а не то в самом деле можно из седла выпасть. Что ж, была не была! И вздохнув, семанин чуть сжал ногами лошадиные бока, и Мар медленно зашагал вперёд.

Мало-помалу Гиацу освоился, и конь побежал быстрее. Густая тёмная грива его волнами летала над шеей, мышцы перекатывались под блестящей кожей и сильные ноги ступали по каменистой земле, минуя опасные расщелины. Семанин глядел на него с гордостью и всё радовался, что такого коня отхватил. Со скакуном Оллид-тана Мару, конечно, не сравниться. Но Туринар и не скакун. А вот был ещё у Инга Серебряного конь, Урвин, — так тот тоже бегал словно ветер! Только не помог он старому колдуну в его последний день. Да Инг и без того предчувствовал смерть: не унёс бы от Халльфры ни один конь в мире, ну и нечего на Урвина пенять.

Тёмные еловые леса пролетали мимо всё быстрее, и даже грузные горы поползли назад. Их хребты подпирали низко нависшее небо: тяжёлые облака цеплялись за вершины и надрывались от края до края, и тогда на миг выглядывало солнце, но свет его тотчас гас. Метались в стылом воздухе крохотные снежинки, да бесследно таяли, не достигая земли. Порой тенью проносились птицы, исчезая в кронах ближайших деревьев, и ветер, будто играл с ними в догонялки, кидался следом и рвал листву. И сыпалась она, сыпалась, разноцветным ковром устилая путь.

Гиацу так увлёкся, глядя вокруг, что когда снизу раздалось озадаченное «Мама?», он в самом деле едва не свалился с коня. Совсем забыл, что у него на груди висит в перевязи спящий ребёнок. Нет, уже не спящий… Мар послушно перешёл на шаг, и семанин вздохнул, собираясь с мыслями.

— Где мама?

Инара заворочалась, пытаясь оглядеться по сторонам. Гиацу одной рукой осторожно придержал её и ответил, стараясь не выдать беспокойства:

— Мама нас скоро догонит.

— Где она?

В голосе Инары послышались слёзы, и семанин ощутил подступающее отчаяние: сейчас ли представлять себя на вершине горы, как советовал господин? Или попозже, когда ребёнок огласит плачем всю Дикую гряду? Гиацу предпочёл бы отрывать головы бессмертным гадурским воронам: и почему вместо него поехала Мирана-тан?! О героях, которые утешают чужих детей, легенд не слагают.

Лицо Инары исказилось: губы задрожали, и она уже приоткрыла рот, явно собираясь реветь. И в памяти Гиацу вдруг всплыла такая же точно гримаса детского испуга. Жаркий летний вечер, солнце заглядывает в открытое окно и стекает по смуглому маминому плечу. Мать спорит с отцом о шкатулке, которая непременно должна войти в приданое дочери, и, сердясь, ударяет ладонью по столу. Маленькая Ная вздрагивает, и лицо ее искажается точь-в-точь, как у Инары. И тогда мать принимается качать девочку да шептать ей на ухо какие-то истории, и страх постепенно пропадает из чёрных детских глаз.

Гиацу вздохнул: что ж… Когда-то ведь у него была младшая сестра, и теперь самое время об этом вспомнить.

— Значит, слушай, — начал он, понизив голос, и Инара мгновенно стихла, прислушиваясь. — Жил-был на свете один колдун, и не имел он своего коня. Всюду ему приходилось ходить пешком. Пойдёт в алимские пустыни, а там солнце светит так нещадно, что пот в десять ручьёв течёт. Негде скрыться от жары, ноги увязают в песках, речки — даже самой захудалой! — ни одной не видать, а идти надо, иначе умереть тебе на том самом месте.

Господин, правда, говорил, что в пустынях ездят не на конях, а на каких-то вор-блюдах. Но что это за блюда такие с ворами, Гиацу не представлял. Ну и ребёнка путать ни к чему.

— Словом, тяжело в пустыне без доброго коня… — уверенно продолжал семанин. — А то ещё: пойдёт колдун на земли лайя, а там что не кочка, то болото! Хороший конь быстро перенёс бы своего седока на безопасное место, но хорошего коня нет… Приходится самому прыгать, да палкой вперёд себя проверять: точно ли кочка? А вдруг болото? Провалишься в него — и поминай, как звали!

Гиацу припомнил, как сам однажды провалился в болото: ох, и жутко же было! Длинные водоросли, подчиняясь призрачному Уллю, крепко схватили за лодыжки да тянули всё ниже и ниже, а толща тёмной воды сдавливала тело до боли. Если б не Оллид-тан, не ехал бы сейчас Гиацу через Дикие горы, не рассказывал бы всякие истории чужой дочке…

Инара смотрела на него во все глаза. Он не знал, понимает ли она, о чём речь, видела ли когда-нибудь болото и слышала ли про пустыни, но реветь девочка передумала. Семанин вздохнул с облегчением и представил, что в легендах его непременно прозовут Гиацу Великий Сказитель, и станут приписывать ему способность успокоить своей историей даже бурю.

— Да и по алльдскому краю без коня ой как нелегко путешествовать! Тут тебе и поля необъятные, и леса непроглядные, и болота, и озёра, и речки… Добрый конь мигом окажется на другом берегу, а ты своими ногами обходить зим сто будешь! Захочешь другое княжество повидать, да в дороге полжизни провести придётся. Состаришься, пока дойдёшь. Это если ещё медведя по пути не встретишь. Или волка голодного. А конь надёжный тебя от таких напастей убережёт. Прискачет ко двору жилому, а там и хозяева хорошие: и тебя к столу позовут, и коню твоему обязательно сена положат да воды нальют. Вот такой он полезный, этот конь, — заключил Гиацу, похлопывая по шее гнедого Мара, будто рассказывал про него.

Порвалась в небе плотная ткань тёмных облаков, и солнце брызнуло на землю. Инара, глядевшая снизу вверх на семанина, сощурилась от яркого света, и её бледное личико потеплело и чуть зарумянилось. «Болезная-то какая, — подумал про себя Гиацу. — Куда бледнее других алльдских детей». Ни Мьярн, ни Гьяра такими не были. Да и мальчишки из Медведянки сияли здоровьем, и силы им занимать не приходилось. А Инара ещё и мелкая совсем: даже Ная в свои четыре года побольше была… «Ну ничего, отъестся ещё. Домой привезу и стану откармливать, — решил Гиацу. — Похлёбка-то рыбная, наверное, уже вся испортилась — сколько дней она нетронутая простояла. Да я новой рыбы наловлю. Будет у меня рыбу есть, пока не поправится!». Отец всегда повторял: рыба — это здоровье. Он, правда, уточнял: «Рыба да капуста», но где в этом холодном краю капусту возьмёшь? Значит, будет только рыба.

— И вот однажды шёл тот колдун по горнской земле… Знаешь, что такое Горн? — Инара покачала головой. — Это большое княжество на юге. Распростёрлось оно вдоль всего северного побережья Тагиха… Риванского моря. Про Риванское море слышала?

Девочка нахмурилась и неуверенно произнесла:

— Не слышала.

— А про княжну Ривану?

— Ивану знаю, — кивнула Инара. — Мама её любит.

— И что мама тебе про неё рассказывала?

— Что она головы отлывает влагам! — радостно заявила девочка.

Гиацу вздохнул:

— Ну да… И… море назвали в её честь. Хорошо, видно, головы отрывала.

— А отец говолил, баба не может отлывать головы, — добавила Инара. — Они с мамой лугались, когда он так говолил, и мама обещала ему однажды отолвать. Голову. И ещё что-то в штанах.

— Вот как! — воскликнул семанин: Мирана-тан оказалась опаснее, чем он полагал! Не надо было отпускать господина с ней.

— У мамы тоже холошая лошадь, — заметила меж тем Инара. — И мама тоже говолит, что холошая лошадь — это очень важно.

— Плавильно говолит, — согласился Гиацу и тут понял, что тоже потерял букву «р». — Правильно говорит, — поправился он: надо бы научить и девочку выговаривать. — И наш колдун шёл по дороге и думал: вот бы найти коня ладного да пригожего, а то уж которые по счёту сапоги в дороге стираю! Шёл он, шёл и очутился в тёмном лесу. Настолько тёмном, что там даже солнце не пробивалось сквозь ветви!

Семанин простёр ладонь к небу: солнце послушно юркнуло обратно за облака, и пасмурная мгла мгновенно легла на землю. Инара испуганно округлила глаза и сама не заметила, как вцепилась в рубаху Гиацу обеими руками.

— Брёл колдун по этому лесу, и деревья обступали его со всех сторон. Всё плотнее была их стена, — продолжал семанин, понизив голос, — всё тише кричали птицы, всё чернее становилось кругом… И вот очутился колдун в непроходимой чаще, и даже путь, по которому явился он, стало не видать. Заросла тропинка травой, избороздили её могучие корни да покрыла сверху опавшая листва. Рассердился тогда наш колдун: что ж это такое? Ему дальше идти надо, а лес его пускать не желает! Да неспроста окружили колдуна деревья: ждала впереди большая опасность. Ведь жили в том лесу… Варды!

Гиацу глянул на Инару, но она совсем не изменилась в лице. Как лежала в перевязи, ухватившись за его одежду, так и застыла, приоткрыв рот.

— Ты знаешь, кто такие варды? — спросил семанин.

Оцепенение сошло с девочки. И, подумав немного, она замотала головой.

— Так слушай! — чёрные глаза Гиацу сверкнули. — Варды — это жуткие создания. Они состоят сплошь из тьмы, а пищей им служат людские души!

Тут он осёкся и с запозданием понял, что перегнул. Лицо Инары вытянулось и снова исказилось от испуга, а из глаз мгновенно покатились блестящие слезинки, одна за другой, одна за другой…

— Мама! — завопила она. — Ма-а-ама-а-а!

Но мама была слишком далеко, чтобы услышать. «Быть мне Гиацу Призыватель Бури», — сокрушённо подумал семанин. Он поглядел по сторонам, словно надеясь увидеть где-то ответ на вопрос: «Как успокоить теперь эту бурю?». Но на редких деревьях не висело ответов, а на величественных огромных горах — и подавно: не было им никакого дела до беды крохотного Гиацу.

— Ну… ну… — выдавил он из себя, неловко покачивая перевязь.

И вдруг вспомнил про куклу. Тотчас выудил её из-за пазухи и потряс перед глазами Инары:

— Смотри, что у меня есть!

Но девочка разревелась ещё сильнее:

— Ма-а-ама-а-а!

От её крика даже заложило уши. Боги! Мирана-тан ведь обещала, что кукла поможет! Гиацу поборол желание зашвырнуть бесполезную игрушку куда подальше и спрятал обратно — вдруг ещё пригодится. Но что же делать?

Господин как-то рассказывал, что где-то очень далеко существуют странные птицы, которые при опасности втыкают голову прямо в землю. И стоят, притворившись мёртвыми. Гиацу, узнав об этом, очень удивился: ведь если ты спрятал только голову, опасность всё равно тебя найдёт. Но нынче он, кажется, понял тех птиц, и ему отчаянно захотелось тоже воткнуть голову в землю и притвориться мёртвым. Как же они назывались? Струсы какие-то… И всё-таки нет: трусом Гиацу быть не желал. Он глубоко вздохнул и повысил голос, чтобы перекричать рыдающего ребёнка:

— Храбрые девочки слушают историю до конца! — семанин с укоризной покачал головой: — Рёва какая! Куда это годится?

Но Инара не унималась.

— А ты знаешь, что у меня есть водица для храбрости?

Плач стал тише и перешёл в икание. Девочка принялась растирать слёзы по красным щекам:

— Г-где вод-дица?

Гиацу остановил коня, чтобы дотянуться до висевших на поясе мехов.

— Вот. Ну-ка, выпей, — строго велел он, откупоривая пробку. — Это колдовская вода, придающая храбрости. От неё высыхают слёзы, прекращается икота и… и… — но Инара и так уже пила, и Гиацу смолк, не придумав дальше.

Нет, Ная всё-таки не была такой трусишкой. Или была? Мама ведь каких только историй им ни рассказывала! Но, может, Ная потому и не боялась, что видела маму перед собой и в любое мгновение могла спрятаться у неё на руках, уткнувшись носом в плечо? Тахиё ещё любила сверху покрывало накинуть и самой под него залезть. «Ну всё, тут нас точно никто не найдёт. Бояться нечего!» — заверяла она детей. Да вот от алльдов её чудо-покрывало не помогло. Нашли, забрали…

Инара напилась воды и перестала икать. Гиацу вздохнул:

— Ну вот, молодец. Чего испугалась-то?

— Ва… Ва… — девочка снова заикала, и слёзы выступили у неё на глазах.

— Так-так! Посмотри вокруг! Тут нет никаких вардов, — семанин для убедительности сам огляделся и сам же себе покивал. — А если появятся, я им так наподдам, что полетят они у меня за край мира. Ты и моргнуть не успеешь, — пообещал он.

Инара уставилась на него:

— А клай мила далеко?

— Очень далеко.

— Дальше, чем Лисья Падь?

— Дальше.

— И чем Иванское моле?

— И чем Риванское. Край мира так далеко, что ты туда в жизни не доберёшься.

— Ладно, — просияла девочка. Но в следующий миг улыбка сменилась беспокойством: — А как ты им наподдашь?

— Как-как? Кулаками.

— У тебя они маленькие, — насупилась Инара.

— Хорошие у меня кулаки, — возмутился Гиацу.

— Нет, маленькие. У моего отца больше. Вот он точно наподдаст. А ты — не знаю…

Семанин ощутил нарастающую ненависть к этому отцу с большими кулаками. А потом вспомнил, что тот умер — Мирана ведь говорила об этом. А Инара рассказывает о нём так, словно он всё ещё жив. Ненависть мгновенно схлынула прочь, и Гиацу согласился:

— Кулаки у меня, может, и небольшие. Но варды от одного удара улетают.

— Ладно. Повелю, — кивнула девочка. И серьёзно добавила: — Но моя мама тебе голову отолвёт, если со мной что-то случится. Она всегда так говолит.

— Я уже понял, — мрачно отозвался семанин.

Холодный ветер с Гадурской равнины задул ему в спину, словно подтверждая слова Инары, и с подвыванием устремился в долину, распростёршуюся меж двух гор впереди. Там он носился над высокими травами, клоня их к самой земле, разбрасывал листву, налетевшую из ближайших лесов и наконец спрятался средь тёмных елей неподалёку. Гиацу проводил его внимательным взглядом. Он привык следить за ветром: на его пути можно увидеть что-то, чего не увидишь обычно — так учил Оллид-тан. И теперь семанину почудилось какое-то движение на самом краю леса. Он потянулся было за луком, да замер: Инара опять испугается… Но девочка уже напряглась.

— Кто там? — спросила она, пытаясь извернуться в своей перевязи, чтобы посмотреть.

— Птица вкусная, — соврал Гиацу. — Подумал, может, подстрелю нам с тобой на обед. Но она уже улетела.

— А-а-а…

— Так вот! — нарочито весело воскликнул семанин, не сводя напряжённого взгляда с пролеска. — О том, как колдун одолел варда!

— А он его одолел?

— Ну, конечно. Если б не одолел, об этом истории бы не было. Очутился, значит, наш колдун в тёмной-тёмной чаще и понял: нет отсюда хода дальше, не пускают его деревья. И тогда призвал он ветер — а этот колдун был очень дружен с ветром, — и велел ему заставить расступиться дремучий лес. Долго дул ветер, долго старался. И мало-помалу раздвинулись деревья, показалась меж них щёлочка, в какую можно просочиться. Тотчас юркнул туда колдун и был таков. Точнее: думал, что был таков… Но не успел он спастись из одной передряги, как случилась другая…

В той давней истории о покорении варда никакой лес не обступал Оллида — это Гиацу нарочно выдумал, припоминая, как однажды они с господином не могли выбраться из туманной чащи близ Гиблых болот. Семанину сегодня было как-то особенно обидно, что в жизни господина происходило столько всего, в чём он, Гиацу, никак не участвовал. Вот даже к Гадур-граду с колдуном поехала Мирана-тан, а не верный слуга! И Гиацу решил хотя бы историю переиначить: может, так раздражение немного отступит?

На деле же Оллид явился к Ланаа-озеру, желая выведать его тайны. Он провёл много времени на берегу, исследуя и воду, и землю, и лес, пока варды ночью не явились к нему сами, почуяв силу. И тогда…

— Налетела на колдуна тьма бескрайняя, обхватила поперёк тела и давай кружить! Померк весь свет в мире, и вдруг увидел колдун, как сочится из тьмы всё то, чего он больше всего боялся в жизни, — Гиацу глянул на Инару, но она держалась: лишь глаза её испуганно округлились и руки вновь потянулись к его рубашке, будто к спасительному плоту в бурном море. — А колдун наш, конечно, много чего боялся, и врагов у него прилично имелось… Но несмотря на это, он был очень храбрый и по пустякам не плакал. А ведь тьма только того и ждёт: едва ослабнет человек, сдастся, отступит, она тотчас набрасывается и завладевает душой.

Мар неспешно шагал через каменистую долину, и две горы, обступившие её по бокам, становились всё ближе. Гиацу невзначай скользнул взглядом по пролеску, но тихо стояли ели, мрачно глядели они на всадника и его маленькую спутницу, и даже ветер больше не шевелил их мохнатых ветвей.

— Долго кружился колдун с вардом, и ни один не хотел отпускать другого. Вард представал то медведем с разинутой пастью и капающей с клыков слюной, то злобным одноглазым великаном… — сам того не замечая, Гиацу перечислял то, чего боялся именно он, а вовсе не Оллид. — А то даже обратился в трёхголовое чудище величиной с гору! Но всё выдержал колдун. Извернулся и сам обхватил тьму поперёк, да сжал так, что вард взвыл от боли. Он носился с колдуном над лесом, поднимал его в самые облака, думая испугать высотой. Но разве колдун, который дружен с ветром, может бояться высоты? Только ещё крепче сжимал он варда, делая тому всё больнее. И взмолилась наконец тьма человеческим голосом:

«Отпусти!»

Но не тут-то было!

«Чего ты хочешь? Всё дам тебе, — пообещал вард. — Только отпусти».

«Стань конём мне, — попросил колдун. — И служи верой и правдой, покуда я не умру».

И вздохнул вард:

«Будь по-твоему. Ты выиграл эту битву».

И обратился в коня, прекраснее которого не сыскать во всём белом свете. Густая грива его блестела, гора мышц перекатывалась под кожей, а могучие копыта могли камни дробить. И стал он служить колдуну верой и правдой, как и поклялся. И говорят, до сих пор служит… И лишь тьма, сочащаяся из его глазниц, напоминает о том, что это не просто конь. Да мало кто замечает её. Вот так, — подытожил Гиацу и добавил с укором: — Видишь, как всё хорошо закончилось? А ты ревела!

Инара недовольно поджала губы. Ветер растрепал её светлые волосы, выбившиеся из косичек, и задёргал за ворот маленького шерстяного плащика. Гиацу натянул на голову девочке сползший капюшон — а не то замёрзнет ещё. И в то же мгновение с белого-белого неба сорвались первые снежинки. Они полетели одна за другой и быстро-быстро завертелись над всадниками, окружая их непроглядной завесой. Тотчас пропали из виду и горы, и лес, и вся каменистая долина — как и не было никогда. Лишь ветер выл да стонал, разбрасывая колкий снег.

Инара замерла с широко распахнутыми глазами.

— Мама! — непроизвольно вырвалось у неё.

Гиацу и сам позвал бы на помощь, да никто не откликнется: он один нынче за главного, и не придёт ни мама, ни колдун. Метель усилилась, превращаясь в настоящую бурю. Снег застилал глаза, набивался в нос и облеплял лицо ледяной коркой. Ветер яростно носился вокруг, пытаясь скинуть с седла. Конь Мар пока ещё невозмутимо шагал вперёд, но ноги его уже заметно подрагивали: нелегко идти против стихии! Гиацу огляделся по сторонам, силясь увидеть хоть что-то, но всё покрыла белая пелена. Детские руки вновь вцепились в его рубашку — от страха, и Гиацу сжал зубы: вот не вовремя эта непогода! Да в Диких горах всегда так: только что ярко светило солнце, и мир был словно на ладони, а в следующий миг он исчезает в налетевшей пурге.

Семанин прикрыл испуганную Инару краем плаща и уверенно произнёс:

— Не бойся. Со мной тебе нечего бояться.

Хотел бы он сам в это верить… Но Инаре выбирать не приходилось, и она послушно кивнула: нечего бояться — так нечего.

Гиацу гадал, что же делать. Оставаться на месте? А вдруг засыплет снегом с головой? Продолжать идти? Да ведь конь выбьется из сил в борьбе с метелью. Мар и так уже еле шёл: ноги его вязли в снегу и грязи, и сильный ветер упрямо заставлял свернуть с тропы. Или уже заставил? Гиацу совершенно потерял направление. Казалось, будто конь идёт совсем не туда, ведь ветер дул вначале в спину, а нынче хлестал по лицу. Семанин развернул Мара и вздохнул с облегчением: по ветру идти легче, чем против. Да в следующий миг разглядел прямо перед собой дерево. А за ним — ещё и ещё… Лес!

Гиацу нахмурился: нехорошо. Ох, как нехорошо! Меньше всего он желал оказаться в этом лесу. Сердце подсказывало: здесь явно затаился кто-то, и это вовсе не вкусная птица, как думает Инара. Лучше бы с этим кем-то не встречаться. Но теперь уж выхода не было…

Гиацу спешился и, взяв Мара за поводья, шагнул под защиту деревьев. Яростный ветер бился об стволы, застревал в густых кронах и становился немного тише. Хорошо бы найти раскидистую ель, за которой можно укрыться, да семанин не видел дальше вытянутой руки. Как тут найдёшь хоть что-то? А бродить по лесу в поисках он не желал: слишком опасно. Лучше всего спрятаться за ближайшим стволом да подождать: скорее всего метель как налетела, так и отступит… И Гиацу потянул Мара на себя и строго велел:

— Стой здесь.

А сам прислонился спиной к дереву, крепко обнимая Инару свободной рукой. Края его плаща отчаянно трепыхались на ветру, слева и справа стеной летел холодный снег. Гиацу видел лишь бурое пятно Мара перед собой, а позади коня всё тонуло в белом сиянии. Инара заворочалась в своей перевязи и что-то тихо сказала — было видно лишь, как шевелятся её губы, но все слова унёс ветер. Гиацу наклонился и переспросил:

— Что?

— Я есть хочу, — повторила девочка.

Семанин озадаченно покосился на неё:

— Потерпишь немного? Гляди, какая метель: будет трудно сейчас рыться в седельных сумках.

Глаза Инары наполнились печалью. Гиацу порылся в мешочке на поясе и выудил оттуда несколько орешков:

— Погрызи пока это. А как снег закончится, мы с тобой мясо пожуём. Договорились?

Девочка кивнула. Но орешки быстро кончились, а метель и не думала прекращаться. Она выла и выла, и казалось, сам воздух стонет кругом. Гиацу устал стоять и присел на корточки. Но низ плаща быстро намокал от снега, уже устлавшего землю, и семанин с неохотой поднялся. Мар тоже переминался с ноги на ногу и беспокоился. Семанин погладил его по морде и сказал:

— Потерпи и ты, дружок, — а потом понял, что конь вряд ли его слышит за воем метели.

Ветер немного ослаб, и Гиацу осторожно выглянул: уж не кончается ли буря? Но стоило показаться из-за дерева, как колкий снег полетел в лицо, больно втыкаясь в замёрзшие щёки и застилая взгляд. Нет, буря всё ещё здесь. И не только она… Гиацу не поверил своим глазам, закрыл и открыл их снова, но страшное видение никуда не делось. Белая метель кружила над лесом, стонала и зло лупила деревья. И сквозь неё медленно шёл огромный чёрный медведь.

Ужас холодом потёк по спине. Семанин сделал судорожный вдох и едва не осел обратно на землю. Но ченам атау не замечал его: он брёл с подветренной стороны и не чуял чужаков. Ветер отчаянно выл, снег бился о бурый мохнатый бок и ерошил густую шерсть. Гиацу выдохнул и сжал поводья в ладони: лишь бы конь не попятился, испугавшись… Медведь шёл так близко, что начни они двигаться, он непременно их обнаружит. А так — метель и ветер пока мешают ему.

Но тут Инара, ощутив неладное, выглянула из-за плеча семанина и вскрикнула бы, не зажми он ей рот.

— Ни звука, — прошептал Гиацу. — Иначе он нас услышит.

И в тот же миг медведь остановился и повернул к нему морду. Гиацу перестал дышать и моргать, лишь ветер трепал его за волосы. Казалось, даже кровь в жилах замерла, боясь быть замеченной. Семанин слышал собственное сердце, и оно почему-то билось в горле, то и дело пропуская удар: стук — тишина, стук — тишина.

Огромный тёмный зверь застыл на ветру, и безудержный снег летел сквозь него, заметая мир. Видел медведь непрошенных гостей или просто остановился, услыхав что-то, — Гиацу не знал. Но лучше было не шевелиться. Однако Инару затрясло, и по щекам её покатились слёзы. Они орошали ладонь Гиацу, прижатую к лицу девочки, и быстро замерзали на холоде. Семанин с трудом сглотнул и подумал: каким богам надо молиться? Да не смог припомнить ни единого имени, словно голову всю заполнило снегом. И безо всякой надежды разлепил пересохшие губы:

— Уходи, — прошептал он так, что сам себя не услышал. — Прочь!

Медведь качнулся, словно решая, в какую сторону направиться. Он поднял лапу, собираясь сделать шаг.

— Прочь! — в отчаянии взмолился Гиацу.

И ченам атау в самом деле отвернулся. Он побрёл сквозь лес дальше и быстро сгинул в снежном крошеве. Инара заскулила, и солёные ручья стремительнее побежали из её глаз.

— Тихо, — велел ей семанин. — Не время ещё плакать.

Он обернулся: Мар будто окаменел, и белый снег уже успел залепить его гнедое тело. Гиацу ободряюще похлопал коня по морде: молодец какой! Устоял перед медведем. Не дрогнул, не побежал, никак не выдал своего присутствия. Ну что за конь!

Наконец ветер начал стихать, и сквозь холодную завесу проступили очертания окружающих деревьев. Они появлялись из ниоткуда, будто вырастали из-под земли, и с каждым мгновением их становилось всё больше. Метель иссякла, но последние снежинки ещё неприкаянно парили в воздухе, не зная, куда лететь. Медведя нигде не было. Зато возникла из небытия поседевшая нынче долина, вновь вытянулись над ней горные хребты, подпирающие небо, и Гиацу без труда понял, в какой стороне дом. Он вывел коня из леса, не переставая опасливо озираться, и негромко сказал Инаре:

— Здесь опасно. Пообедаем в другом месте.

Девочка лишь молча кивнула. На её глазах Гиацу победил саму тьму — это, верно, был вард из его истории. Медведей Инара никогда не видела и сквозь летевший в лицо снег так и не поняла, кто стоял перед ней. Зато она точно поняла, кто прогнал его — Гиацу, повторявший: «Прочь! Прочь!». И вард послушался и ушёл. И даже драться с ним не пришлось. Инара вытерла слёзы и вздохнула: теперь она не только пообедает в другом месте, но и вообще сделает всё, что велит Гиацу.

Но семанин ни о чём не просил. Он молча и сосредоточенно гнал коня вперёд — к дому, где нет никаких медведей, не воют метели и даже ветер приходит лишь, когда Оллид-тан его призовёт. Сердце стучало в груди так же быстро, как Мар перебирал ногами, и внимательные чёрные глаза беспрестанно оглядывали округу: не затаилась ли ещё какая опасность поблизости? Но всё было спокойно, и мало-помалу успокоился и сам Гиацу. Как вдруг всплыли в памяти слова господина:

«Дикая гряда спит, подобно медведю зимой. Но однажды этот сон окончится, и дух её огромным чёрным зверем пройдёт по земле. И белая-белая метель будет устилать ему путь».

Гиацу в тревоге сжал поводья. Что же выходит? Что Дикие горы просыпаются? Сколько зим спали они беспробудным сном, позволив семанину наизусть выучить каждый камешек в этом северном краю! А что теперь? Пропадут пропадом все знакомые тропы! Реки выйдут из берегов да озёра утекут неизвестно куда!

Семанин не сводил напряжённого взгляда с обступавших его вершин, словно ожидал, что горы сойдут с места прямо сейчас. Но недвижимо стояли они. Лишь еле различимый звук, похожий на далёкий стон, раздавался из самой их глубины. Казалось, будто это древний великан потягивается со сна, разминая затёкшее каменное тело. И не хотелось Гиацу встречаться с ним, ох, как не хотелось!

Мар скакал во весь дух. Семанин уж и забыл обещание, данное Инаре, а она не смела напоминать о своём голоде. Девочка поглядывала на суровое лицо Гиацу, на его чёрные брови, почти сошедшиеся в одну линию, и плотно сжатые губы, и понимала, что, видно, кругом ещё опасно и нельзя пока останавливаться. Придётся ждать.

С неба то и дело сыпал снег, но в пургу больше не превращался. Лёгкие снежинки носились в стылом воздухе и порой ярко искрились под лучами выглядывающего солнца. Но в следующий миг небо опять заволакивало. Золотистый свет покидал крутые склоны и каменистые долины, и пасмурная темень обнимала мир. Попадавшиеся на пути леса неприветливо шуршали ещё не облетевшими листьями, словно прогоняли прочь незваных гостей. И Мар скакал и скакал, пока не показалась вдали крыша знакомого дома.

Сумерки уже клубились у подножий гор, тянулись низинами, залегали меж больших валунов и подбирались к самому крыльцу. Гиацу спрыгнул с коня и вбежал с Инарой в дом: всё там было в порядке и даже рыбная похлёбка, оставленная в закрытом котле, пахла вполне сносно. Ну да неудивительно: все дни то и дело падал снег, и холод не дал похлёбке испортиться. Рискнуть ли дать её Инаре? Семанин с сомнением нахмурился: надо сперва самому попробовать.

Он усадил девочку на лавку, затем бросил в остывший очаг дрова и принялся разводить огонь. Да тот никак не разжигался — руки тряслись от усталости и голода. Но вот долгожданная искра угодила прямо в пучок мха для растопки, и тот ярко вспыхнул. Гиацу вздохнул с облегчением и начал раздувать пламя. Оно быстро разгорелось и перекинулось на сложенные клином поленья. Уютно затрещал костёр, наполняя дом теплом и дымом, уже стремившимся к отверстию в крыше.

— Так, — изрёк Гиацу, оборачиваясь к Инаре. — Садись к огню и грейся. Только осторожно, тут горячо.

Девочка послушно присела перед очагом. Семанин оглянулся и прикусил губу: всего одно ведро с водой — и то хорошо бы коню налить… А сумерки ведь уже сгустились над рекой! Гиацу схватил ведро:

— Сиди здесь, — велел он Инаре, а сам выбежал вон.

Мар ждал его у порога и радостно вскинул голову, словно встречал хозяина. На сердце Гиацу тотчас потеплело, и даже холод грядущей ночи на мгновение отступил.

— У меня совсем нет для тебя еды, — сокрушённо признался семанин, снимая с коня узду. — Но снега нападало немного. Я верю, что ты справишься сам. Ты, наверное, и из реки попить можешь… — продолжал он. — Но лучше не надо. Я тебе сейчас налью…

Гиацу закончил с уздой и снял седло. А затем выплеснул воду в пустое корыто, и Мар принялся жадно пить.

— Ну и славно, — похвалил семанин.

И обернулся к реке, текущей в тёмной низине. Сердце тоскливо заныло, но делать нечего. Чем скорее он спустится за водой, тем скорее вернётся назад, и, может, ни единая русалка не успеет ухватить его за руку, как не успевала и раньше.

Гиацу ни разу не видел русалок, но слышал их тихие голоса, упрямо зовущие на дно ночной реки. Они звучали столь редко, что можно было и позабыть: обычно лишь кузнечики стрекотали на тёмных берегах да кричали далёкие птицы. Порой ветер зло толкал в спину, будто пытался спихнуть в воду, но семанин стремглав взбегал с ведром на пригорок и прятался в доме. Однако раза два или три за прошедшие десять зим, подойдя к реке в сумерках, Гиацу отчётливо слышал, как его окликают по имени… И отчего-то крепла внутри уверенность, что нынче это непременно повторится опять. Коль сами горы пробудились от древнего сна, то почему бы и русалкам не приплыть?

Семанин вздохнул и решительно зашагал вниз. «Я не боюсь, — твердил он себе. — Не боюсь». И сам не заметил, как стал яростно размахивать перед собой ведром, словно расчищал путь от невидимых опасностей. Страх в самом деле подуменьшился. Гиацу приблизился к берегу и грозно огляделся вокруг, но тихо несла река свои воды, и черным-черна была её поверхность. Кое-где лежал снег, и слегка серебрились его тонкие покрывала. Будто и впрямь никого… И тишь полная. Это не понравилось семанину. Но воду брать всё равно больше неоткуда, и, сжав в ладони ручку ведра, он опустил его в воду.

Река пошла рябью, и холод коснулся пальцев. Гиацу вздрогнул, но совладал с собой и медленно, будто в самом деле не опасался никаких русалок, поднял ведро. В нём закачались первые звёзды, вспыхнувшие в небе в этот час. Семанин выдохнул — громче, чем собирался, и в тот же миг услыхал своё имя:

— Гиацу…

Гиацу отшатнулся от берега, едва не расплескав набранную воду. И вдруг осознал, что зовут его сзади. Он резко обернулся: на пригорке тенью стояла Инара и, кутаясь в свой шерстяной плащик, вглядывалась в сумерки у реки.

— Гиацу! — вновь позвала она, и отчаяние зазвенело в её голосе.

Семанин подлетел к ней:

— Ты что здесь делаешь?! — накинулся он. — Я же сказал: сидеть дома!

— Там стлашно, — призналась девочка, ухватившись за его штанину. — Кто-то шулшит в углу…

— Ох, — вздохнул Гиацу. И взял Инару за руку: — Идём.

Он оглянулся на реку, но её уже заволокло мглой. Были там русалки или не были — теперь уж не узнаешь. Да и не очень-то хотелось! Семанин, не останавливаясь, быстрым шагом направился к дому — Инара едва успевала семенить следом, держась за его ладонь. Возле крыльца стоял Мар и невозмутимо щипал траву, найденную под снегом. Гиацу скользнул по коню взглядом и усмехнулся: ну хоть он никого не боится! И толкнул дверь ногой.

Внутри уже потеплело. В очаге ярко пылало пламя, и тьма отступала под натиском света. Гиацу поставил ведро и обошёл все углы, нарочито заглядывая под каждую лавку и показывая Инаре, что там никого нет. Затем он притащил с улицы седло и достал из его сумки запасы баранины: часть её была и у господина с Мираной-тан. Гиацу непроизвольно обернулся на дверь: не приедут, видно, сегодня… И стиснул кулаки: что ж! Лишь бы всё было в порядке. А пока…

— На, пожуй, — он всучил кусок мяса Инаре. — Остальное кину в похлёбку, но её придётся ждать.

Девочка озадаченно повертела баранину в руках.

— Что не так? — нахмурился Гиацу. — Зубов нет?

— Есть, — возразила Инара.

Мама бы ей мелко нарезала… Но мамы нет. И Инара тоже оглянулась на дверь:

— А где мама?

— Догоняет нас, — отозвался семанин, подвешивая над огнём котёл с рыбной похлёбкой, а следом ещё один — для баранины. — Лошадь у твоей мамы медленная.

— Неплавда! — возмутилась девочка. — Елка быстлая!

— Так уж и быстрая? Смотри, как отстала. Моего Мара ей ни за что не обогнать. Небось только завтра к обеду поспеет.

Инара надулась и сама не заметила, как начала жевать.

— Ну вот и славно, — похвалил Гиацу.

Он высыпал в котёл с бараниной сушёные травы и коренья и без сил растянулся на лавке рядом с девочкой. Как же он устал! От езды на лошади, оказывается, можно сильно отвыкнуть. После целого дня в седле на теле живого места не осталось. И медведи ещё эти с русалками… Но не было больше ни медведей, ни русалок, и даже поднявшийся ветер бессильно бился о крепкие бревенчатые стены — они и не такое выдержат. Тепло растопленного очага уже наполнило весь дом, и бегали по потолку длинные тени наперегонки с рыжеватыми пятнами. Инара сидела подле, жевала мясо и болтала ногами, свесив их с лавки. Гиацу прикрыл глаза. Да тотчас распахнул их: не уснуть бы, а то похлёбка вся выкипит! И семанин с усилием поднялся.

Он прошёлся по дому, проверил, закрыты ли ставни, выглянул наружу — Мар всё ещё пасётся поблизости. Дадут алльдские боги, и за ночь с конём ничего не случится… И Гиацу запер входную дверь: ежели господин явится, так постучит, а никого другого здесь не ждали. Да никто бы и так не пришёл: Оллид надёжно оградил свой дом чарами. Разве что звери порой проникали за невидимую колдовскую завесу — их-то семанин и опасался.

Обе похлёбки наконец закипели. Теперь надо бы поварить немного, а там и пообедать можно… Гиацу сглотнул подступившую слюну: есть хотелось так же сильно, как и спать. Вскоре ужин поспел, и семанин усадил Инару за стол перед дымящейся миской, а сам устроился напротив, жадно набросившись на еду. Но девочка лишь с печалью посмотрела на свою похлёбку и сложила руки на коленях.

— Что не так? — вновь нахмурился Гиацу.

— Мама мне дует на еду.

«Мама тебя балует больно», — устало подумал семанин. Он молча поднялся, зачерпнул холодной воды из ведра и плеснул Инаре в миску.

— Теперь и дуть не надо. Ешь, — велел он. — Уже не горячее.

Девочка не стала спорить: мамы тут не было, а Гиацу умел прогонять саму тьму. Сердить его явно не стоит.

Снаружи нарастал ветер. Он хлестал по стенам, падал на крышу и пытался распахнуть ставни, и вторил его вою тяжёлый стон, шедший из самой глубины Дикой гряды. Гиацу ел и с тревогой прислушивался: давно не было столь сильного ветра ночью. Казалось, он дробит камни, и те с грохотом катятся по склонам вниз. Семанин молился, чтобы эти камни не проломили крышу. Но если с Оллид-таном всё хорошо, то в мольбах нет нужды: даже лавина, пожалуй, минует дом.

Однако куда больше беспокоил Гиацу стон, разносящийся по округе. Такое точно было впервые за все десять зим. Семанин чувствовал: и впрямь пробуждаются Дикие горы, вот-вот сойдут они с нагретых мест, и мир — такой понятный и знакомый — перестанет существовать. Возможно, уже наутро местность безвозвратно изменится… Найдёт ли господин свой дом? Не заплутает ли среди обманчивых вершин?

Гиацу, не замечая, наложил себе уже третью миску рыбной похлёбки, да понял, что не справится. Он поглядел на Инару: та и вовсе клевала носом, не доев до конца даже первую миску. Но едва семанин поднял её на руки, девочка тотчас встрепенулась:

— Куда?..

— Спать. На лавку, — ответил Гиацу, укладывая её на свою постель. Он накрыл Инару шерстяным одеялом и парой толстых шкур, предупредив: — К утру станет холодно. Замёрзнешь, буди меня, я разведу огонь.

Девочка согласно кивнула. Семанин лёг на лавку по соседству, завернулся в медвежью шкуру и мгновенно стих. Инара приподняла голову и в недоумении спросила:

— А колыбельную?

Гиацу молчал.

— Мама всегда поёт колыбельную… — расстроенно добавила девочка.

Но мамы не было. Инара опустила голову обратно и вздохнула: видно, придётся справляться самой. И, глядя, как танцует в очаге тёплое пламя, она тихонько запела:

— Баю-бай, баю-бай, спи, Гиацу, засыпай… Баю-баю-баю-бай… И Инала засыпай.

Дальше она не помнила, но и этого, наверное, хватит. Девочка подтянула повыше одеяло со шкурами и пожелала засыпать и маме, и Ерке, и тому странному человеку в зелёном плаще… И даже отцу. Хотя отец и так уже спал с прошлой зимы. Разбушевавшийся ветер стал чуть тише, будто и он понял, что пора на боковую. И Инара закрыла глаза.

А когда открыла их, обнаружила, что ночь уже куда-то делась, и золотистый утренний свет заливает дом сквозь распахнутые ставни. Вместе со светом внутрь сочился и студёный воздух, холодя непокрытую голову. Девочка выглянула из-под одеяла: что случилось? И заметила Гиацу — он молча влез в сапоги и с перекошенным лицом выбежал наружу, даже не затворив дверь. Инара с тревогой сползла с лавки, как могла, натянула обувь и поспешила следом.

Семанин застыл возле крыльца, щурясь от яркого света. Он и сам проснулся лишь несколько мгновений назад, разбуженный конским ржанием, и первым делом выглянул в окно, чтобы узнать, в чём дело. И теперь, уже очутившись перед домом, Гиацу в который раз не мог поверить своим глазам. Снег почти сошёл, но всё вокруг блестело от инея, и солнце, проходя меж двух гор, которых ещё вчера здесь не было, заливало золотом выросшее за ночь поле. В нём тихо качались невысокие рыжие травы, и мягко обнимал их прозрачный рассветный туман, чуть колыхавшийся от ветра. А сквозь него медленно и устало брели лошади — два десятка запряжённых коней, потерявших своих всадников в Гадур-граде. Они направлялись прямо к дому, будто сдвинувшиеся с мест горы нарочно вывели их сюда.

Мар, стоявший тут же, вновь приветливо заржал, и Гиацу вздрогнул, ощутив вдруг, как кто-то тронул его за руку. Это оказалась Инара, про которую семанин успел позабыть. Девочка озадаченно глядела на приближавшихся лошадей.

— Они идут сюда, — она повернулась к Гиацу: — Что нам с ними делать?

— Не знаю… — пробормотал он. И вдруг усмехнулся: — Пока не знаю.

Быть может, потом в легендах его прозовут Гиацу Великий Всадник, и станут рассказывать, будто владел он табуном из тысячи лошадей и нажил невиданное богатство…

И ветер, спустившись с седых горных вершин, обогнул дом и со смехом помчался через золотое поле — встречать гостей.



* * *


Читать дальше: «Двое в поле» http://proza.ru/2026/01/11/109

Справка по всем именам и названиям, которые встречаются в романе (с пояснениями и ударениями) — http://proza.ru/2024/12/22/1314