Безмолвный свидетель

Алексей просыпался от одного и того же ощущения: будто он забыл что-то жизненно важное. Не ключи или выключенный утюг, а часть себя. Пустота в груди была настолько физической, что он иногда проверял, нет ли у него шрама. Его жена, Марина, говорила, что это последствия аварии. Семь месяцев назад, скользкая дорога, фура, больница, кома. Память вернулась, но выборочно. Как мозаика с утерянными фрагментами.
Он жил в идеальном мире. Престижная работа архитектора, уютная квартира с видом на парк, заботливая жена. Но эта идеальность была стерильной, словно декорация. Его преследовал запах миндаля – сладковатый и горький одновременно. Он не мог найти его источник. Марина утверждала, что не чувствует ничего.
Однажды, разбирая коробки со старыми книгами на балконе, Алексей нашел конверт. В нем была единственная черно-белая фотография. На снимке он, молодой, смеющийся, обнимал незнакомую женщину с темными волосами до плеч и родинкой у глаза. На обороте почерком, который он смутно узнавал как свой, было написано: «С ней я дышал. 12.09.2018».
Сердце заколотилось, стуча в висках. Он не помнил эту женщину. Не помнил этот день. 2018 год – по версии его нынешней памяти – был годом его свадьбы с Мариной.
– Дорогой, ужин готов! – позвала Марина из гостиной.
Алексей спрятал фотографию в паспорт. Его руки дрожали. За ужином он изучал лицо жены. Ее безупречные манеры, ровный, спокойный голос, всегда подобранные волосы. Она была идеальна. Слишком идеальна.
– Марина, – начал он, ощущая ком в горле. – Мы были счастливы в тот год? В 2018-м?
Она чуть замерла, нож слегка звякнул о тарелку.
– Конечно, милый. Мы только поженились. Ты много работал над проектом бизнес-центра. Почему ты спрашиваешь?
– Просто… пытаюсь собрать все пазлы.
Ее улыбка была теплой, но глаза оставались неподвижными, как у фарфоровой куклы. – Не терзай себя. Память – ненадежный слуга. Доверься мне. Я всегда с тобой.
Ночью ему приснился сон. Он стоял в незнакомой квартире, залитой солнцем. Пахло кофе и красками. Женщина с фотографии, в простой футболке, что-то рисовала на большом холсте, напевая под нос. Он подошел, обнял ее за талию, почувствовал тепло ее кожи. Проснулся он с рыданием, заглушенным в подушку, и с четким пониманием: он любил ее. Глубоко, безумно.
С этого дня его реальность дала трещину. Он стал замечать странности. Марина никогда не плакала. Ни от счастья, ни от печали. Она никогда не теряла самообладания. Ее сочувствие было вербальным, заученным, как скрипт. В его телефонных звонках и сообщениях не было истории старше полугода. Все старые письма, даже рабочие, исчезли.
Он нанял частного детектива, бывшего коллегу по институту, Дениса.
– Найди ее, – Алексей передал ему фотокопию. – Ее зовут… не знаю. Но это было важно.
– А жена? – поднял бровь Денис.
– Жена… не должна знать.
Поиски заняли неделю. Денис нашел ее быстро. Вероника Соколова, художница-график. Пропала без вести через полгода после даты на фотографии. Заявление подавала ее сестра. Подозрений в foul play не было, Вероника была взрослым человеком, склонным к путешествиям. Дело затерялось.
Алексей поехал по адресу старой квартиры. Теперь там жили другие люди. Соседка, пожилая женщина, охотно вспомнила Веронику.
– Яркая была девушка. Талантливая. И парень у нее был, серьезный такой… Вы на него похожи, кстати. Он часто бывал.
– Что с ним случилось?
– Не знаю. Перестал приходить. А она сначала грустила, потом куда-то собралась. Сказала, что нашла новый источник вдохновения. Исчезла. Жалко.
«Источник вдохновения». Слова жгли мозг. Алексей вспомнил обрывок: он и Вероника в мастерской, он говорит что-то о «проекте, который изменит все». О «новом начале». И чувство восторга, смешанное с леденящим страхом.
Тем временем Марина стала внимательнее. Она ловила его задумчивый взгляд, ощущала его отдаление.
– Ты меняешься, Алексей, – сказала она однажды вечером, гладя его по руке. Ее прикосновение было холодным. – Ты уходишь в себя. Это опасно. После травмы нужно стабильность. Покой.
– А что, если мне нужна правда? – вырвалось у него.
– Правда? – она мягко улыбнулась. – Правда в том, что мы с тобой. И я делаю все, чтобы ты был жив и здоров. Все, Алексей. Абсолютно все.
В ее голосе прозвучала сталь. Он впервые увидел в ее глазах нечто иное – расчетливый, хищный блеск. Страх, давно дремавший в нем, проснулся и оскалился.
Денис позвонил среди ночи, его голос был сдавленным:
– Лекс, я копнул глубже. Твоя жена… Ее девичья фамилия – Корсун. Ее отец, Аркадий Корсун, – нейрофизиолог. Очень закрытая тема, но лет десять назад был скандал – его обвиняли в этических нарушениях в экспериментах с памятью на животных. Дело замяли. Он возглавляет частную клинику «Нейрогенезис».
Клиника. Запах миндаля. Алексей внезапно вспомнил: белый потолок, маска на лице, этот сладковато-горький запах анестетика, и голос Марины, доносящийся сквозь туман: «Все будет хорошо. Мы создадим новый мир. Лучший».
Он не был в аварии. Его «стёрли».
Сломя голову он помчался в клинику «Нейрогенезис», расположенную в пригороде. Это было ультрасовременное здание из стекла и бетона, похожее на гигантский кристалл. Используя старые навыки (которые, как он теперь понимал, могли быть тоже имплантированы), он проник внутрь через сервисный вход.
Он нашел личный кабинет Аркадия Корсуна. На столе стояла фотография: молодой Аркадий, Марина-подросток и… он сам. Алексей, лет двадцати пяти, в белом халате, стоял рядом с ними, улыбаясь. Надпись: «Наша команда. Проект «Феникс».
В компьютере, защищенном простым парнем (день рождения Марины), он нашел файлы. Видеозаписи. Он нажал «play».
На экране он увидел себя – того, настоящего. Уверенного, холодного, с горящими фанатичным блеском глазами. Он говорил в камеру: «Логическое продолжение работы отца – не коррекция, а полная замена. Стирание травмирующих эпизодов – полумера. Нужно создавать цельную, совершенную личность, свободную от слабостей. Вероника – идеальный кандидат. Ее эмоциональность, ее искусство… это хаос. Я предоставлю данные. Вы – проведете процедуру. Мы докажем, что любовь – всего лишь биохимический сбой, который можно исправить».
Следующее видео было с камер наблюдения. Он вел доверчивую Веронику в лабораторию. Потом вид изнутри: она, пристегнутая к креслу, он стоит рядом, гладит ее по волосам. Запах миндаля вентилируется системой. «Ты станешь чистой, – говорит он с экрана. – Мы начнем с начала». Ее глаза, полные ужаса и непонимания, последнее, что видит камера, прежде чем он выключает запись.
Алексей вырвался из кабинета, его рвало в туалете. Он был не жертвой. Он был соавтором этого кошмара. Он сам, его прежняя личность, согласился на эксперимент. Сделал Веронику подопытной. Но что-то пошло не так. Может, он в последний момент передумал? Может, в нем боролись два человека? И тогда его, бунтующую часть, тоже «отформатировали», создав удобного, пустого Алексея, и выдали за него Марину, которая была не женой, а надзирателем, дочерью создателя технологии.
Он услышал шаги в коридоре. Спокойные, мерные. Шаги Марины.
– Алексей, я знала, что ты придешь сюда, – ее голос звучал из динамиков. – Ты всегда был любопытным. Это твоя фундаментальная ошибка. Выходи. Давай поговорим, как взрослые люди.
Он бросился в противоположный конец коридора, в зону, помеченную как «Архив. Холодное хранение». Морозный пар валил из-под двери. Он толкнул ее.
Комната была заполнена стеллажами с цифровыми накопителями. На каждом – имя и дата. Он пробежал взглядом и нашел: «Соколова В.А. Протокол замещения. 13.03.2019». Рядом – «Алексеев А.Д. (исп. 2). Протокол коррекции. 05.10.2023».
Он схватил накопитель с именем Вероники. В этот момент в комнату вошла Марина. В руках у нее был небольшой пистолет-инъектор.
– Положи, Алексей. Это не твое. Это наше наследие. Отец и ты работали над этим. Ты хотел избавить человечество от страданий. От ошибок. Вероника была первой ласточкой. Ты сам выбрал ее. Потом у тебя наступила… рефлексия. Слабость. Мы вылечили и тебя. Вернули тебя в проект.
– Где она? – прохрипел он, сжимая холодный металл накопителя.
– Ее нет. Ее личность дезинтегрирована в процессе. Осталось лишь чистое полотно. Мы… перезаписали его. Она живет где-то здесь, в городе. Считает себя бухгалтером, зовут ее Ольга. Она счастлива. У нее нет твоих болезненных воспоминаний. Никакой боли.
Алексей смотрел на это прекрасное, бесчувственное лицо. На орудие в ее руке. Он думал о Веронике, которая смеялась и пахла красками. О себе, который решил, что вправе играть в Бога. О пустоте внутри, которую он теперь понимал – это была не потеря, это была вина. Грандиозная, вселенская вина.
– Я помню, – солгал он, глядя ей в глаза. – Я помню все. И я выбираю помнить.
Она вздохнула, как врач, констатирующий рецидив у трудного пациента.
– Тогда нам нужен еще один сеанс. На этот раз – полный.
Она навела инъектор. Алексей отступил к стеллажу. Его рука нащупала аварийную кнопку «Пожар». Он не знал, что она делает в морозильной камере, но нажал.
Раздался оглушительный рев сирен. Свет погас, замелькали аварийные огни. Двери герметично заблокировались. Марина на мгновение отвлеклась. Этого было достаточно.
Он не бросился на нее. Он просто повернулся и с криком, в котором было отчаяние, ярость и освобождение, ударил кулаком по стеклянной панели стеллажа. Хранилище данных рухнуло, накопители, содержащие сотни украденных жизней, рассыпались по полу, трескаясь и ломаясь в ледяном хаосе.
Марина выстрелила. Он почувствовал укол в шею. Мир поплыл. Но перед тем как темнота поглотила его, он увидел, как на ее идеальном лице наконец-то появилась эмоция. Настоящая, животная паника. Она смотрела не на него, а на разрушенный архив. На крушение их с отцом жизни работы.
Алексей упал на колени, сжимая в онемевшей руке накопитель с именем Вероники. Он не знал, выживет ли. Не знал, проснется ли снова пустым сосудом или с грузом всей своей чудовищной правды. Но в последний момент перед падением в бездну он подумал, что запах миндаля наконец-то выветривается. И это было хорошо.
А в кромешной тьме, куда он проваливался, затерялась одна-единственная, живая мысль: «Прости».