В. Гюго о революции и терроре

В. Гюго о революции и терроре: от теории ужаса к теории добродетели(На материале романа «Девяносто третий год»).

Политический террор приходит вместе с французской революцией 1789-1794 гг. Отныне слово terreur, которое ранее означало «ужас» как эмоциональное состояние, сопровождаемое чувством физического, почти животного страха, вызванного близкой опасностью, угрозой для жизни или суеверной боязнью, стало определением  политического преследования и физической расправы над людьми, относящимися к враждебному лагерю или противоположной партии. В годы правления якобинцев террор достиг наибольшего размаха и распространился на всех, не согласных с действующей властью, подозрительных и просто принадлежащих к аристократическому сословию, которое вплоть до начала революционных войн, возглавленных Наполеоном, оказалось в числе преследуемых.
 
В начале 1830-х гг. в публицистическом поле и в художественном  творчестве французских писателей начинаются политические и философские дискуссии о терроре, появляются его описания как политического явления. Дискуссионная атмосфера вызревает вокруг фигуры савойского подданного Жозефа де Местра, выступившего с религиозной философией «виновности невиновных» и теорией смирения перед Провидением (Карсавин, Хоружий). Романтики, находящиеся в этот период под влиянием сен-симонистского движения (Hunt) и теории об индустриальном обществе (см. «Катехизис индустриалов»), противопоставили учению де Местра гуманистические и либеральные идеи о счастливом мировом устройстве и о бесконфликтных отношениях между людьми будущего. Но прежде чем обратиться к моделированию идеального общества, считали романтические авторы, следует погрузиться в историю и основательно ее проанализировать, чтобы не повторять ошибок прошлых лет (см.: Vigny A. de. Servitude et Grandeur militaires. Paris: Garnier-frеres, 1970. P. 394–406). Наиболее последовательным оппонентом философии Ж. де Местра был  французский поэт, романист и драматург А. де Виньи, противник революций и насильственных действий против собственного народа. Его полемика с савойским мыслителем, поднявшим актуальные для того времени религиозно-философские вопросы  о власти и ее жертвах, о насилии и возмездии, о самоотверженном поведении отдельной личности и предначертанности судьбы, о вере, догме и системе, органично вписалась в художественную структуру мистериальных поэм «Потоп» (1822) и «Дочь Иевфая» (1819), в строгую систему романа-диалога «Стелло» (1831–1832), в повествовательную ткань романа-воспоминания «Рабство и величие военной службы» (1835), посмертно изданного «Дневника поэта». Размышляя на страницах своих произведений о революции и насилии, войне и убийстве, о палачах и жертвах, Виньи показывал Робеспьера, Сен-Жюста и Наполеона как олицетворение зла, а узников революции – как носителей добродетели. По-иному на проблему революции и революционного террора смотрел друг и соратник Альфреда де Виньи – Виктор Гюго.   

Виктор Гюго воссоздает историю французской революции 1789 - 1794 гг. в романе «Девяносто третий год» (написан в 1872–1873 гг., опубл. в  1874 г.), которая в его понимании даже в ее самый суровый период, была нерасторжима с добродетелью. Однако здравомыслящие читатели обнаружат в этой истории существенные противоречия и найдут все признаки слепой веры и террора, не знающего милосердия, попирающего честь и оплодотворяющего предательство. Как истинный социальный психологист, Гюго в своем романе воссоздает картину революционных лет и описывает психотипы участников революции и деятелей времен террора. В начальные, радужные, годы революции страну возглавили представители Учредительного собрания, в годы террора – суровые люди Конвента.

Совестью революционной эпохи были такие люди, как священник Симурдэн. Гюго пишет его образ и историю жизни короткими, отрывистыми, но емкими по смыслу фразами:

«Симурдэн был совестью чистой, но угрюмой. Он носил в себе абсолют. Он был священником, а это не проходит даром. Душа человека, подобно небу, может быть сумеречно-ясной, для этого достаточно соприкосновения с тьмой. Иерейство погрузило во мрак дух Симурдэна. Тот, кто был священником, останется им до конца своих дней.
Душа, пройдя через ночь, хранит след не только мрака, но и след Млечного Пути. Симурдэн был полон добродетелей и достоинств, но сверкали они во тьме» (Гюго, с. 92).
 
Гюго развивает жизнеописание Симурдэна в стиле суровых лет, давая философское обоснование каждому биографическому факту персонажа, прослеживая его духовное перерождение (или опустошение?):

«Будучи священником, он из гордыни ли, в силу ли стечения обстоятельств или из благородства души — ни разу не нарушил данных обетов; но веру сохранить не сумел. Знания подточили веру; догмы рухнули сами собой. Тогда, строгим оком заглянув в свою душу, он почувствовал себя нравственным калекой и решил, что, раз уж невозможно убить в себе священника, нужно возродить в себе человека; но средства для этого он избрал самые суровые: его лишили семьи — он сделал своей семьей родину, ему отказали в супруге — он отдал свою любовь человечеству. Этот избыток, в сущности, та же пустота» (Гюго, там же).

Писатель прослеживает социально-политическую эволюцию Симурдена и показывает причинно-следственные связи, приведшие героя к смене мировоззрения и мирочувствования, к уходу от веры в политический фанатизм, лежащий в основе революционного террора:

«Его родители, простые крестьяне, отдав сына в духовную семинарию, мечтали отторгнуть его от народа, — он возвратился в народные недра.
И возвратился в каком-то страстном порыве. Он смотрел на страждущих с грозной нежностью. Священник стал философом, а философ — могучим борцом. Еще при жизни Людовика XV Симурдэн уже был республиканцем. Какая республика грезилась ему? Быть может, республика Платона, а быть может, республика Дракона.
Раз ему запретили любить, он стал ненавидеть. Он ненавидел всяческую ложь, ненавидел самодержавие, власть церкви, свое священническое облачение, он ненавидел настоящее и громко призывал будущее; он предчувствовал грозное завтра, провидел заранее, угадывал его пугающий и великолепный облик; он понимал, что конец прискорбной драме человеческих бедствий положит некий мститель, который явится в то же время и освободителем. Он загодя предвкушал грядущую катастрофу» (Гюго , там же).

Республиканский комиссар, наставник революционера Говэна, он воплощает идею революционного долга и фанатизма в противовес монархическому прошлому в лице маркиза де Лантенака. Когда восстала Вандея и содрогнулся мятежный Содрейский лес и сложилось «Сообщничество людей и лесов», Англия в очередной раз в истории схватилась с Францией. Это было время, когда перемешались наэлектризованные борьбой сословия, дворянство и разночинство, но еще не исчезло понятие чести, о котором время от времени, в особо трудные минуты  вспоминали враги, и это спасало и тех и других в трудных обстоятельствах. Так было в критической ситуации на корабле, когда решалась судьба пленников и людей, борющихся за выживание, перед которыми встала дилемма между долгом, человечностью и победой над силами стихии и врагами (Книга I I. Две чаши весов).
 
В книге третьей Гюго делает вывод, что «Крестьянская память стоит искусства полководца»; он превозносит мудрость и силу крестьянства, простых людей из народа, связанных с вековыми традициями и с землей и инстинктивно понимающих суть конфликтов; он отдает должное исторической памяти и интуиции народа, его находчивому уму и практической сноровке, которые по своей значимости не уступают тактическим и военным хитростям полководцев, и это дает крестьянству внутреннюю силу и делает его непобедимым в суровых условиях войны. Гальмало – один из главных героев книги Гюго, участник событий мятежной Вандеи, стойкий и преданный идеям, опытный капитан, который мужественно и уверенно ведет свой корабль через опасные воды, являя пример своим морякам, которые сплачиваются вокруг него, побеждая стихию.
 
Террор, как показывает Гюго,– это неминуемый спутник гражданской войны. Фраза «Пощады не давать (лозунг Коммуны)! Пленных не брать (девиз принцев)!» описывает крайнюю жестокость противоборствующих сил революции, где республиканские фанатики сторонники Коммуны и сторонники старого режима, принцы и аристократы, придерживались одинаково безжалостных принципов, демонстрируя, как гражданская война, посеяв ненависть в душах людей, стирает человечность и превращает врагов в бесчувственных диких животных с глазами, налитыми кровью и злобой.

Фанаты революции бросают вызов смерти, провоцируют кровавые столкновения, порождающие события и самых разных людей, не боящихся раскаяния, идущих навстречу гибели или торжеству. Но когда говорит смерть (раздел «Смерть говорит», все живое погружается в атмосферу террора, страха и фанатизма, когда даже мать с детьми не защищена от безжалостности и жестокости революционного времени.
 
В «Соборе парижской Богоматери», рассуждая о романе и драме, Гюго напомнит, что есть  категория читателей, которые не посчитают бесполезной заложенную в книге эстетическую и философскую мысль и увидят в ней нечто иное, чем роман, увидят систему истории (le systeme de l’histoire) и цель художника, проходящую через все его творение, как цель поэта (le but de l’artiste… telle quelle du poete) [Anthologie... C. 110].

Жорж Санд в предисловии к «Индиане» (1832), обращаясь к критикам, заявила, что чтобы приняться за вопросы социального порядка, нужно чувствовать в себе огромную душевную силу или обладать огромным талантом, но эти предосторожности не относятся к простенькому рассказу, в котором писатель почти ничего не создал. Если же в ходе выполнения задачи ему случается выразить в своих персонажах жалобы, порожденные социальной болезнью, которая их поражает, если он не побоялся повторить их чаяния и надежды на лучшую жизнь, значит, он не равнодушен к проблемам общественного неравенства и капризов судьбы! «Писатель – только зеркало, которое их отражает, механизм, который их копирует, и не обязан оправдываться, если эти отпечатки точны, если отражение верно» [Anthologie... C. 114–115].


Литература

1. Бердяев Н. А. О рабстве и свободе человека. Опыт персоналистической философии // Бердяев Н. А. Царство Духа и царство Кесаря; cост. и предисл. П. В. Алексеева. М.: Республика, 1995. С. 4–162.
2. Гинзбург Л. С. О психологической прозе. Л.: Худож. лит., Ленингр. отд-ние, 1977. С. 422.
3. Гюго В. Девяносто третий год. Дн-вск: Проминь, 1986.
4. Евнина Е.М. Виктор Гюго. М.; Наука, 1986.
5. Жужгина-Аллахвердян Т. Н., Остапенко С. А. Романтизм как человекознание: особенности персоналистической философии в литературе 1820-х-1830-х гг. // Антропологічні виміри філософських досліджень (ANTHROPOLOGICAL MEASUREMENTS OF PHILOSOPHICAL RESEARCH). Дніпро, ДНУ залізничного транспорту ім. академіка В. Лазаряна, 2020. С. 155–167.
6. Карсавин Л. П. Жозеф де Местр // Вопросы философии. № 3. 1989. С. 93–118.
7. Кюстин А. де. Россия в 1839 году: В 2 т. Пер. с фр. под ред. В. Мильчиной; коммент. В. Мильчиной и А. Осповата. Т. I . Пер. В. Мильчиной и И. Стаф. М.: Изд- во им. Сабашниковых, 1996.
8. Плимак Е. Радищев и Робеспьер // Новый мир. № 6. 1966. С. 156–191. https://imwerden.de/pdf/novy_mir_1966_06__ocr.pdf
9. Тураев С. Концепция личности в романтизме // Контекст-1977. М.: Наука, 1978.
10. Хоружий С. Карсавин и Ж. де Местр // Вопросы философии. № 3. 1989.С.79–92.
11. Anthologie des pr;faces de romans fran;ais du XIX si;cle; r;рr;sentation de Herbert S. Gersnman et Kernan B. Whitworth J. R. Paris: universit; de Missouri, 1964. C. 114–115.
12. Hunt H. J. Le socialism et le romantisme en France. Oxford, 1935. P. 103.
13. Vigny A. de. Servitude et Grandeur militaires. Paris: Garnier-fr;res, 1970. P. 394 – 406.
14. Les ;crivains romantiques et Voltaire. Essais sur Voltaire et le romantisme en France (1795–1830). T. 2. Lille, 1974. P. 729.
15. Vigny A. de. Journal d’un Po;te, not; par L. Ratisbonne. Paris: C. L;vy, 1882. P. 1–82.
15. Хилари Мантел. Робеспьер. Рецензия на книгу Robespierre. Edited by Colin Haydon and William Doyle. Cambridge, 1999.
16. Nugo V. Quatrevingt-treize. P.: Nelson Editeurs, 1920.