В. Гюго о революции и терроре

В. Гюго о революции и терроре: от теории ужаса к теории добродетели(На материале романа «Девяносто третий год»).

Политический террор приходит вместе с французской революцией 1789-1794 гг. Отныне слово terreur, которое ранее означало «ужас» как эмоциональное состояние, сопровождаемое чувством физического, почти животного страха, вызванного близкой опасностью, угрозой для жизни или суеверной боязнью, стало определением  политического преследования и физической расправы над людьми из враждебного лагеря или противоположной партии. В годы правления якобинцев террор достиг наибольшего размаха и распространился на всех несогласных (с действующей властью), подозрительных и просто принадлежащих к аристократическому сословию, которое вплоть до начала революционных войн, возглавленных Наполеоном, оказалось в числе преследуемых.
 
В начале 1830-х гг. в публицистическом поле и в художественном творчестве французских писателей начинаются политические и философские дискуссии о терроре, появляются его описания как политического явления. Дискуссионная атмосфера вызревает вокруг фигуры савойского подданного Жозефа де Местра, религиозного мыслителя и политического философа, выступившего с доктриной «виновности невиновных» и теорией смирения перед Провидением (подробнее см. в работах Карсавина, Хоружего). Романтики, находящиеся в этот период под влиянием сен-симонистов (Hunt) и их теории об индустриальном обществе (см. «Катехизис индустриалов»), противопоставили учению де Местра гуманистические и либеральные идеи о счастливом мировом устройстве и о бесконфликтных отношениях между людьми будущего. Но прежде чем обратиться к моделированию идеального общества,  романтические авторы погрузились в историю и основательный анализ критических исторических событий, чтобы не повторять ошибок прошлых лет (см.: Vigny A. de. Servitude et Grandeur militaires. Paris: Garnier-frеres, 1970. P. 394–406).

Во Франции наиболее последовательным оппонентом философии Ж. де Местра был  французский поэт, романист и драматург А. де Виньи, противник революций и насильственных действий против собственного народа. Его полемика с савойским мыслителем, поднявшим актуальные для того времени религиозно-философские вопросы  о власти и ее жертвах, о насилии и возмездии, о самоотверженном поведении отдельной личности в условиях предначертанной судьбы – о вере, догме и системе, органично вписалась в художественную структуру мистериальных поэм «Потоп» (1822) и «Дочь Иевфая» (1819), в строгую повествовательную систему романа-диалога «Стелло» (1831–1832), в нарратив книги воспоминаний «Рабство и величие военной службы» (1835), а также посмертно изданного «Дневника Поэта». Размышляя на страницах своих произведений о революции и насилии, войне и убийстве, о палачах и жертвах, Виньи показывал Робеспьера, Сен-Жюста и Наполеона как олицетворяющих зло, а узников революции – как носителей добродетели. По-иному на проблему революции и революционного террора смотрел друг и соратник Альфреда де Виньи – Виктор Гюго.   

В романе «Девяносто третий год» (написан в 1872–1873 гг., опубл. в  1874 г.) Виктор Гюго воссоздает историю французской революции 1789-1794 гг., которая в его понимании, даже в ее самый суровый период, была нерасторжима с добродетелью. Однако здравомыслящие читатели обнаружат в этой истории существенные противоречия и найдут все признаки слепой веры и террора, не знающего милосердия, попирающего честь и оплодотворяющего предательство. Как истинный социальный психологист, Гюго в своем романе воссоздает картину революционных лет и описывает психотипы участников революции и деятелей времен террора. Если в начальные, еще радужные годы революции страну возглавили либерально настроенные представители аристократии, члены Учредительного собрания, то в неумолимые годы начала и разгара террора у власти были суровые люди Конвента.

В романе Гюго совестью революционной эпохи являются такие люди, как священник Симурдэн. Гюго пишет его образ и историю жизни короткими, отрывистыми, но емкими по смыслу фразами:

«Симурдэн был совестью чистой, но угрюмой. Он носил в себе абсолют. Он был священником, а это не проходит даром. Душа человека, подобно небу, может быть сумеречно-ясной, для этого достаточно соприкосновения с тьмой. Иерейство погрузило во мрак дух Симурдэна. Тот, кто был священником, останется им до конца своих дней.
Душа, пройдя через ночь, хранит след не только мрака, но и след Млечного Пути. Симурдэн был полон добродетелей и достоинств, но сверкали они во тьме» (Гюго, с. 92).
 
Гюго абсолютизирует этот образ, отождествляя его с образом революции, ибо именно революция рождала и формировала такой человеческий тип. Жизнеописание Симурдэна   развивается в стилистике суровых лет и каждый биографический факт, каждое действие, ведущее к духовному перерождению (или опустошение?) персонажа, подвергается философскому обоснованию в духе романтического символизма:

«Будучи священником, он из гордыни ли, в силу ли стечения обстоятельств или из благородства души — ни разу не нарушил данных обетов; но веру сохранить не сумел. Знания подточили веру; догмы рухнули сами собой. Тогда, строгим оком заглянув в свою душу, он почувствовал себя нравственным калекой и решил, что, раз уж невозможно убить в себе священника, нужно возродить в себе человека; но средства для этого он избрал самые суровые: его лишили семьи — он сделал своей семьей родину, ему отказали в супруге — он отдал свою любовь человечеству. Этот избыток, в сущности, та же пустота» (Гюго, там же).

Прослеживая социально-политическую эволюцию Симурдэна, писатель показывает причинно-следственные связи, приведшие героя к смене мировоззрения и мирочувствования, причины ухода от веры в политический фанатизм, лежащий в основе революционного террора:

«Его родители, простые крестьяне, отдав сына в духовную семинарию, мечтали отторгнуть его от народа, — он возвратился в народные недра.
И возвратился в каком-то страстном порыве. Он смотрел на страждущих с грозной нежностью. Священник стал философом, а философ — могучим борцом. Еще при жизни Людовика XV Симурдэн уже был республиканцем. Какая республика грезилась ему? Быть может, республика Платона, а быть может, республика Дракона.
Раз ему запретили любить, он стал ненавидеть. Он ненавидел всяческую ложь, ненавидел самодержавие, власть церкви, свое священническое облачение, он ненавидел настоящее и громко призывал будущее; он предчувствовал грозное завтра, провидел заранее, угадывал его пугающий и великолепный облик; он понимал, что конец прискорбной драме человеческих бедствий положит некий мститель, который явится в то же время и освободителем. Он загодя предвкушал грядущую катастрофу» (Гюго , там же).

Республиканский комиссар, наставник революционера Говэна, Симурдэн воплощает идею революционного долга, который он исполняет с тем же фанатизмом, с которым некогда воспринял религиозные догматы. Он противостоит прошлому в лице маркиза де Лантенака, возглавившего восстание в Вандее, поддержанное монархической эмиграцией и английской оппозицией революционной Франции. Англия вмешалась в конфликт и в очередной раз в истории схватилась с Францией, когда «содрогнулся мятежный Содрейский лес» и сложилось «Сообщничество людей и лесов». Это было время, когда перемешались наэлектризованные противоречиями сословия, дворянство и разночинцы, но еще не исчезло понятие чести. Однако о чести враги вспоминали все реже, время от времени и в особо трудные минуты, и это спасало и тех и других от гибели. Так было в критической ситуации на корабле, когда решалась судьба пленников и команды, борющейся за жизнь со стихией и стоящей перед дилеммой между долгом, человечностью и победой над силами природы (Книга I I. Две чаши весов).
 
В книге третьей Гюго приходит к такому выводу: «Крестьянская память стоит искусства полководца». Гальмало – один из героев книги Гюго, участник событий мятежной Вандеи, стойкий и преданный идеям революции опытный капитан, человек чести из народа. Он мужественно и уверенно ведет свой корабль через опасные воды, являя пример своим морякам, которые сплачиваются вокруг него и побеждают стихию. В лице Гальмало Гюго превозносит народную мудрость, идущую от силы земли, и  простых людей, связанных с вековыми традициями и инстинктивно понимающих суть конфликтов. Романтик отдает должное исторической памяти и интуиции народа, его находчивому уму и практической сноровке, которые по своей значимости не уступают тактическим хитростям полководцев. Гюго считает, что связь с природой и врожденная память об этой связи дают крестьянину внутреннюю силу и делают его непобедимым в условиях борьбы.
 
Террор, как показывает Гюго,– это неминуемый спутник гражданской войны. Фраза «Пощады не давать (лозунг Коммуны)! Пленных не брать (девиз принцев)!» выражают  крайнюю жестокость противоборствующих сил революции, в которой скрестились  республиканские фанатики, сторонники Коммуны, и их противники, приверженцы старого режима. С одной стороны, революционеры и поддерживающие их народные массы, с другой – принцы и аристократы, поднявшие на защиту монархии вандейское крестьянство, придерживались одинаково безжалостных принципов гражданской войны. Когда говорит смерть (раздел «Смерть говорит»), все живое погружается в атмосферу террора, страха и фанатизма и тогда даже мать с детьми не защищена от безжалостной и жестокой вольности революционного времени.
 
В «Соборе парижской Богоматери», рассуждая о романе и драме, Гюго напомнил, что есть категория читателей, которые не посчитают бесполезной заложенную в книге эстетическую и философскую мысль и увидят в ней нечто иное, чем роман, увидят систему истории (le systeme de l’histoire) и цель художника, проходящую через все его творение, как цель поэта (le but de l’artiste… telle quelle du poete) [Anthologie... C. 110]. В романе «Девяносто третий год», писатель захотел показать, как фанатизм сеет в душах людей ненависть, как пробуждается в них животная злоба, постепенно убивая человечность; как люди, попирающие честь и теряющие естественную доброту, превращаются в бесчувственных дикарей с глазами, налитыми кровью и злостью. Фанаты революции бросают вызов смерти, провоцируют кровавые столкновения, порождают зловещие события и людей, не ведающих раскаяния и не боящихся наказания за содеянные преступления. Познав безграничную власть над людьми, они верят в собственную безнаказанность и идут навстречу гибели или торжеству.

Литература

1. Бердяев Н. А. О рабстве и свободе человека. Опыт персоналистической философии // Бердяев Н. А. Царство Духа и царство Кесаря; cост. и предисл. П. В. Алексеева. М.: Республика, 1995. С. 4–162.
2. Гинзбург Л. С. О психологической прозе. Л.: Худож. лит., Ленингр. отд-ние, 1977. С. 422.
3. Гюго В. Девяносто третий год. Дн-вск: Проминь, 1986.
4. Евнина Е.М. Виктор Гюго. М.: Наука, 1986.
5. Жужгина-Аллахвердян Т. Н., Остапенко С. А. Романтизм как человекознание: особенности персоналистической философии в литературе 1820-х-1830-х гг. // Антропологічні виміри філософських досліджень. Дніпро, ДНУ залізничного транспорту ім. академіка В. Лазаряна, 2020. С. 155–167.
6. Карсавин Л. П. Жозеф де Местр // Вопросы философии. № 3. 1989. С. 93–118.
7. Кюстин А. де. Россия в 1839 году: В 2 т. Пер. с фр. под ред. В. Мильчиной; коммент. В. Мильчиной и А. Осповата. Т. I . Пер. В. Мильчиной и И. Стаф. М.: Изд- во им. Сабашниковых, 1996.
8. Плимак Е. Радищев и Робеспьер // Новый мир. № 6. 1966. С. 156–191. https://imwerden.de/pdf/novy_mir_1966_06__ocr.pdf
9. Тураев С. Концепция личности в романтизме // Контекст-1977. М.: Наука, 1978.
10. Хоружий С. Карсавин и Ж. де Местр // Вопросы философии. № 3. 1989.С.79–92.
11. Anthologie des pr;faces de romans fran;ais du XIX si;cle; r;рr;sentation de Herbert S. Gersnman et Kernan B. Whitworth J. R. Paris: universit; de Missouri, 1964. C. 114–115.
12. Hunt H. J. Le socialism et le romantisme en France. Oxford, 1935. P. 103.
13. Vigny A. de. Servitude et Grandeur militaires. Paris: Garnier-fr;res, 1970. P. 394 – 406.
14. Les ;crivains romantiques et Voltaire. Essais sur Voltaire et le romantisme en France (1795–1830). T. 2. Lille, 1974. P. 729.
15. Vigny A. de. Journal d’un Po;te, not; par L. Ratisbonne. Paris: C. L;vy, 1882. P. 1–82.
15. Хилари Мантел. Робеспьер. Рецензия на книгу Robespierre. Edited by Colin Haydon and William Doyle. Cambridge, 1999.
16. Nugo V. Quatrevingt-treize. P.: Nelson Editeurs, 1920.