Бездна 7

Глава 7. Дирндль

И пока женщина, даже талантливая,
станет выдающейся артисткой,
она потеряет так много,
что перестанет быть женщиной,
а станет только артисткой.
Иван Ефремов. «Лезвие бритвы»

Уютный полумрак пивной, десяток столов со скамьями, запах кухни, который тут же спровоцировал противоречивые чувства голода и тошноты. Вадик уже привык к отсутствию людей. Посетителей действительно не было, зато была официантка – миловидная дама лет тридцати. Одета официантка была концептуально: белая блуза под темным корсажем с вышивкой - под грудь, пышная короткая юбка в цветочек, салатовый фартук.
- Одобряю, - осмотрев официантку, Фридрих пожал Вадику руку. – Удивительное одеяние.
- Это дирндль, - привычно ответила дама. – Немецкий национальный костюм. Немки наряжаются так на Октоберфест, пивной фестиваль.
- Может быть, на фестиваль немки так и наряжаются, - засомневался Фридрих, - однако национальным я бы его не называл. Слишком откровенный. Народный – значит, из глубинки, «от сохи», а наши бюргеры так своих жен и дочерей так даже за порог бы не пустили. Разве что для туристов придумали, по народным, так сказать, мотивам.
- Может, и для туристов, - официантка не стала спорить. – Принести меню или сразу закажете? Могу предложить мартовского белого кролика. Это фирменное блюдо нашего заведения.
- Почему белого и почему мартовского? – удивился Вадик.
- Не знаю, - фройляйн пожала плечиками. – Наш шеф-повар так его называет. А кролик самый обычный, разве что под белым соусом. Острым, конечно, чтобы под него пива выпили больше. С розмарином. Но розмарин можно убрать по желанию клиента.
- Пожалуй, воздержусь, - поморщился Вадик. – И от кролика, и от соуса, и от розмарина.
- Тогда что вам принести? – спросила официантка с явным разочарованием.
- А вот как на двери давайте, - Фридрих оказался быстрее Вадика. – Пару бокалов светлого холодного и пару десятков красных горячих.
- Не уверен, что у меня есть деньги, - шепотом сказал Вадик, когда официантка отошла на достаточное расстояние. – Вернее, уверен, что их у меня уже нет.
- Не уверен, что деньги Вам понадобятся, - так же шепотом, перегнувшись через стол, успокоил Фридрих. – Здесь другая валюта в почете. А девушка - в зачет Вашей фантазии, молодой человек. И в каких глубинах подсознания Вы ее отыскали?
- Был я Мюнхене, правда, не в октябре, - признался Вадик. – Но там во многих пивных – официантки вот так работают круглый год.
- Собирательный образ немки, - кивнул Фридрих. – Все яркое и чужое запоминается и обобщается.
- Да почему чужое? – не согласился Вадик. – Немцы – такие же люди, как и мы. Работают, гуляют, любят женщин и сосиски, пиво пьют, - Вадик украдкой глянул вослед пропавшей куда-то официантке, видимо, вспомнил что-то свое.
- Ага, все свое, родное, - не поверил Фридрих. – Потому вы нас, наверное, немцами и прозвали.
- Вы немец? - Вадик решил уточнить очевидное.
- Не важно, - отмахнулся Фридрих. - Немцы – это ж, по сути, «немые», чужаки. Словаков или болгар вы «немцами» не окрестили. У вас даже в сказках общие славянские архетипы: герои, антагонисты, сюжеты, тропы. Все те же юнаки-богатыри-молодцы, девы красные, очи черные, косы длинные, шестоперы-палицы да сабли-мечи, доспехи златые, кони крылатые, враги лютые.
- Соседи же, - пожал плечами Вадик.
- По языковой группе, - уточнил Фридрих. – У всех народов такое же восприятие мира - локальное, центричное. В центре – некий эпический «Я», человек, главный. И в близком «вокруг» все понятно, знакомо, ясно. Но с удалением от дома пространство покрывается мглой, а люди постепенно теряют человеческое обличье, обезличиваются.   
- Пока не превратятся в немцев? – улыбнулся Вадик.
- Именно так! Все, кто моего роду-племени, - родня. Кого встречу по дороге в соседнее село, с тем хмельного меду, водки, ракии, горилки выпью – станет побратимом, позову дитя крестить. А там, за третьим селом, за пятым забором, уже города с высокими стенами, там уже племена незнакомые живут – немцы, мавры, арапы, турки, татары. Там уже и палицей кого-то приложить не грех, и обдурить (это своих не обмани, а там, вроде, и не совсем люди, их-то можно).
Фройляйн тем временем вернулась с тяжелым подносом, с которого переместила на столешницу два литровых пивных бокала, щедро украшенных пеной, и большое блюдо крупных ароматных раков, исходящих паром. Так же перед собеседниками оказались по две пустые тарелки и чаши с теплой водой для мытья рук. В воде плавали дольки лимона. Рядом с каждым посетителем фройляйн положила свернутое валиком теплое влажное полотенце и резиновые перчатки, если гости настолько педантичны, что пачкать руки не хотят.
- Такие бокалы немцы называют «масс», - рассказал Фридрих. – Их высота определяет длину юбки дирндля.
- Действительно, - сказала фройляйн, оглядев себя. – Где-то бокал и выйдет по длине.
- Вот только юбка должна быть на один масс от земли, а не от талии, - уточнил Фридрих, и «немка», ничуть не смутившись, удалилась с победной улыбкой, провожаемая взглядами мужчин.
- А за стенами далекого города – край мира, - продолжил Фридрих прерванную беседу, треснув первым хитиновым панцирем. - Там болота непролазные и люди с песьими головами. А дальше – страшно подумать. Мгла сплошная. А во мгле этой – ничего человеческого, только чудища обитают. Горыныч, Тугарин-Змей, Лихо Одноглазое, Арап Черный, огняник, мавка, ламя – в общем, нечто чуждое, а потому враждебное.
Сказки Фридриха и целительное возлияние делали свое дело: муть душевная и немочь физическая отступили. Вадик пил жадно, однако бокал оставался полным. В свободном падении есть свои преимущества. Не пустеющий бокал – одно из них. И весьма ценное.
- Юнак, добрый молодец, с самим Солнцем поспорить может, - задорно вещал Фридрих, размахивая, как миниатюрной саблей, клешней рака, - что конь его быстрее по земле скачет, чем ты, Солнце, по небу ползешь, и до вечера конь «всю землю впереди тебя, Солнце, облетит». И ведь не врет фольклор – действительно, всю землю, потому что мир настолько широк, насколько сил у коня хватит. А куда конь не доскачет, там тьма тьмущая, там миру конец.
- И там тоже немцы, - сказал Вадик.
- Бывают вещи и пострашнее немцев, молодой человек, - подумав, ответил Фридрих. – Но продолжим. Вот Вы замужем? – обратился он к официантке.
- Сегодня – нет, - зарделась фройляйн.
- Невесту себе герой ищет вот такую – красавицу, - Фридрих сделал предлагающий жест в сторону дамы в дирндле; теперь зарделся Вадик. - Весь мир, всю землю объехал трижды – нет достойных невест. А как доехал до города Солунь, только там, у турок, нашел деву по своим запросам. Только дева та в плену у Арапа Черного – снова работа для шестопера медного. До города того путь – через три села, но он уже за пределами мира, за краем земли. Ведь земля трижды была изведана, а невеста так и не найдена.
- Я своя, местная, это просто униформа заведения, - заверила фройляйн. – И шеф-повар тоже свой, никакой не Арап Черный.
- Тут все местные, других и не бывает, - подтвердил Фридрих.
- Все равно я шестопер медный дома забыл, - признался Вадик.
- Веками ширились границы, а нынче и вовсе пали, благодаря всемирной паутине, - с грустью подытожил Фридрих. - Родня твоя может проживать за две тысячи километров, побратимы – за океаном, а Лиху Одноглазому да Арапу Черному и спрятаться негде. Казалось бы.
- А на самом деле? – спросил Вадик с сочувствием (ему становилось все лучше, он уже с некоторым вожделением поглядывал на раков).
- На самом деле, мы все так же воспринимаем мир – от центра рисуем концентрические круги, - с готовностью откликнулся Фридрих. - Родные. Близкие. Дальние. Чужие. Враги. И кого бы мы не расселяли по этим расходящимся кругам – сообщество на каком-нибудь форуме, подписчиков в какой-нибудь социальной сети, братьев по секте – суть неизменна: весь мир разделен на «своих» и «чужих». Просто конь у нас телепортируется, а не скачет и не летает, а вместо меча-сабли – клавиатура и объектив гаджета. И лица родных-близких мы еще различаем, а все, что по кругам дальше расселено, - то для нас и Лихо, и Арап, и Змей, и Тугарин.
Вадик наконец настолько восстановил здоровье, что потянулся к раку. Раки по-прежнему были горячими, ломались с треском, исходили внутренним паром. Соленые, мясистые, пряные – Вадик и не заметил, как на его тарелке выросла гора пустого хитина. А под раков пиво потекло рекой.
- Полегче бы мне с этим, - Вадик с нежностью посмотрел на свой бокал-масс. – Там пил – сюда попал. Теперь тут пью – куда ж дальше падать?
- А Вы заметили, молодой человек, что на улицах не стало милых нашим сочувствующим сердцам алкашей? – встрепенулся Фридрих. - Какими бедными, траурными, серыми стали наши города без этого неизменного в прошлом атрибута! Раньше именно у них, у боярышных философов, можно было нескончаемо черпать духовную энергию. «О, этот запах переживаний и философий», - пропел в ностальгическом тембре.
- Что за песня? – Вадик слышал, но не помнил.
- «Глаза цвета кофе», - напомнил Фридрих. - Зоя Ященко поет. 
- У нас есть в городке такая улица – длинная-длинная, через весь город тянется, - Вадик выпил, теперь хотел говорить. - Проживают на ней содержатели небольших гостевых домов и хранители виноградников. Городок-то у нас курортный.
- Виноделы?
- Можно и так сказать, - Вадик поморщился: не тянули на звание виноделов всякие дяди Коли, тети Маши и тети Даши с подслащенной бурдой в пластиковых полторашках. - В курортный сезон городок живет за счет сданных номеров, квартир и проданных литров вина. И тех километров, что наматывают таксисты между вином, номерами и пляжами.
- Романтично, - мечтательно закатила глаза фройляйн, которая больше не исчезала в полумраке пивной, а стояла с тихой улыбкой чуть в стороне и внимательно прислушивалась к разговору. И даже участвовала в нем.
- А как заканчивается курортный сезон, так иссякает финансовый поток, - продолжил поощренный вниманием Вадик. - Жизнь в городке осенью и зимой становится праздной и монотонной, - Вадик сделал паузу на рака и глоток. - И только хранители виноградников продолжают торговлю, пусть и менее бойкую. Теперь их клиентами становятся туземцы, те самые, что летом сдавали квартиры и занимались извозом. Заработанные за лето деньги уже с октября, после бархатного сезона, тащат они к порогам «винных домов». Вначале, осенью, несут густо, пачками, потом, зимой, вскладчину, покупюрно, а к весне запасы иссякают, и виноторговки начинают отпускать в кредит. Тоже до поры. В какой-то момент хозяйки перекрывают кредиты для самых настойчивых и при этом неплатежеспособных клиентов. В связи с утратой доверия.
- Бедные алкаши, - посочувствовала фройляйн.
- И вот в середине весны на пустеющей улице регулярно можно наблюдать такую картину: по одиночке, парами, тройками блуждают в обе стороны колоритные персонажи. Тротуары там практически отсутствуют, поэтому, если ты за рулем, то, снизив скорость, огибая препятствия, можешь в подробностях рассмотреть бредущих по проезжей части сталкеров.
- Почему сталкеров? – заинтересовался Фридрих.
- Потому что слово «сталкер» происходит от английского «to stalk», что значит «подкрадываться», «осторожно преследовать». Именно так – осторожно, крадучись – перемещаются испитые мужи сии вдоль по улице от одного порога к другому. Долго стоят в молчании, ожидая хозяйской милости – бордовой винной полторашки, в который раз отпущенной в кредит.
Вадик замолчал, слушатели активно зааплодировали, Вадик привстал и поклонился «на две персоны». Он и сам понимал, что общение с Фридрихом наложило отпечаток и на его ораторский стиль.
- Да Вы, молодой человек, прирожденный рассказчик! – восхитился Фридрих. – Очень застольная история. Порадовали философа. Яркие персонажи, узнаваемые герои. Весьма иллюстративно.
- А как их не узнать-то? Пиджак на голые плечи, меж засаленными полами и бортами - у кого впалые, у кого выпуклые пузики. Ноги в шлепках - либо в носках, либо без. Трусы семейные под пиджаками.
- Конечно же! Поход за вином - это выход в люди, тут нужен стиль. Нужно выглядеть солидно, достойно, интеллигентно. А потому – пиджак! – рассмеялся Фридрих.
- Моя девушка предупредила, что будет меня искать на старости лет на той самой улице, - сказал Вадик. - Вот в таком же виде: в трусах, шлепках, пиджаке и с пластиковой бутылкой в руке.
- Весьма почтенная старость, - похвалил Фридрих.
- Я не ношу семейные трусы, - признался Вадик, и фройляйн подняла большой пальчик вверх – молодец, мол.
- Зря, семейники полезны для здоровья – все проветривается, ничего не пережимается, обеспечен активный обдув и кровоток, с возрастом это становится важным. Вы же знаете, что опыт – это когда в подштанниках уже не жарко и стыдно, а тепло и удобно, - улыбнулся Фридрих. - Но в целом – Вы ж не против такой старости, молодой человек?
- Согласен с томящим восторгом – ищите меня здесь! – горячо подтвердил Вадик. – Мне алкаши эти представляются этакими буддийскими монахами, просветленными, постигшими дао и достигшими нирваны. Брахманы, отшельники, исихасты, мудрецы в ашраме.
- Вот это я понимаю - цели на будущее! – восхитился Фридрих, и Вадик не смог разобраться, присутствовал ли сарказм в этом восхищении. – Может, есть смысл постепенно входить в это изысканное общество? Приступить, так сказать, к репетициям постпенсионного времяпровождения?
- Так нет их уже, - поведал Вадик с горьким разочарованием. – В последнюю войну кого позабирали на фронт, кого попрятали жены, а кто и сам с перепугу бросил пить, приняв причастие буйвола, обретясь в новой чуждой для себя трезвой вере. А кто попросту покинул бренный мир, не изыскав средств опохмелиться.
- Смутные времена не терпят глубины и философских отступлений, - поддержал Фридрих, подняв свой бокал. - Ведь каждый знает, что трезвенник не может, не умеет прикоснуться к ободу Колеса времени, почувствовать пульс вечности, принять в себя Великую ответственность за все человечество, за все миры и параллели пространств. Лишь алкоголик в запое может взять бога за руку, - при этих словах Фридриха Вадик вспомнил, как прыгал с Вакхом в бездну на «раз-два-три», - с ароматом вина или пива вдохнуть вселенские знания и чувствования обо всем, донести их до нас, приземленных смертных, и передать нам звуки далекой песни о запредельном – пусть и в виде невнятного лепета. Кто мы и что мы без этой тонкой, ненадежной связи с небом? Как же далеки трезвые люди от великих смыслов, от потока жизни, от философской глубины всезнания, от тех законов, по которым вершатся и решаются судьбы всех и каждого!
Фройляйн захлопала в ладошки, Фридрих привстал и обозначил поклон. Монолог его звучал, как со сцены, во весь зрительный зал.
- Я считаю, - сказал Вадик, - что люди, которые пьют, - это люди тотально доверяющие миру и себе... Я могу выпить только с теми людьми, которым доверяю очень. А таких совсем немного.
- Ничего, вернутся они – спасители наших душ человечьих, - Фридрих отечески похлопал Вадика по плечу, - милые нашим сердцам и недосягаемые для наших умов алкаши с Вашей длинной улицы. Как перелетные птицы, почувствуют они наступление лучших времен, наденут засаленные пиджаки, хлопковые полосатые семейные трусы, резиновые шлепки, носки с дыркой для большого пальца и воссияют с новой силой, избавляя нас от невежественного, черствого мрака всеобщей трезвости…
Выпили от души, потянулись к ракам. Предложили фройляйн, та не отказалась, попросила подождать, упорхнула за пивом для себя.
- Берем? – перегнувшись через стол, прошептал Фридрих и заговорщицки подмигнул.
- Что берем? – не сразу осознал Вадик.
- Не что, а кого. Даму эту берем с собой? – прошептал Фридрих погромче, чтобы скорее дошло до собеседника. 
- Зачем?
- Веселей дорога, - захихикал Фридрих в усы. – При даме даже самая глухая заумь в разговоре может превратиться в искрометную шутку. Так что, берем? Раз этот дирндль и его содержимое явились пред Ваши ясны очи, значит, душа Ваша запросила сей лот со склада Вашего подсознания.
- Я, право, в замешательстве, - Вадик развел руками.
- А Вы бросьте монетку, - предложил Фридрих и протянул Вадику монету, которую тот автоматически взял. – Орёл – берем, решка – следуем дальше в сугубо мужской компании.
Вадик повертел монетку между пальцев. Это был небольшой, чуть больше ногтя, кругляшок из белого с желтым отливом металла, явно не благородного. На одной стороне растопырил крылья и когтистые лапы венценосный орел. Орлиную грудь прикрывал рыцарский щит, но даже со щитом было заметно, что орел очень исхудал – вероятно, в заботах государственных. Клюв был разинут – в недоумении или негодовании. Из клюва торчал почему-то змеиный язык. Это и был «орел», или, на сленге нумизматов, аверс.
По другую сторону монеты, на решке, или реверсе, красовалось число десять. По окружности расположилась надпись заглавными буквами. Под числом было написано «PFENNIG», аркой над числом – «DEUTSCHES REICH 1900».
- Десять пфеннигов девятисотого года? – озадаченно констатировал Вадик. – Какая-то особо редкая нумизматическая ценность?
- Нет, что Вы! – смущенно отмахнулся Фридрих. – Разве что год значимый для меня лично. Вы бросайте, бросайте.
Вадик послушно бросил, но ловить не стал, монета звонко закрутилась на столешнице и легла орлом вверх.
- Вот видите? – обрадовался Фридрих. – Нашего полку прибыло.
- А я с удовольствием, - заявила фройляйн, которая, как оказалось, уже сидела тихо и скромно на краю скамьи рядом с Вадиком. На столе перед фройляйн пенился изящный бокал объемом в пинту. – Не предложили бы, сама бы напросилась. Честно-честно.
Фройляйн встретила Вадиков взгляд. В глазах ее жила вся правда этого бездонного мира.