Волк

Часть I

  Мир — это дешевая декорация, где все мы - транзитные пассажиры, ожидающие своего рейса в небытие, но почему-то упорно пытаемся обставить зал ожидания плюшевыми диванами. Меня зовут Алекс, и я, как и любой другой идиот с переизбытком тестостерона и дефицитом здравого смысла, попался в классический капкан эволюции.

  Ее звали Элена. Имя, звучащее как вздох перед казнью. Она была совершенна. Настолько совершенна, что это вызывало зубную боль и желание выть на луну. Ее кожа пахла ванилью и дорогими обещаниями, которые никто никогда не сдерживает. Глаза — два бездонных колодца, в которых тонули мои остатки критического мышления.

  Мы поженились. Это был акт публичного жертвоприношения, замаскированный под праздник. Белое платье, черный костюм — инь и янь, жизнь и смерть, молоко и нефть. Гости улыбались, как гиены, предвкушающие падаль, и желали нам «счастья», подразумевая под этим ипотеку, двух спиногрызов и медленное угасание либидо под бормотание телевизора.

— Ты счастлив? — спросила она, когда мы садились в самолет.
— Абсолютно, — соврал я. Хотя, каждому понятно, что фаталисты не бывают счастливы, они бывают лишь временно не информированы о грядущем конце.

  Мы летели в Марокко. Страна пряностей, песка и теней, которые живут своей жизнью. Свадебное путешествие. Медовый месяц. Время, когда сахарная глазурь еще не треснула, обнажая черствый хлеб быта.

Часть II

  Марракеш встретил нас ударом раскаленного молота по голове. Воздух здесь был плотным, как кисель из крови и куркумы. Узкие улочки  извивались, словно кишки гигантского зверя, переваривающего туристов.

  Элена была в восторге. Она порхала от лавки к лавке, трогая шелка, нюхая масла, примеряя серебро. Я плелся следом, чувствуя себя охранником драгоценного алмаза, который на самом деле радиоактивен.

  На третий день реальность начала сбоить. Жара плавила асфальт и мозги. Тени становились длиннее, углы острее. Мы забрели в старую часть базара, куда солнце не заглядывало уже пару столетий. Здесь пахло сыростью, ладаном и чем-то неуловимо сладким — так пахнет гниющая лилия. Шум толпы стих, превратившись в вязкий гул, похожий на пение тибетских монахов.

  И там сидела она.

Часть III

  Она не была похожа на киношную цыганку с картами и хрустальным шаром. Это было существо вне возраста и пола, куча тряпья, из которой торчал крючковатый нос и два глаза, в которых крутились галактики. Она курила трубку, выпуская кольца дыма, которые, казалось, душили пролетающих мух.

  Мы наткнулись на нее случайно. Или же нет? В мире, где правит детерминизм, слово «случайно» — это просто эвфемизм для «мы слишком тупы, чтобы видеть нити кукловода».

— Позолоти ручку, красивый, — проскрипела она. Голос звучал так, будто кто-то тащил гроб по гравию. — Расскажу, что было, что будет, чем сердце успокоится. Хотя твое сердце успокоится только в формалине.

  Элена рассмеялась. Ее смех рассыпался серебряными колокольчиками, которые тут же поглотила тьма переулка.
— Давай, Алекс! Это же весело! Немного местного колорита.

  Я протянул руку. Цыганка схватила её своей клешней. Ее кожа была сухой и горячей, как песок пустыни. Она посмотрела на линии моей ладони, потом мне в глаза, и её зрачки расширились, поглощая радужку.

— О-о-о... — протянула она, и дым из ее трубки сформировал череп. — Хорошая у тебя невеста. Добрая. Красивая. Ладная. Прямо персик. Но за этот персик, милый мой, тебе придется заплатить.

  Черный юмор ситуации начал доходить до меня.
— Принимаете карты? Или только биткоины? — усмехнулся я, стараясь скрыть дрожь, пробежавшую по позвоночнику.

  Она не улыбнулась.
— Как и всегда. У них так принято. Валюта одна со времен сотворения мира: смертью.

  Мир качнулся. Психоделические узоры на коврах соседней лавки начали вращаться. Элена перестала улыбаться, но ее лицо застыло в странной, почти восковой маске.

— Смертью? — переспросил я. — Чьей? Моей? Её? Или смертью моего банковского счета?

  Цыганка затянулась и выпустила струю дыма мне прямо в лицо. Запахло полынью и могильной землей.

— Дурак, — ласково сказала она. — Дело не в том, кто умрет физически. Дело в том, что каждый, кто надевает кольцо, становится не мужем, а жертвой. Для них, — она кивнула в сторону Элены, которая вдруг показалась мне пугающе чужой, — это игра. Инстинкт. Программа. А для тебя — это смерть. Они даже не понимают, что происходит. Это в их биосе. А для тебя — другого выхода просто нет.

Часть IV

  Она притянула меня ближе, и её шепот стал похож на шипение змеи, вползающей в ухо.

— Слушай меня, мальчик. Ты думаешь, ты охотник? Ты думаешь, ты выбрал её? Ха! Ты — муха, которая влюбилась в паутину. Понятие «женщина» — это самая хитрая и коварная ловушка природы. Это красивая обертка для мясорубки. Она мягкая, теплая, пахнет молоком и медом, но внутри — стальные шестеренки, которые ненавидят компромиссы.

  Я пытался вырвать руку, но она держала крепко.

— Они не знают жалости, потому что природа не знает жалости. Виляние хвостом? Компромиссы? Это для собак. Женщина — это стихия. Она требует полного подчинения. Не твоих действий, нет. Твоей сути. Ты должен раствориться в ней, стать удобрением для её гнезда. И если кто-то хоть на минуту подумал о себе, что он хозяин, а не холоп, то его ждет неминуемая расплата!

  Тени стали чернильно-черными. Лицо Элены в полумраке казалось хищным. Ее красивые губы, которые я целовал утром, теперь напоминали разрез на теле жертвы.

— Ты думаешь, ты покупаешь любовь? — продолжала вещать старуха, и её голос гремел в моей голове, как набат. — Ты покупаешь свою казнь. Медленную. Сначала они отрезают твоих друзей. Потом твои увлечения. Потом твою волю. А потом ты просыпаешься однажды, тебе сорок пять, у тебя простатит, ипотека и жена, которая смотрит на тебя как на сломанный тостер. Это и есть смерть, мальчик. Смерть эго. Смерть свободы. Смерть Волка.

  Она отпустила мою руку.

— Бараны всю жизнь боялись волка, — прошептала она древнюю грузинскую мудрость, глядя мне прямо в душу, — а съел их всех пастух...




Часть V

  Мы вышли из переулка молча. Элена пыталась шутить, говорила, что старуха сумасшедшая, что это аттракцион для туристов. Но я видел. Я видел, как она смотрела на витрины с золотом. Как она оценивающе скользила взглядом по мне.

  В моей голове крутилась центрифуга мыслей.

  Бараны боялись волка.
  Волк — это одиночество. Это холодные ночи. Это отсутствие борща и выглаженных рубашек. Это риск сдохнуть под забором. Мы, мужчины, боимся этого Волка. Мы бежим от него в теплое стойло брака.

  А съел их всех пастух.
  Пастух — это она. Это Элена. Это система. Это уютный дом, который на самом деле — скотобойня с Wi-Fi. Пастух кормит тебя, стрижет тебя, лечит тебя... чтобы в конце концов пустить на шашлык. Или просто держать в загоне, пока ты не сдохнешь от скуки и жира.

  Вечер опустился на Марракеш. Мы сидели в ресторане на крыше. Закат был цвета венозной крови. Элена пила вино, и капля красного скатилась по её губе.

— О чем ты думаешь, милый? — спросила она.

  Я смотрел на неё. Она была прекрасна. Прекрасна, как ядерный гриб. Как идеально заточенный кинжал.

  Если я останусь — я баран. Меня постригут, меня будут доить (финансово и эмоционально), а потом, когда я стану бесполезен, меня съедят. Тихо, мирно, под разговоры о ремонте на даче. Я умру как личность, оставшись лишь функцией.

  Если я уйду... Я встречу Волка.

  Цыганка сказала: «Смертью». Плата — смерть.

  Я сделал глоток терпкого вина. В голове щелкнул переключатель. Психоделический калейдоскоп базара, слова ведьмы, улыбка жены — все сложилось в единую картину.

  Я понял, что пророчество цыганки было не угрозой. Это была инструкция.

— Элена, — сказал я, и мой голос был спокоен, как пульс мертвеца. — Я люблю тебя.

  Она улыбнулась, победно сверкнув глазами. Пастух увидел, что овца успокоилась.

— Я тоже тебя люблю, милый.

  Но она не знала одного. В этой древней пословице всегда было три действующих лица: Бараны, Пастух и Волк. И все почему-то всегда выбирали между ролью Барана и ролью Пастуха. Никто никогда не думал о третьем варианте.

  Я встал из-за стола.
— Я сейчас вернусь, — сказал я. — Забыл сигареты в номере.

  Я наклонился и поцеловал её. Это был поцелуй Иуды, но наоборот. Я целовал своего палача, прощаясь с ним.

  Я вышел из ресторана. Спустился по лестнице. Вышел на улицу, полную шума, запахов и жизни.

  Я не пошел в номер.
  Я не пошел за сигаретами.

  Я подошел к ближайшему банкомату, снял все деньги, которые позволял лимит. Затем я вытащил из телефона сим-карту и сломал её пополам. Маленький хруст пластика прозвучал громче, чем взрыв.

  Снял обручальное кольцо. Тяжелое, золотое ярмо. Я кинул его нищему, сидевшему у стены.
— Купи себе свободу, отец, — бросил я ему.

  Бараны боялись волка. Бараны бежали к пастуху, чтобы спастись. Но пастух их съедал.

  Единственный способ не быть съеденным пастухом — это перестать быть бараном. И единственный способ перестать бояться волка — это стать Волком самому.

  Я растворился в толпе ночного Марракеша. Я умер для Элены. Я умер для своих друзей, для своей работы, для ипотеки, для воскресных обедов у тещи. Алекс-муж, Алекс-менеджер, Алекс-баран был принесен в жертву. Плата была внесена сполна. Смерть состоялась.

  Но в этой смерти родилось нечто другое.

  Я шел в темноту, в неизвестность, в холод и риск. Я стал хищником. Я стал тем, чем пугают детей и мужей. Я выбрал не уютную клетку, где тебя сожрут с гарниром из лести, а дикую охоту.

  Элена будет ждать. Час, два, сутки. Потом будет плакать. Потом искать. А потом, через год, найдет нового барана. Такова природа Пастуха. Ему нужно стадо.

  А я... Я купил пачку дешевых местных сигарет, закурил и посмотрел на луну. Она ухмылялась мне щербатым ртом.

— Хорошая сделка, бабуля, — выдохнул я дым в звездное небо. — Сдачи не надо.

  Теперь я сам по себе. Я — Волк. И пастух мне больше не страшен, потому что пастухи не едят волков. Они их боятся.

  Я поправил воротник и шагнул в ночь, навстречу своей новой, опасной, восхитительно одинокой жизни…