Дачные размышления

                Дачные    размышления
   
    Неказистые домики лепились к берегу реки Ингоды, точно крошки хлеба на громоздкой скатерти.
         Моя пристань: дощато-убогая с маленькой кубатурой. Заячий островок тесного пола, на веранде хлам от бывших хозяев. Дощатые стены точил жучок и все – в  лилейной муке. Рассохшиеся, однажды только крашеные, доски нервно скрипучи. В уголки халабуды от защельных мышек бросил ветки свежей малины. Гамачками  расположилась лохматая паутина, в два мизинца толщиной, – картинка ещё та. В придачу косо от дивана  зуммером верещал сверчок.   
       От бывшей хозяйки достался ухоженный колодец. Чистая вода – невероятной свежести, холодна, зубы ноют! Даже в знойном августе – словно родниковая. Бальзам, точно! Соседи благодарят и прихватывают водицу загодя, уезжая уже ночью в обхоженные квартиры, с жабами телефонов, компьютеров. В Кощеево царство асфальта, рекламы, стекла и бензина. В суетность да маету алкашных людей. Это кладбище наций давно не возлюбил отставник.
Простая, как нынешняя тысячная, благодушно-душный улей–домик степенно отремонтировал. Сам. Вспомнив молодые годы. Добротно законопатив трещины, старые щели. Отштукатурил не жалея дранки, глины, извести. Любовно наклеили  с внуком улыбчивые с цветами радуги обои. Укрепили фундамент, разрисовав рамы и домик стал житийно-симпатичным. Нежно заиграла различными цветами глазастая веранда. А детский лепет внучат сделал угол гостеприимным.
Аккурат по плечи заросший густой лебедой участочек. Четыреста метров  огорожены щелястым забором; почерневшим углём от ветра, дождей, снега. В кустиках худовато урожайной малины гудят бомбардировщиками огрузлые шмели. Сиротливо возвышались деревца жимолости, облепихи с черёмухой. На тонко-хмельных шеях чёрные лица подсолнухов, радуя измочаленных буднями гостей. В уныло висящих проводах искрился при непогоде электрический ток.
Краевой центр, где плавают голые рыбы витрин с бутафорской фигнёй – двадцать минут спокойной езды. Архитектура безлика; окна ещё «хрущёвских» пятиэтажек – унылы. Народ живущий, как в Диоген бочке, о чём-то молча размышляет. Наверное, как делать ассигнации; будничная в общем, колготня... убожество повседневности...   
       Добираться до места весьма удобно: шоссе, не до конца разбитое. Душно-пыльный к вечеру утлый автобус, ежедневно. Буханка хлеба за проезд – для многих дачников удобно. Впрочем, кому что и как нравится. Иные пенсионеры скалили зубы и улыбались ехидно. В советские годы, мол, портмоне облегчался  лишь на три копейки! Сейчас рубль жрёт человека! Почёт старикам только в песнях. Старость – тёмный зимний вечер...
        Девятнадцать километров от центра и вы на чудесной природе. Удобны для заезда легковушек дороги. Ровно-гравийные и с ямками, точно сегодняшняя паскудная жизнь. Утоптанные тропинки красиво дополняют чудесный пейзаж.
       В океане заканчивающего августа воздушно мчится сизая ладья. Глаз улыбчиво вбирает загородное раздолье, пестро тканью дымку. Вот она – русская прерия! И,замираешь китайской статуэткой.
      Маяком цветёт второй хлеб. Марь ядрёных паров. Славно пахнут клевером юные луга. Блистает волнами глянца или мелкой рябью поле. Мужиками аккуратно возведены стожки. Нахохлились и прошлогодние ещё, неиспользуемые копны. Не скошенные травы щекочут подбородок закату.
      Видны хорошо фартучно  цветастые безмолвные поляны с иван – чаем, тучей одуванчиков, жёлтых и красных саранок. Веселятся ромашки: из молодых девчушек ну никто гадать не идёт, а зря. Травы усеяны каплями сладких ягод. Чудесно гомоном распорот летний воздух. Большие веера кузнечиков-малюток дрожат в столпах небесного огня. Они выстреливали из бурьянов, под крылышки – розовы. Воробушки завели ежедневную дребедень. Стоя на месте трепетал, пел-звенел жаворонок-вещевременник. В лугах расцвёл кустом чертополох. Радуют и влажные овраги с буреломами.  Тучка черняво ковыляет, дождиком пыля… О, а как с дождём наперевес строит мосты радуга! Вдали кувыркается пыль, будто чирок, сбитый мелкой дробью. Даже неслышен времени бег… для пенсионера самое оно!
 
        За излучиной реки с одышкой бабахают  на стыках эшелоны. Чинно движутся приминающие землю локомотивы, разбивая истлевшие шпалы.  Ежечасно вагонных колес перебранка: “тра-та-та-та”. Натруженные рельсы гудят мудро-степенно. Упругая певучесть тепловозного гудка радует изношенное годами сердце.
       Очередной  состав промчался, унося вырванный с мясом кусок чудной тишины.

Поезд что-то ищет
Миром колесит.
Километров тыщи,
А он всё не сыт.

  А вечерами улыбчиво катятся импортные электрички. Дразня  выдраенным стеклом, зайчиками-бликами, красиво посвистывая, как чайки на Арахлейских озёрах. Те грациозно режут воздух, уча  замечать редкие чудесные мгновения.
  На ином берегу рановато (если воскресенье) перекликаются те самые «шукшинские» чудики. Утренняя  рыбалка – “пуще неволи”. Однако не клюёт так, что дачные кошки глядят сочувственно.
 
– Андрюха-а-а,клюёт?
  – Не-а-а...
  – И здесь пусто, чёрт...
В воздухе звонко отпечаталось крепкое словцо. 
А река Ингода вечные камни тихо полощет...

Особое достоинство загородного места: узорная тишина. Нарушаемая лишь кучками пернатых, громко щебечущих о чём-то своём, важном. Эпизодически, распустив покатую грудь, характерный «к-карр-р» издаёт ворон. Мефистофель победно сидит на заборе, чистя доспехи на виду. Громко переговариваются  кукушки, тревожный надрыв слегка беспокоит душу. Какие слова изобрести для августовского шиповника?
        На фоне выцветших листочков – мазки крадущейся рысью осени. Видны редкие голые уже стебли пепельного тона. Созревшие, чуток тронутые утренним заморозкам ярко-кумачовые плоды. Зрелые ягодки легко отделяются от боковых стволов. На пальцах остается часть мякоти с белым  зачатком. Слизывающаяся быстро голодным языком: во рту – медово. Заразительное упоение сбора продолжается долго: часы бегут едва ли галопом.
        И громко чирикающие воробушки обожают утешиться ягодками. Крикливо о себе заявляющие бригады соек, тоже. Это – в августе-сентябре. Отцветает уже черёмуха. Месяц спустя: облепиха. Заметны издалече стыло   на кустах жёлтые точечки висят. И через часок дерево будет казанскою сиротою, уверяю вас! А веселящиеся ордой птахи улетят в иное богатое дарами  местечко. Можно завидовать птичьей беспечности…
И снова ти-ши-на. Исподволь привыкаешь к запаху свежести, дубрав, воды. Нашатырно резок воздух в дачном кооперативе. Коммерсанты могут продавать его хоть загазованную донельзя Японию!
Редкостное время, ох жаль летит быстро! С удовольствием читаешь классиков, литераторов на «слуху», альманахи-журналы. А творческие особы где ещё найдут место лучше? Взгляд становится более зорким...
  Для зачумленного Монбланом вопросов горожанина – ощущение частички космоса. И о чём же думается? Да о жизни быстротечной. Анализируются зигзаги хитросплетений, микроны оставшегося времени. А затем мысли уходят в бредень сиюминутности: работа, деньги, внуки,  родители...
Место – красивейшее. И светило здесь ярче, небо выше, звуки реже и чище. Слева множество лет катит воды Ингода-заботница. Будто на отполированной лавочке разговаривают вечерком зрелые женщины. По весне, как чреватая бабёнка, пухнет голубоокая река. На километры берегов устроились заросли ивы, шиповника, черёмухи. А как вкусна заманчивая черника!

Сытней обеда – две горсти черники,
Вкусней нектара – водичка  в роднике…
 
      Справа: зеркальные пруды годные для купания шумной ребятни. Настырно бьют из-под земли холодно-образующие ключи-работяги. Жёлто-белые кувшинки закольцованных водоёмов оживляют раёк глаза. Прохлада воды: лучи солнца выгоняют холод как бы оттуда. Ковры азиатские по берегам заплетает трава. Розовым вином стекает в зелень прудов денёк: в них мятое отражение звёзд.
  Вздохи глубокие, ух и ох, юношеские мечтания у запруды. Заливистый хохот обнаженных девушек-женщин и всплески купаний в тёмноте. Роща тихая аукается над водою. Слышны рая голоса…
Мохнато-каменистые громады сопок – охрана вечности.
  Ближайший лес за городом – пахуч, смешанный, чисто расписная дарственная шкатулка. Весьма красив, многоголос; архитектура разнообразна шелестящей за окнами действительностью. Есть на чём споткнуться разборчивым  очам, ну акварели левитановские, точно…
     Свет берёзовый родного Забайкалья. Густые заросли начинающихся  осинников с редким просветом. Листья падают со щёк у всезнающего клёна. Солдатский ряд зелёных в массе берез. И куртинки сосен исполинский рост. О, массивный трепет осин, заря лиственниц, чахлый соснячок. А баяны  гниющих пней и дух грибов завораживают многих отдыхающих.
       Дорожки узкие с частым зигзагом, вдумчивы. Веником в бане чмокает мох под шаткою ногой. Торя взглядом дорогу зовёт в потудань широкая лента реки. Ярко-изумрудный папоротник на её берегах. Тихое журчанье ручейка, дно оврага, чернеющее, яко грешник. Кусты на зыбистых склонах обсыпаны ягодами шиповника. Рябины красной брызготня, перегной. Мелких кустарников плебс. А как смотрится  волчья ягода в ажуре листвы! Красотища! Это нужно видеть...
       Лес всегда  большелик…  Вымокший мох, птиц  щебетанье дают чудо-чудный колорит. Всё здесь мило и говорит своим языком. Может это желанное счастье, вступившее в душу?  Дятлы выстукивают бесконечную азбуку Морзе. На полупонятном языке нежные всхлипы кукушки в лесной глуши. Шелест собственных кроссовок по утрамбованной тропинке. Потная атмосфера, зефир ветерка студит  довольную физиономию. О, а насколько дивны запахи сырой землицы! С отрочества знакомые гнилушки; свалены деревья, чурки, болотины. Прошлогодние жухлые листья, иголок хвоя, росистая трава. Мох на каменных валунах тёмно-голубых от старости. Через листву пробивающееся неравномерными кружочками солнце. Очарование малолюдством, фантазёрская душа – лес зовёт к уравновешенности. Здесь даже полынное горе о вечной  любви говорит.
    А в дождичек дубравы ещё выразительнее, гуще по тонам. Чисто Нестеровские   этюды, Кустодиева, особливо крытые  лаком. (Описание  достойно более высокого пера, чем то, чем располагает начинающий автор)...
А долгие августовские вечера! Умиротворяющее выглядит закат за горы-сопки ярила. Мрачно-красноватое и, срезанное ими наполовину, видится каплей жидкого чугуна. Аналогичны  прожекторам ночью – лучи. Через стволы деревьев и ответвлений косо шлёпаются на уже зевающий дачный посёлок. В локотках уставшего за день светила армады различного гнуса. С лучами исчезают, но ещё долго остаётся непрерывный писк, звон. И дробинки качающихся мошек…
    На ночь глядя выпукло мерцает среди берегов река, отражает небо в круговороте пены и струях. Еле слышно плескается, будто крепкий чай хлебает набухшая ивушка. Слабая рука её колышется  шарфом поэта.
Отличны редкие перекаты; а по берегам – выглаженные снегом и дождями, камни. Они по-человечески всхлипывают, а многие ли прислушиваются?..
   Компания шустрых стрижей-голодранцев берёт обрыв на абордаж. На излёте, о, тихо гаснет светлячок. Голубые искры и слабенький ожог в уставшей от  жизни душе.
     И садишься на кисельный бережок: в тишине да на припёке. И вот так   хорошо; израненная бытом совесть чувствует! Ведь окружающая среда – и есть родина! Мала или большая – едва ли так важно! Родина – не страна.  Она – мать, горя всезнайка. Россия, кровью умытая (Артём Весёлый). Обрекла  любящих тебя детей на ранимое выживание. Можно Родину  возненавидеть,  однако разлюбить–слабо. И благодарю за честь принадлежать  христианской вере, славянскому народу.


  Сашко раздирал парусину утра с отличным настроем. Начальная – богатырский сон, вспоминается далёкое уже младенчество. 2-я причина:  натурально целебные качества окружающей атмосферы.
        Засим отставник махнув на годы поднимается  в 6.00. Распорядок тот же с лет военных... Темно за окном, как внутри керосиновой лампы. Восклицает: “Что предстоит сегодня фартового?” Тело звенит от накопленных сил и лёгкости. Вот тебе и объём дыхания, к жизни аппетит. Настроение   улучшается,  осанка благородней…
     Берёзовой нитью штопан восход. Мир всему, кто и  что просыпается.  Сказочно-обалденное до звона в ушах безмолвие. Тучки расчесав окрест явь видна. Из Вселенной сквозит бодрящий холодок. Любимый месяц на крыше   выпившим сапожком ночевал. Звёзды похожие на гроздья бузины и одновременно: тающую клинопись. Роща отволглая дремлет над водою и светится церковной лампадкою. Мгла окутала в седину дедовских притч кисельные берега. На ивах клочьями висит жидкое марево. Сквозь молочные завитки коричнево проглядывает вода. Сизый туман отрывается от росистых полян, заполняя овраги, дорогу.
    Тетерева неспешно пьют утреннюю росу. Там и сям водоёмы, трава-муравушка, цветы, бабочки. Жужжанием ласкают слух шмели, осы, хулиганы-комарики. Шустрый бурундук пробежал по забору. За костями  приковылял соседский «лоцман» с наивным бантом вздыбленных ушей. Засвистел радостно пернатый народишко, утро. Всякая птичка свой зобок набивает. Воробьи теребят сухой лист завязшего щавеля. При этом громко – чирик! чирик! нисколько не боясь ни хозяина,  ни собаки.
Сашко утреннюю мозаику открывает чуточку иначе, по-городскому.  Ты на блатном киносеансе, стерео. Транзитно летишь на рейсовом самолёте. Глядь в иллюминатор: рваные перисто-кучевые облака внизу.  Чисто африканский питон, извивающийся длинным хвостом, в кольца скрученный. А ещё схожи на  вздыбившиеся, непричёсанные с утра космы рыжей женщины...
– Х-х-орош - о - о - о! – кричит от избытка чувств. И делает любимую многолетнюю зарядку-физкультуру. Сократовский, без морщинок лоб покрылся росою. Затем лёгкий бег в рощу; мысли кучкуются: “Царский же уголок! За что такое счастье?”
  С удовольствием рысцой назад  по влажно-узкой  тропочке. На улочке пышная трава ещё не вытоптана машинами. Стеклянный блеск росы: везде абсолютно природное чудо! Дивны роскошно–налитые, будто колбы, молекулы воды. Фасонистые капли на стебельках трав, будто на ёлке декабрьской – инопланетные шары. Чуток припахивающие спиртом. До начального припёка…
Не тронутая ещё храпящим воинством роса обжигает щиколотки ног. Закалка для стареющего, увы,  организма, копящиеся на зиму эмоции. Ради них живёшь сычом, вереницей блаженных дней с лета до осени. Без недосягаемых обид, городских сплетен, чёрной хандры. Право  словно от детской  коросты очищается жизнь. Комок к горлу подкатывает...
  Издалека часто сияет блазнящим светом  краевой город.
  Где нет людей, там я не одинок…

       Разлука – остуда, наконец-то, закончилась. Александр идеально добр: в начале лета-мяты завозит внучат для гостевания и отдыха. Литры родной крови на планете, хозяйства сложно–непредсказуемые. Кофейно-загорелый Борис большой любитель вечернего огонька. С удовольствием жжёт мусор и играет в футбол. С глазами фиолетового цвета хохотунчик-егоза Степан наоборот, – любитель полива грядок, умильного розыгрыша бабушки. Мы дружная семья  и весёлый парад-алле. Кубок солнца уже пролил золотистый чай. Ночь лилась степями прямо в огонёк. Умильно трещит часовое светило: костер. Пламя выстраивало мимолётные фантастические замки. Мы, шесть человек родни,  — точно планеты вокруг. Бросили в огонь сыроватых шишек. Смешиваясь с трубочным отставника дым возвышенно пах ладаном. Разговоры бытовые с пятого на третье, восхищение пацанвой-скандалистами. Легче родить их, чем вывести в люди…
  Они же, удобно сидя на крылечке, внимают лягушачьему хору. С заката начинается разговор любовных двоек, далеко слышимое кваканье. Плотный ор: выделяется и соло, и фальцет, и бас... «Жа-жа-ж-жа-а». Раз в год квакушечья милая сказка. Для редко бывающих на природе – что-то незабываемое, бродячее “Шапито”, экзотика, понимаш...
Очередной день с неохотой гаснет. Под ошмётки заката показываются дачные товарки жены – как магнитом притягивает лёгкий костерок, дым,   смех. Забыв-избыв дела, разогретые от ежедневных дел на  лилипутских участках. Взрослые женщины; детные, бездна шарма, под мужичьим крылом. И зовут их: Людочка, Ирочка, Зоечка, Валечка – чудесные имена. Дачник обожал таки казацкий румянец и татарские брови вразлёт; и спелых губ полураскрытый блеск. Загоревшие, не полностью одетые, лучезарно мелькали голыми коленками. О, хотя разнеженных улыбок открытая рана, чуть важничают, як древние матроны. И у всех, словно пьяных, чуточку блестят глаза. Выглядели словно неженские огурчики с грядки;  мастерицы, таких едва ли делают в Амстердаме! Только в России, именно в Забайкалье… Не так ли?
        И до явления звёзд бесхитростный трёп-шоу: рассада, огород, дети, внуки. Россыпь хрустальных переливов; воркуют – ну, сытые голуби, ей-бо. Народ-востроглаз лихо вспоминал жёлтые кружева подробностей; щекотно знакомый смех. Какая женщина не ведьма до любви?  Примут ложку вина – захмелеют, все слова нелепы…  Время минутой чирикнуло. Хозяин стихи прочитал вкусным голосом: не откажешь же гостям.  "Ваши стихи – алоэ густо-ароматное"–Ирочка...

  ... Еда! Еда-да-а!
После дневного сна любимец кивает на реку. День фырчал хрипло, словно нетрезвая юношеская потасовка. Из огромной пасти солнцепёка – водопад красного шёлка. Гряда прозрачных облачков-барашков, чисто тюлевые занавески.
      Конец июля: беременные травы налиты соком. Вот нежный мятлик с лисичкой; здесь – пырей, гнущийся под собственной тяжестью. К ждущей дождичка трескающейся земле клонятся, словно целуют икону. И кладут на плаху головы  дурманящих разноцветий.
       Степуля приседал на корточки, забавно надувая щёки. Останавливался дуть на цветочки, сорвать жарок: их здесь множество. Ему приветно одуванчики солнышком блестели. Слёзный василёк, пылающие маки – действительно обморок цветенья. Рассматривая цветы улыбкой юнната, что-то про себя шептал.
     Затем, через массив ивы, по распахнутой халатиком тропинке. Она испещрёна червонцами солнечных бликов. И, выходим на песчаный берег красивейшей Ингоды. Ого, даже глазам больно: такой  свет ударил! Чудодействует август: намытый хрустящий песочек жёлт и горяч. Медный диск в истоме, лучи расстреливали нещадно. До самой глубины проникали божественные локотки. Вода: молоко подоенной бурёнки; уже по темноте загнанной из стада. А чиста: выдраенное стекло на автомобиле после ремонта на станции обслуживания.
      Река качает небо на маленьких волнах, лаская тело дитятки. От синевы небес веселилась душа кучеряво. Зрея арбузами, царственные облака ходко дирижировали по небу! Шуровали высокие зароды, охапками теряя по дороге…   Во кино!
      У деда с белобрысым  внуком-светом трогательные отношения. Любитель стряпни, животных, мультфильмов, рисования. Играющий охотно роль хозяина-продавца в торгующем безделицами магазине. С солнцедобринкой в крови мог говорить до полного обветшания!   
    Он начинал:
    А Степушка, наш внучок,
  Не оттит кутить войчок, – улыбался наследник заканчивая.
      Общаясь с шустрым внучком, золотым червонцем в кисете бобыля, сделал зарубку.  Распечатав игры с компьютера любимец в монитор не смотрит. Ударяя по клавиатуре тихонько что-то напевая. На работающего за столом деда внимания – ноль.  О чём-то думает не по годам развитой человечек! Чему улыбается во сне, поджав ободранные коленки и разбрасывая лебединые длани? С ангелами разговаривает? Бабушка Матрёна говорила да, с ангелочками. Но тогда речь шла  о  другом мальце…
... –Л,ыбки, еда, л,ыбки!
  На цырлах, затаив дыхание, ладошку – к глазам смотря мальков. Тучки  хорошо видных на песчаном дне – скульптурны. Затем гольяны, точно по приказу, врассыпную. Или щекотливо тыкались в ножки, отчего счастливый гвалт на пляж.
        Любимая игра – “печь блины”. Плоский материал заготовлен раньше. Малец размахивался швырял камешки параллельно воде – бульк, чмок!  Чмок,  бульк – шесть блинов, визг! Жизнь человечка бесконечно – радостная. И колючего деда: на очное свидание с Богом не торопится. А ходко в мир поэзии, рифмоплётничать.

  В синем небе облачко замерло
Попросилось в строку.
Никогда не смотрел за море –
Всё смотрел в Ингоду.
Там над дальним берегом – ивы,
А подальше чуток–сосняки.
Там Канары мои, Мальдивы,
Дарасун и Ессентуки.
 
  Душевно к реке привязан и этому рад.
  А день, огнём горящий, увяз  в изящных камышах. В траве играли рулады невидимые музыканты.  Мир тих, задумчив и прекрасен. Вокруг – слушайте! – никого; не было рычащих с дымом машин. Шумные самолёты, юркие электрички также отсутствовали. Лишь задумчивое облачко пером чайки скрещивало  горизонт вдалеке.
     Устав, речной воздух жуя, почапали к дачке, в тень, на отдых…
 
        Есть в каждом лете неизбежно своя особая тоска. В описываемое дачник   начал чувствовать реально болячки. И сразу глюкнуло: ходи на очную ставку с натурой. Где берёзки-невесты стоят и лес вышит царским кафтаном. К поникшей у воды черёмухе бедовой. К цыганским платкам красных рябин. Ведь дни уже аллюром мчатся, старина. И даже вода иногда берега покидает...
        В хвое, среди зелени, чернела ноголомная  тропа; вокруг с шахтёрско-обнажённым корнем берёз тянулась вдоль реки. Шёл уставший от жизненного паскудства дачник. Где ходко  или неспешно опираясь на  узорный посох. Бормоча памятно Заболоцкого, Анну Андреевну, Лермонтова. О, много вновь открыл словесных жемчужин!
       Летающей тарелкой кружился шмель-дружок: сколько щебета и звона! Ветерок плыл звонкий и, целуя берёзовые серёжки, глох. И снова больничная тишина…
       Правда, иногда (по вечерам), гремят дуплеты. Ясно: есть излишки пороха  в стране…
       Прогуливаясь, сначала любовался грибами да и только. Затем, разбираясь в их царстве, ощутил искус: где деликатесы, спрятавшиеся от алчного взора?  И по уши втюрился в заразительный промысел!..
       Заглянул в городе на книжный развал. К голосящей, майской клумбой одетой, бабёнке. Ах, как устал читатель от заумного бреда, непристойностей, порно. Издатели, ау, выпускайте таки романы, а не деньги…
       Обследуя тьму детективно-любовной макулатуры увидел книжонку с фото-виньетками: советы грибнику. Купил, не торгуясь. И дело сразу же пошло на лад!

    Под стволами двух дубов
Помолчим немножко.
Принесём домой грибов
  Полное лукошко.

Только от названий у заядлых грибников – лёгкое умопомрачение, вот пенисто–домашняя брага. И чисто ножом резанёт мысль: быстрее в лес. Знакомый до кочки и деревца, будто свои лимфатические узелки. На «тихую» охоту…
  А грибы, вот те крест! – в окрестностях разнообразные. И белый (редко), и подберёзовик (часто), и сырой груздь. Смеющиеся опята-уродцы, подосиновики. Маслята сопливые, лисички,  волнушки, рыжики. Остановился – и буграми  сквозь подошвы  рвут грибы… Они  начинены червями, на что любитель вряд ли обижается. Чтоб  лес гремел стрекача жуками, кузнечиками, бабочками, им – выживать! И еда муравьям; их аккуратные домики – вытяни руку.
  Вот тебе раз слаженность жизни муравейника, любо дорого смотреть!   Вот живой холм – загадочный красавец леса. С бурым, схожим на извилины в человеческой голове веществом. До топаешь впритирку: копошащиеся, нищелюбивые муравьи. Несущие информацию собратьям. Такое же шествие, думается, и  в  человеческом непознанном до конца уме. Вместе с тем, отличаясь от людского, мозг этот–бессмертно-прекрасный.
 Уже на подходе ощущаешь спиртовой запах кислоты. Всё сооружение благоговейно  кишит тельцами. А ну-ка прислонись, дружок, испытай! Вмиг десятки телец захватят игольчатыми ножками. И щекотно вопьются в кожу бескровно–чёрные, с оранжевым торсом. Кусают по-детски, лишь  по обязанностям  службы…  Думается, гипнотизируя ароматом леса с тобою заключают мир.
         Отставнику по нраву телосложения: расчётливость с предсказуемостью. Любовно кусачий циркуль «муравей» ценит за чёткость солдата. И, длинные цепи инфантерии – не застревающий обоз, уподобленный швейцарскому «Буре»…
 
  …Автор был зелёным (60 лет отсчёт). Линией горизонта живой холмик манил пацанву. И с ватагой доморощенных балбесов разворошил кисленький плов. Бесстрашные (где не надо) скумекали: ухоженное, как бы, устройство. По человеческим меркам – восьмиквартирный дом. Где броуновским  законом шастали сотни муравьёв.
  В жилище с каждой стороны – входы, служившие одновременно и каналом проветривания. Отдельно углубления, похожие на жилые «комнаты». Шикарная, например, для матки. Простая – для лежащих мёртвых телец (кладбище). В «амбарной» квартире хранились зёрна, гусеницы, жучки. В трухлявом пне углубление: личинки, отложенные яйца. Ювелирно сделанная крыша: из иголок, малепусеньких веточек. Защита от частых изменений погоды!
  И это, поистине  королевское сооружение,  шпана разбомбила. Во главе с крякнутым Шуркой Легаевым,  хотела даже  запалить! Хорошо, что спички отсырели…
  Рвань (а кто же?)  безжалостно отрывала антенны, жало и ножные коготки. Железу, вырабатывающую кислоту, отсасывала. Будто пик голодомора толстокожая азиатчина! Чувство-ощущение: в рот засунули батарейку от фонарика и ток щиплет язык.
  По шёрстке совесть гладя об устройстве муравейника рассказали «ботаничке». Безбожно завирали, конечно, чувствуя себя умельцами-юннатами. Учитель Ф.Е. Русакова с комиссарской сталью в голосе обозвала: хулиганьё. К  Гурусову, немедля! Насчёт хулиганья очкастая права на все сто. Вызвали к директору и родителей; озадаченные услышанным, стали такого же мнения. Да-а, вчера ни  догонишь  и от завтра не уйдёшь…
  Вспоминаешь: дрожь по хребту, особенно, гуляя с шутоломным Стёпкой. Чувство мерзопакостное, словно выпил жбан гноя. И глядь: рядом с тропинкой холмик, куда с ношей живая плоть ползёт…
Извините запоздало сопливого дурака-несмышлёныша, мураши...
 
       … Сердце глухо реагирует – пригородный массив загажен чересчур. Мусор в само неподходящих и укромных точках. Ох-охо, водочные бутыли, пакеты, сумки. Стеклянно-жестяные банки, не сгоревшие палко-дрова от костров. Многочисленные трупики сигарет на полянах. Рваные баллоны от автомобилей. Эхма, аккордеоны сожженных легковушек. Металлолом, газеты, башни (пардон!) испражнений человека. По свалкам ходят мужиковатые грачи, журясь…
  Без розовых очков видно: убирать за собой нет желания. После кутежей, дел Амура, семейных бросков – оставлять за собою чистоту. Всюду ушки: смотрите, мы «оттягивались» здесь! В звероликой натуре отсутствует квасной патриотизм к  «родному месту».   Эх, дни наши часто гулящие!
        От засоренного леса как бы по предсердию надрез. «Пчёл с кулак напустить!» – злится  дачник на отдыхающих горожан. И настроение соответственно: ну и ну мелким дождичком, под ребро…
    Возвращаясь, устало любуется добытыми грибочками, цокая по-кавказки, языком. Размышляя о жизни: чисто ливень с градом, бурлит. Время загонять мысли в ряд пером корявым. О том, что прекрасен всё-таки этот жуткий мир!
    Братья–годы мелькнули спицами лёгким облачком в велосипедном колесе. До сих пор душа бродит во временной ночи. Дюже белее и реже стал волос. И  короче жизненный путь, резвей лозы в огне сгорающий. Редеют жизненные невзгоды, аллюром ушли разочарования, мечты засыпал песок. И глаз порой туманит невольная слеза. Да уж...
        Вздохнёт, аккуратно ошкурит грибы от листочков, земли, колючек. Затем (привычка) – мытье лесных даров водицею холодной. И жарка на большой, доставшейся от деда, сковородке. На горящим трепетным подергиванием костерке, сизостью. Аппетитная зеленушка из ближайшей грядки. Обмакнет в деревенскую сметанку, и… Залпом жахнет чарку холодненькой монопольки. Промыл  будто душу, не корил...
    Ххо-ро-о-шо-о!.. Тихое счастье – быть н е н у ж н ы м...