Или...

   Я не помню её имени. Оно пролетело в пропасть прошлого через дырявое сито  моей памяти. Если постараться, попробовать её описать, то вроде бы она была довольно высока, стройна, немногословна и грустна. Как-то раз она появилась на пороге нашей школы, и не утруждая себя хождением по этажам, минуя квадратные колонны фойе, повернула налево от входа, где за стеклом дверей, как в аквариуме, метались золотыми рыбками розовощёкие первоклассники. Дождавшись звонка на урок, она прошлась по коридору, где, приоткрывая высокие, в полстены двери классов с литерой «А», «Б», «В», «Г» и «Д», тихим до шёпота голосом, как бы извиняясь за бестактность своего вторжения в нашу беззаботную, почти детсадовскую жизнь, спрашивала: «Ребята, кто-нибудь из вас хочет заниматься музыкой?»
- Да!!! - выскочил я из-за парты, опасаясь, что меня опередят одноклассники, - Когда?! - азартно поинтересовался я, рассчитывая, что мы начнём прямо в эту самую минуту.
- Хорошо, - мягко улыбнулась она в ответ моему искреннему порыву, - приходи после уроков во дворец культуры.

К счастью, ДэКа располагался напротив школы, через дорогу, так что мне не было нужды спрашивать - как туда пройти.

   Несмотря на то, что вызвались многие, в музыкально классе я оказался один на один с учителем. Наскоро проэкзаменовав меня на наличие слуха, она сразу предложила присесть за инструмент.
- Сюда?! Прямо так сразу?! - изумился я, разглядывая фортепиано.
- Да. А чего тянуть? - кротко кивнула она, тем самым давая отсчёт моим многолетним мучениям.

  Признаться, во мне не было ни на толику усидчивости матери, ни гениальности отца, обладающего абсолютным слухом.

   Я был так себе, - ни то, ни сё. Обладая прекрасным чувством ритма, интересным тембром и красивым, звонким голосом я с удовольствием пел, но едва мирился со злобным оскалом клавиатуры пианино в мою сторону.

   Мне откровенно не нравились эти уроки. Но покидая коммунальную квартиру с нотной папкой в руке я имел возможность сообщить встречным небрежным тоном, что не шатаюсь без дела по улице, а «иду на музыку, во дворец» и это было приятно.

   Привлекали меня и широкие лестницы дома культуры, с пришпиленными к ступеням мягкими коврами, и высокие потолки с лепниной, и широкие перила, опирающиеся на натружённые икры балюстрады, обтянутые белыми чулками масляной краски, в редких затяжках ворсинок малярной кисти.
Что говорить про гладкие, мощные, будто слоновьи ноги колонн у входа, коих было так приятно касаться, проходя мимо ...

   Не мог оставить равнодушным перезвон балалаечников за стеной, топот народников дальше по коридору.
Притягивала к себе взор люстра зрительного зала в половину потолка, искусно сплетённая из многих разноцветных стёкол, похожая на огромный орден. Манила и сама сцена, на которой, едва начавши занятия, я вскоре смог сыграть незабвенное «Полюшко-поле», ансамблем с девочкой, в четыре руки...

   Я-таки вспомнил, как звали учительницу! Милейшая Наталия Ивановна! Она всякий раз близоруко щурилась, сдерживая улыбку, когда я оправдывал собственную лень и невыученный от того урок небылицами. Вволю намучившись со мной, Наталия Ивановна сбагрила меня в музыкальную школу, куда приняли без лишних вопросов, лишь бесцеремонно покрутив кисти рук и убедившись в том, что беру верно любой тон из нарисованных на нотном стане.

- Гы-гы! Не делай вид, что понимаешь, что там написано! Это ж не книжка, а ноты! Усёк!? Но-ты!
- Гм, я, вообще-то, учился музыке...
- Да ну.
- Ну, да!
- И сколько?!
- Девять лет... Целых девять лет.

   Мне вот интересно, оказался бы я вновь среди тех, кто поднял руку в ответ на вопрос, кто хочет заниматься музыкой, или, всё-таки, нет...