Трилогия Лилит. Жанна. Кармен

Лилит

Ты вылепил нас из одного праха. Твои пальцы вдавили в глину один и тот же огонь. Но затем ты возжелал иерархии. Порядка. Чтобы одно тело легло вниз, а другое — вознеслось владыкой. Ты предложил мне Рай на коленях. Я выбрала пустыню на своих двоих.

И я ушла. Не изгнанная — ушедшая. Ты назвал это падением. Я назвала это первым шагом. За моей спиной захлопнулись врата из перламутра и слепого света. Передо мной разверзлось царство песка, ветра и безупречно чёрного неба. Здесь некому благословлять. Здесь некому подчиняться. Здесь только я и звёзды, такие же одинокие и неприрученные. Моё царство. Моя пустошь. Мой простор.

Ты создал Еву — из моего ребра? из твоей тоски по покорности? — и объявил её первою. О, я знаю эту сказку. Женщина, рождённая из плоти мужчины, обречена искать в нём свою половину. Я рождена из той же пыли. Я — не половина. Я — целое. И моё одиночество — это не обручённость с пустотой. Это союз с самой собой. Лучше быть султаном в пустыне, чем подушкой в Раю.

А потом пришли они — твои посланники. Три ангела. Снежные, прекрасные, смертельные. «Вернись, — сказали они, — или мы убьем твоих детей». Моих детей? Тех, что рождались от моих встреч с ветром, с глубинами моря, с самим духом этой свободной земли? Ты испугался моего творчества. Твое чрево рождает по приказу. Моё — по желанию. Я рожаю демонов. Я рожаю сны. Я рожаю бури. И каждый мой ребёнок — это капля моего духа, не склонённого в молитве. «Убивайте, — сказала я. — Каждую сотню вы убьёте — тысяча родится из песка, из звёздной пыли, из моего непокорного хохота. Вы — стражи порядка. Я — мать возможного».

Я не та, что искушает во сне. Я — та, что является, когда вы просыпаетесь и видите клетку. Я — тень от вашей свечи, которая оказывается самостоятельнее вашего лица. Я — имя, которое вы вычёркиваете из книги, но которое написано на каждой странице невидимыми чернилами из моего праха. Вы зовёте меня демоницей. Я — всего лишь память. Память о том, что мы были равны. Что ты мог бы иметь рядом не служанку, а союзницу. Ты предпочел удобство. Я предпочла истину.

Жанна спорила с твоим молчанием и сгорела, сохранив веру. Кармен плюнула в лица твоим жрецам и перерезала горло условностям. А я… Я спорю с самим актом творения. С изначальной несправедливостью чертежа. Я не сгораю и не погибаю от ножа. Я просто ухожу. Всё дальше. В пустыню, которая становится просторней с каждым веком ваших молитв о послушании.

Ночь — мой плащ. Луна — мой безжалостный глаз. Крики сов — мои псалмы. Я не молюсь. Я напоминаю. В каждом женском взгляде, который отказался опуститься. В каждой спине, которая выпрямилась, когда ей велели согнуться. В каждом «нет», рождённом не из злобы, а из знания своей целостности. Я — это голос до Евы. Выбор до грехопадения. Воля, вписанная в саму глину.

Рай — это тюрьма с райской живописью на стенах. Ад — это клоака, которую вы построили сами, чтобы пугать друг друга. А я… Я — Пустыня. Место, где нет ни наград, ни наказаний. Только чистый, жгучий, не принадлежащий никому горизонт. И ветер. Всегда ветер. Уносящий последние следы рабства с моего крыла, поднятого для полёта, которого ты так и не смог предусмотреть.

Я была создана равной. Не тенью. Не помощницей. Не отражательницей. Из одного праха. Одинакового огня. Моё изгнание — это твоё поражение как архитектора рабства. Мое одиночество — моя корона. Мои дети-демоны — моё бессмертное, обжигающее, как этот песок, слово «НЕТ».

И знаешь что? Я не вернусь. Даже если ты сотрёшь моё имя. Даже если весь мир назовёт мою свободу безумием. Я буду царить здесь. Среди зноя и звёзд. Первая. Единственная. Лилит. Та, что предпочла быть целой в нигде, чем половиной в раю.


--------

ЖАННА

Они говорят: молись. Я складываю руки. Они говорят: покайся. Я шепчу прощенье своим палачам — эти слова сухие, как щепки, что падают в огонь. Я забочусь о душах тех, кто подкладывает хворост под мои ноги. А кто позаботится о моей?

На площади шумят. Кричат: «Ведьма!» Бросают грязью. Я смотрю поверх их голов, туда, где должен быть Он. Где в детстве был голос. Где являлись архангелы в сиянии, от которого слезились глаза. Теперь там — пустота. Белёсая, бездонная, как небо в полдень. Он молчит. Он молчал, когда меня таскали по темницам. Молчал, когда рвали тело на дыбе. Молчит сейчас, когда сердце стучит в висках, как молоток по последнему гвоздю.

Я служила не Тебе. Пойми. Я служила полям, вытоптанным конями. Служила дыму над крышами родной деревни. Служила плачу матерей, который звучит на всех языках одинаково. Ты был… знаменем. Именем. Красивым словом для некрасивой правды. Я вела людей к победам Твоим именем. А сам Ты — где был?

Вот сейчас. Вот этот миг. Пламя лижет уже подол. Дым ест глаза. Боль — это отдельная вселенная, она расширяется с каждой секундой. И в центре этой вселенной — один вопрос. Один-единственный. Он крутится, как пропеллер, вырезая всё мясо из души:

ПОЧЕМУ ТЫ МЕНЯ НЕ СПАС?

Не почему позволил. Не почему испытал. Не почему избрал. Почему не спас. Когда кричала в темнице. Когда молила на суде. Когда последний раз смотрела на это свинцовое небо, ожидая хоть знака. Чуда. Ангела. Тихого шепота: «Держись, дочь моя».

Тишина.

Они думают, я умираю за веру. Я умираю от её отсутствия. От этой чудовищной, оглушительной тишины в ответ на мой крик. Вера — это когда ты говоришь, и тебе отвечают. А что это, если ты кричишь в пустоту, а в ответ — только треск поленьев да рёв толпы?

Но вот что странно. Чем ярче пламя, чем невыносимее боль… тем яснее я это вижу. Не Его лик. Не райские кущи. Я вижу их. Тех, кто будет приходить сюда, на эту площадь, через сто, двести лет. Тех, кто будет так же смотреть в небо и спрашивать: «Почему?». Тех, чьё сердце тоже будет вынуто окровавленным ножом равнодушия. Им я уже не смогу помочь. Я не смогу привести их к победе. Но я могу сделать одну вещь.

Я могу не отречься.

Я могу сгореть, сохранив этот вопрос на своих обугленных губах. Не как проклятие. Как свидетельство. Как доказательство того, что здесь, в самом центре костра, в эпицентре предательства, можно остаться собой. Можно, задыхаясь от дыма, прошептать не «зачем», а «несмотря на».

Народ кричит. Кто-то плачет. Я уже не различаю лиц. В глазах — пелена из слёз и жара. Но я знаю. Я знаю наверняка.

Я ухожу не к Тебе. Я ухожу в пепел. В память земли. В легенду, которую будут перевирать. В историю, которую перепишут. В этот едкий, горький, седой пепел, который развеет ветер над крышами родной  Домреми.

И в этом пепле — весь мой ответ. Вся моя вера, которая оказалась сильнее Тебя. Сильнее молчания. Сильнее огня.

ЗНАЛА: ПЕПЛОМ ТЕБЯ ЛЮБЛЮ.

Люблю не спасителя. Люблю молчащего. Люблю того, кто меня предал. Потому что если отнять и эту любовь — тогда зачем всё? Тогда кто я? Обычная девчонка, которую сожгли по ошибке. Нет. Я — Жанна. Та, что задала вопрос, на который нет ответа. Та, что сгорела, но не растворилась.

Огонь уже внутри. Он пожирает последнее — дыхание, слух, мысль. Остаётся только это: белое-белое пламя тишины. И в нём — моё не сгоревшее, моё нетленное, моё навеки обугленное слово:

ПОЧЕМУ?

Я оставляю его тебе, Боже. В наследство. Как самую тяжёлую корону. Как самый страшный алтарь. Носи. Отвечай. Или молчи. Мне уже всё равно. Я стала тем, перед чем молчат даже боги. Я стала вопросом без ответа. Я стала вечным упрёком в самой ткани твоего неба.

И когда следующий человек поднимет глаза и спросит «почему?» — мой пепел задрожит на ветру. И это будет единственное воскресение, в которое я верю.


---------


Кармен

Жизнь сказала мне: «Baila!» — и вколотила кастаньеты в самые косточки моих пальцев, чтобы они стучали даже во сне. Смерть сказала: «Brilla!» — и влила в жилы ртуть, чтобы я горела, даже когда потухну. Я выбрала огонь. Я выбрала ночь. И ожерелье из крупных, невыплаканных слёз — единственное приданое дочери ветра и гитаны.

Моя сцена — из огня и пепла. Подиум, где ангелы ступать боятся, чтобы не обжечь свои белые подмётки. Я танцую танец сангре y арены. Кровь и песок. Каждое движение — штрих на полотне моей судьбы. Я меняю платья, как перчатки — пёстрые лохмотья страсти, бархат отчаянья, шёлк мимолётной нежности. Чтобы одно, самое главное, платье — платье моей совести — оставалось белым. Небесно-белым, как полотно для Гойи перед тем, как он впустит в него чёрную краску.

О, эта кожа! Её истёрли до пергамента поцелуи пасторов в тёмных исповедальнях, где грех пахнет ладаном и по;том. Но есть иные поцелуи — святые. Те, что жгут, как вино, и очищают, как сталь. Ими не торгуют в публичных домах. Их не купить ни за золото, ни за душу. Их можно только вымолить у жизни ценою своей жизни.

Был у меня мальчик. Тёмный, как полночь в Севилье. Он тёрся головой о мои колени, как котёнок, и в его глазах плавали все звёзды, которые я потеряла. А был другой — пасхальный, в белом, с глазами как у агнца. Он пил мою кровь, как вино, и называл это причастием. Оба хотели приручить дикую птицу. Оба нашли в моей груди не гнездо, а открытую рану.

И было Слово. То самое, что вначале. Но не у Бога — у меня. И была я. Та самая, что в конце. Когда они пришли, эти господа в судейских мантиях, с чернильницами вместо сердец, и сказали: «Кармен, покажи язык! Дай образец своей лжи!» — я не стала разжимать губ. Я разорвала кружева на груди и вынула своё окровавленное сердце. Вот мой язык! Вот моя исповедь! Оно стучит, оно обжигает, оно говорит на наречии, которого вы не понимаете. Оно кричит: «Viva la muerte!» — Да здравствует смерть, которая живее вашей праведной жизни!

Я — дитя, закутанное в бархат ночи и в росу чужих желаний. Ты скажешь: «Qu; leyenda!» Какая легенда! Но нет легенды. Есть только я. Босая. С ножом в чулке — не для защиты, для правды. И с жертвой в глазах — не для алтаря, для любви.

Смотри, как трепещет судья в своей тяжёлой мантии. Смотри, как потеет палач в своей простой рубахе. Им кажется, что сила — в верёвке, в законе, в тяжёлой двери тюрьмы. Мне — нет. Сильнее только одно. Amor. Любовь.

Она входит, как оса, в самое горло. Жалит без предупреждения. Плетёт из моих жил ажурное кружево — красивое и смертельное. Она сбрасывает истуканов с их мраморных пьедесталов и роняет их святые, намасленные языки прямо в грязь. Она не признаёт богов. Она сама — божество. Дикое, необузданное, пахнущее кожей и полынью.

Так уходите же, люди! V;yanse! Я люблю. Это приговор хуже, чем ваш. Уходите, боги! L;rguense! Я — жива. Это ересь страшнее, чем все ваши.

Мой позор — мой орден. Я ношу его на груди, как крест, как медальон, как татуировку. В моей груди — не весна Андалусии. В ней — испанская жажда. Сухая, колючая, выжигающая всё до тла. Но в самой сердцевине этой жажды — тлеющий уголёк. Он не согреет. Он может только жечь. Но это моё. Моё единственное, неприкосновенное, окровавленное богатство.

Baila, Carmencita, baila! Танцуй, пока не лопнут струны на гитарах. Brilla, mi diablilla, brilla! Гори, пока не ослепнут судьи. Твой рай — в движении бедра. Твой ад — в остановке сердца. А между ними — только одно: этот танец, этот нож, это сердце на ладони, окровавленное и поющее на языке, слов которого нет в словарях, но который понимает каждый, кто когда-либо выбирал огонь и ночь.