Поймать мечту

I

Семен Семенович — простой работяга, затерявшийся в городе, о котором никто толком не знал. Путешественники проносились по трассе, даже не замечая съезда — узенькой, как шрам, дорожки, ведущей в эту глухомань. А может, и замечали, но ни на секунду не желали сворачивать: от этого места веяло такой же безысходной скукой, как от серого неба в ноябре.

Семен был мал ростом, ниже среднего. Перед коллегами он казался карликом, а перед директором и вовсе превращался в нечто букашечное: приветствуя начальство, он сгибался не в почтительном, а скорее — испуганном поклоне, в три погибели, становясь ниже своего и без того скромного роста. Спина его была крива, плечи, будто не выдержав груза невидимых забот, съехали вперед, почти касаясь тупого подбородка. Тело напоминало перезрелую грушу, а тонкие руки и ноги казались воткнутыми в нее спичками. Волосы, всегда тщательно прилизанные дешевым бриолином, лежали мертвым, глянцевым пятном, словно не растительность, а светлая краска, небрежно пролитая на лысеющий череп. Лет ему было не так много, но усталое, обвисшее лицо и потухшие, вялые глаза выдавали возраст души — гораздо старше паспортного.

Все свое время, всю свою жизнь Семен тратил на непрекращающуюся двухсменную работу. Она подарила ему внеочередную грыжу на и так искривленной спине; навсегда отбила охоту (да и возможность) искать женское общество; и украла у него даже его самого — не осталось времени на мысли, на тишину, на простую человеческую лень. Выходные были лишь продолжением конвейера, но в домашних декорациях: за кухонным столом, наедине с кипами документов, вечно протекающей шариковой ручкой и печатью, оставлявшей на бумаге все более бледный, угасающий оттиск.

А когда-то он занимал важную должность — был заместителем директора солидной конторы по производству дорогих графитовых карандашей. «Неломающиеся и вечно острые!» — гласила реклама, красивейшая, как и все в этом мире, ложь. Но грянули «серьезные времена» — закрылись компании, взлетели цены, — и Семен рухнул вниз по карьерной лестнице, прямо на обочину, в безымянную толпу офисного планктона. Теперь его удел был переписывать бесконечные, одинаковые бумаги и ставить на них тот самый угасающий штемпель.

Отношения с товарищами по несчастью были паршивыми, до самого корня. Здесь царил закон тихой крысиной войны: не помочь, а подсидеть; не пожалеть, а злорадствовать, что директор орет не на тебя; всегда быть наготове, чтобы занять место еще тепленького, но уже споткнувшегося коллеги.

И вот как-то раз на Семена свалилась неподъемная работенка — переписать пятьсот листов к утру. Никто и не подумал предложить помощь — да он и не ждал, прекрасно зная цену этому показному товариществу. Так и застрял он в своем клетчатом станке, обреченный на монотонную каторгу до глубокой ночи. Он и провозился бы до утра, да вот только охраннику, Василь Иванычу, надоело ждать, когда никчемный клерк закончит свои никчемные дела. Не сказав ни слова, старик наглухо закрыл все двери, щелкнул тяжелыми замками и отправился домой — к теплой батарее, под мягкое одеяло, в комнату, наполненную уютным, обывательским теплом, недоступным для Семена Семеновича.

А в офисе осталась лишь синеватая тьма за окнами, да тиканье часов, да одинокий свет лампы над столом, под которым сидела согбенная тень, похожая на большую, забытую кем-то грушу.


II

Друзья и скудеющие с годами родственники периодически предлагали ему сменить работу. Но варианты эти были убоги: либо где-то на задворках карьерной лестницы, в еще более липком и унизительном болотце, либо с зарплатой, на которую не прожить даже его, аскета. Семен Семенович, вечный житель города N, так и остался на своем месте — на той же должности, с тем же окладом, в том же потрескавшемся от времени кресле, в том же пахнущем пылью и тоской кабинете. Он уже и не надеялся на перемены; надежда — это роскошь, как заграничный шоколад, а он давно привык к вкусу черствого хлеба.

Утро нового дня не было к нему добрее, чем все предыдущие — а куда уж добрее-то? Шумные соседи сверху снова затеяли свою ежеутреннюю возню, будто перекатывали по полу чугунные ядра. Но главными виновниками его измотанности были даже не они, а те самые омерзительные сны. Они являлись регулярно, как назойливые коллекторы, требуя выплатить по векселям несовершенных поступков и подавленных эмоций, безжалостно портя и без того испорченное пробуждение.

Каждый день Семена был похож на предыдущий не просто как две капли воды — они были идентичны по атомарному составу. Новый день не стал исключением. Он двигался, как запрограммированный автомат: те же жесты, тот же маршрут, те же интонации. Механизм будет тикать, пока не сядет батарейка или пока сверху не спустят новую программу. И он знал — если это случится, он будет так же покорно выполнять новый набор команд, возможно, еще более бессмысленных.

Поначалу однообразие душило его, вызывая тихую панику. Все раздражало: скрип пера, шуршание бумаги, собственное дыхание. От этого внутреннего зуда руки дрожали, и он делал ошибки, едва не стоившие ему места. Но со временем он привык. Не смирился, а именно привык, как привыкают к хронической боли или к запаху плесени в подвале. Лишь одна старая подруга оставалась с ним, глубоко внутри, — раздражительность, острая и едкая. Он тщательно консервировал ее в себе, зная, что один неверный вздох, один всплеск может привести к катастрофе — к краху его шаткого, но единственно возможного мира.


III

И вот, за долгие годы службы, ему впервые дали отпуск. Целую неделю. На лице его дрогнуло что-то, похожее на радость, но настолько бледное и мимолетное, что даже не отбрасывало тени. Он вышел из кабинета, собрал свои жалкие пожитки и очутился на улице, ощутив непривычную, почти пугающую пустоту — неделю свободы от каторги под названием «работа». Но мозг его, заточенный под экономию ресурсов, тут же произвел расчет: настоящих дней отдыха — три. Остальные четыре уйдут на подготовку, на смирение, на мысленное вползание обратно в ярмо. Ну, и ладно. Трех дней хватит существу, отученному отдыхать.

Первый и второй дни он посвятил ритуальному лежанию на продавленном диване, почесыванию живота и созерцанию маленького мерцающего ящика. Из него лился непрерывный поток — сериалы с примитивными страстями, идиотские шоу, навязчивая реклама и новости, сообщавшие о чужом, непостижимом мире. Делать ему было решительно нечего, и в этом была своя мука. Вся его деятельность свелась к одной-единственной функции — работе. Без нее он был как отключенный от сети прибор. Дни пролетели мгновенно, даже моргнуть не успел.

На третий день, блуждая без цели, его занесло на колоритный базарчик, где торговали «братья наши» — узбеки. Воздух здесь был густой, как бульон, сотканный из десятков голосов. Они накладывались друг на друга, переплетались в нечленораздельный, но энергичный гул, где нельзя было уловить ни начала, ни конца фразы. Смысл дошел до него не через слова, а через глаза. Он обвел взглядом прилавки, и его сознание потонуло в хаотическом натюрморте: тушки кроликов соседствовали со связками восковых свечей; подозрительное мясо — с пучками сухих трав; чайный лист и махорка — с какими-то кореньями. Запахи вступали в странные, дисгармоничные браки: аромат пряностей оборачивался едким дымком, сладковатый дух воска смешивался с затхлостью старого хлеба, который, казалось, пытались продать здесь со времен основания города. Это был мир хаоса, жизни, грубой и пестрой, от которой у Семена, привыкшего к стерильному порядку бумаг, закружилась голова. Он стоял, вдыхая этот винегрет бытия, чувствуя себя чужим не только здесь, но и, впервые с ужасающей ясностью, — повсюду.

Позабыв о хаосе базара, Семен увидел то, что приковало его взгляд намертво: огромный открытый киоск с настежь распахнутыми ставнями. И там, в полумраке глубины, из самого косяка двери, выглядывал Он. Невообразимой красоты ловец снов, висящий на прочной, как сухожилие, нитке, привязанной к балке потолка — балке, которая даже издалека видимо прогнулась за долгие годы под тяжестью здешних ливней и, наверное, тяжелых мыслей. Семен не мог моргнуть. Такого он не видел за всю свою жизнь — жизнь, измеренную листами бумаги и шагами от дома до конторы. Что-то потянуло его туда, тупая внутренняя тяга, сильнее разума. Не оглядываясь и не думая, он, как лунатик, зашагал прямо к прилавку.

Переступив высокий, стертый ногами порог, он пожаловал внутрь. И замер. Все стены и потолок этой крошечной лавчонки были завешаны этими диковинными творениями: паутины из ниток, перьев, бисера. Но лишь одна драгоценность навсегда впилась в его сетчатку. Любовь с первого взгляда одушевленного существа к неодушевленному предмету — да какая там неодушевленному! Этот предмет дышал магией. Семен продолжал смотреть, завороженный, и даже не заметил старушку, сидевшую у входа, у той самой двери, через которую он прошел.

Он понял, что не один, лишь когда учуял за спиной резкий, стерильный запах хозяйственного мыла. «Ну че, брать-то будем или продолжите как столб торчать?» — проскрипел строгий, пронзительный, как игла, голос. Старуха, вся — комок морщин и недовольства, сидела на шатающемся табурете. Ножки у того были разной длины, одна вовсе надломлена. «Наши делали», — мелькнула у Семена автоматическая, офисная мысль, глядя краем глаза на это убогое сиденье. «Бабуль, а это почем?» — выпалил он, тыча пальцем в объект своего желания, решив перейти к сути. Бабка назвала цену. Семен обомлел. Для кого-то — копейки, для него — сумма полугодовой экономии на всем, космос, недостижимая орбита. И тогда, движимый отчаянием, он задал наглый, заранее обреченный вопрос: «Не окажете милость… бедному человеку? Продадите полегче?»

Ее и без того хмурое лицо съежилось еще сильнее, превратившись в подобию сушеной груши. Она стала удивительно похожа на его дальнего родственника — Кузьму, эмигранта из Казахстана, таким же желчным и острым. «А вы кем будете-то, шоб я вам цены ломала?!» — взвизгнула она, поднимаясь и хватаясь за свои широкие, как весь киоск, бока. Он не успел и рта раскрыть, как на него обрушился поток сокрушительной брани. Обида нахлынула горячей волной. Ну вот, настроение испортили окончательно, а скоро его и вовсе все часы будут портить!

Он выплеснулся на улицу, но в памяти, как на фотопластинке, навсегда отпечатался образ того ловца снов. Он был огромен и сложен, как модель неизвестной галактики: несколько концентрических колец из ивового прута, обмотанных нитями цвета ляпис-лазури, темного янтаря и оксидированного серебра. Узоры, плетенные с нечеловеческой точностью, напоминали то ли мандалы, то ли звездные карты. Каждое кольцо было уникально в размере и рисунке, и все вместе они создавали гипнотическую глубину, в которую хотелось провалиться. Этот предмет ловил не сны, а взгляды, заставляя прохожих спотыкаться и замедлять шаг. Именно это он и поймал — Семена Семеновича. И в его жалкой, предсказуемой жизни, впервые за долгие годы, возникла путеводная звезда, пусть и висящая на гнилой балке в вонючем киоске. Цель: заполучить величайший ловец снов.


IV

Новая цель, как и пожизненная каторга, меняет человека в глазах окружающих. Нечто подобное произошло и с Семеном, когда на следующий день он вошел в офис не своей привычной шаркающей походкой придавленного червя, а решительными, пусть и неуклюжими шагами. Он молча сел и с неестественным рвением вгрызся в бумаги. Тусклый потухший взгляд, который коллеги видели годами, сменился странным, лихорадочным блеском. Кто-то решил, что его подменили. Кто-то шептался, что он «докатился» и «повредился умом». «Пусть думают что хотят!» — отрезал мысленный голос в его голове. Он научился игнорировать их — теперь у него был щит и мечта. Он отсекал всё, оставляя лишь сухой расчет: сколько нужно отложить с каждой жалкой зарплаты, чтобы наконец, наконец прикоснуться к тому, что казалось ему залогом иного, прекрасного существования.

Цель, как кислота, начала разъедать старую оболочку Семена, проявляя изменения в его характере и даже во внешности. Мечта — штука практичная: она заставляет человека перестраивать свою жизнь под себя, выжимая из него все соки ради призрака. Да, раньше наш работник тратил на службу ровно столько сил, сколько требовалось, чтобы не уволили — справлялся с задачей, «как два пальца об асфальт». Теперь же он набрасывался на бумаги с хищной, непривычной жадностью. Он не просто делал основное, он выискивал дополнительные поручения, хватал их и управлялся с ними с пугающей скоростью и безупречной аккуратностью. Со стороны могло показаться, что он торопится и вот-вот наделает ошибок. Но нет — его работа была чиста, как счета авантюриста. Идеально. Это был новый, отточенный механизм, запущенный одной-единственной мыслью.

Последующие дни не тянулись унылой чередой. Они пролетали, словно не по двадцать четыре часа, а по секунде каждый. Целеустремленный (а точнее — одержимый) человек даже не представлял, что время может быть таким податливым. Он перестал думать о коллегах, о друзьях, о самой работе как о бремени. Вся его психическая энергия, все соки уходили в одно русло — в предвкушение завтрашнего дня, который приближал его к цели. Жизнь шла на автопилоте, а настоящий Симеон наслаждался иллюзией собственной воли, даже не замечая, что стал рабом куда более изощренным.

Прошел месяц. Ему выдали стандартную, копеечную зарплату. Мозг мгновенно произвел расчет: нужно еще как минимум две таких. Не вопрос! Три последовавших месяца не были похожи друг на друга — они были его точными клонами, как отражения в двух противоположных зеркалах, уходящие в пустую бесконечность.

Да, душераздирающие сны все еще навещали его по ночам, как старые, надоедливые кредиторы. Но теперь среди этой черноты стали, очень редко, проскальзывать иные видения. Вещие сны. В них он не просто видел ловец снов — он пребывал внутри него. Перья колыхались как живые, нити светились изнутри холодным, космическим светом, а узоры начинали вращаться, увлекая его в совершенную, геометрическую гармонию. Он просыпался с ощущением, что держал желанную вещь в руках, и несколько секунд не мог понять, где явь, а где сон.

И вот, в конце третьего месяца, после получения все той же убогой зарплаты, случилось невероятное. Жена директора, дама сонная и капризная, вдруг озаботилась моральным климатом и решила наградить отпусками «отличившихся сотрудников». Изучив отчеты (а отчеты Семена были теперь безупречны), она спросила у мужа: «Как думаешь, этому Семенычу дать? Трудится-то он теперь как вол!» Директор, мрачно хрустевший персиком, сразу начал отговаривать: «Да он только недавно отдыхал! Незачем баловать планктон». Но слава Богу, жена, не послушавшись своего наглого и неуважаемого супруга (все в одном флаконе), вычеркнула его возражения одним махом. «Судьба повернулась ко мне лицом!» — мысленно взревел Семен, чувствуя, как внутри у него что-то расправляет крылья. Остался последний шаг — купить ловец снов.

Те, кто тоже получил отпуск, были возмущены, что Семен — «этакая серая мышь» — удостоился такой же чести. А те, кого обошли, ненавидели уже всех разом, сливая в общий котел злобы и Семена, и везунчиков, и всю эту контору.


V

Окончив последнюю перед отпуском смену, Семен собрал свои жалкие пожитки со стола — три ручки, блокнот, кружку с отколотой ручкой — и сложил их в маленький, потертый чемоданчик из дерматина, имитирующего кожу неведомого зверя. Он направился к выходу, не прощаясь ни с кем, прекрасно зная, что в ответ не услышит даже формального «счастливо». Но на сей раз его путь прервало нечто. У выхода, на своем посту, сидела та самая крупная, всегда молчаливая женщина-охранник. И в тот миг, когда он проходил мимо, она, как всегда, молча кивнула ему. Раньше он этого просто не замечал, его взгляд скользил по ней, как по предмету мебели. Но сегодня, случайно, он этот кивок увидел. И с удивлением осознал, что до сего дня не был уверен, реальна ли эта женщина вообще, или же это просто часть офисного пейзажа, вроде горшка с засохшим фикусом. Этот бессловесный кивок, этот крошечный акт признания его существования, стал первой нитью, связывающей его с миром за пределами его навязчивой идеи. Но связала она слабо — он уже был в дверях, на пороге своей миссии.

Покинув стены конторы, Семен замер у крыльца, сделал неестественно глубокий вдох и потянулся, выпрямляя скрюченную годами спину. Что-то хрустнуло и щелкнуло в позвоночнике, на миг отпустив привычную боль. Он расправил плечи — или ему лишь показалось, что расправил, — и длинными, неуклюжими шагами двинулся через дорогу, сворачивая в знакомые, ведущие к дому переулки.

В своем гнездышке он не остался и минуты. Бросил фальшивый чемоданчик в угол, машинально поставил единственную кружку на стол и, не снимая промокшего пальто, ринулся обратно — на тот самый рынок. Солнце, тонущее в мареве городской грязи, уже касалось горизонта. «Надо поторапливаться!» — прошипел он себе под нос, удлиняя и без того нелепые шаги. И будто в ответ на его спешку небеса разверзлись. Начался не дождь, а какой-то потоп — омерзительный, шумный, хлестающий по щекам ледяными струями. «Чертов дождь!» — выругался он, но уже без прежнего раздражения, а с каким-то азартным вызовом. Весь мир заполнил грохот огромных капель, барабанивших по железу и асфальту. Стало сыро, пронзительно холодно, но внутри горел огонь. «Матушка-природа приветствует!» — крикнул он в лицо стихии, поскальзываясь на раскисшей земле. Темнота сгущалась мгновенно — то ли ночь, то ли чудовищные тучи окончательно проглотили солнце. «Сёма, торопись!» — бился в такт его шагам внутренний голос, заглушая вой ветра.

И вот, в просвете между потоками воды, словно мираж, возник силуэт базара. И — о, чудо! — щель того самого киоска все еще светилась тусклым желтым пятном. Старуха не закрылась. Перескочив через порог, уже ставший ручьем, он влетел внутрь и тут же наткнулся на ее взгляд. Она стояла у окна, вглядываясь в кромешную тьму, и ее старческие глаза поймали его, как в силок. Семен вежливо, сдавленно крякнул — это должно было быть «здравствуйте». Не говоря ни слова, он вытащил из внутреннего кармана тряпичный кошелек, развязал заскорузлыми пальцами и бережно, с торжественной медлительностью, протянул ей пачку потных, мятых купюр — плод трех месяцев аскетичного существования. Она ухмыльнулась беззубым ртом, взяла деньги, долго и тщательно пересчитывала под светом единственной лампочки. Потом подняла на него взгляд и спросила одно-единственное слово: «Тот?». «Кажется, она знает. Она помнит», — мелькнуло у него в голове. «Тот!» — выдохнул он с такой силой, будто от этого слова зависела вся его жизнь.

Спрятав деньги куда-то в недра своей многослойной одежды, старуха сделала несколько шаркающих шагов к шатающейся тумбочке, выдвинула скрипящий ящик и извлекла оттуда… Его. Она делала это медленно, почти ритуально, держа ловец снов обеими руками, как святыню. Потом повернулась и протянула его Семену. И в тот миг в его потухших глазах вспыхнул настоящий, дикий огонь, а на лице расползлась широкая, непривычная, почти болезненная улыбка. «Вот мы и встретились, любовь моя! Наконец-то!» — закричало внутри него всё. Он протянул руки, трепещущие, как у алтаря, и принял драгоценную ношу. Она была невесомой и в то же время невероятно весомой, вмещавшей в себя все его томление. «Давайте-ка я сложу его в коробочку, милок, а то погода…» — засуетилась вдруг старуха, и в ее голосе впервые послышались нотки не торговой расчетливости, а какой-то странной, суровой заботы. Он, не выпуская предмет из рук, позволил ей упаковать сокровище в пыльную, но на его взгляд роскошную картонную коробку, перевязанную бечевкой. Коробка оказалась на удивление тяжелой.

И тогда, когда он был уже готов ринуться обратно в адский ливень, старуха спросила неожиданное: «Милок, ты ведь не собираешься в такую погоду домой идти? Одумайся!» Он растерянно пожал плечами: «Другого выбора-то нет…». «Как это нет? — перебила она. — Почему же? Побудь тут, коли до дома далеко. А у меня и чай есть, согреешься!». Не дожидаясь ответа, она засеменила в темный дальний угол и вынырнула оттуда с закопченным чайником и двумя стеклянными стаканчиками в подстаканниках, будто все это ждало своего часа.

Семен, осторожно поставив коробку на тот самый кривой стул у двери, подошел и помог ей налить чай. Пар щекотал ноздри. Он сел у окна, на то самое место, где только что стояла она, и вдруг его взгляд, блуждавший по знакомому хаосу лавки, выхватил из полумрака деталь, ранее скрытую грудой товаров: узкую, почти монашескую кровать, приткнувшуюся у дальней стены. Он никогда не видел ее отсюда, с этой стороны прилавка. Мир неожиданно перевернулся, открыв новую, частную, человеческую грань. Семен неестественно замер, прижав горячий стакан к губам. Пар обжигал, но он не отдергивался. И тогда, движимый внезапным, несвойственным ему любопытством, спросил то, что сам счел бестактным: «Вы здесь… живете?»

Молчание повисло гуще пара. Оно длилось так долго, что он уже пожалел о вопросе. Но тишину пронзил ее голос, хриплый, как скрип несмазанной двери: «Это долгая и ужасная история…» Она сделала глоток чая, даже не глядя на него, и продолжила, будто давно ждала, кому бы это выговорить, неважно — заинтересован слушатель или нет. «Сын мой, негодяй последний, после того как муж мой кости сложил, взял да и продал квартиру нашу. Своей семье, значит, все обставил, а мне — поживи, мол, как знаешь. Вот и живу тут. И работаю тут». «Жестоко с ней судьба игралась», — промелькнуло у него в голове, пока он слушал ее ровное, без жалости к себе, повествование, прерываемое лишь вздохами да сопением от горячего чая.

Разговор затянулся на добрых два часа. И что удивительнее всего — Семен не чувствовал ни капли того привычного, томительного раздражения, желания сбежать, пропустить слова мимо ушей. Нет. Впервые за многие годы в нем проснулось нечто иное — желание слушать. Не просто выслушать, а услышать. И, может быть, даже как-то, мысленно, помочь, дать совет — что-то теплое и человеческое выплеснулось из его закостеневшей души.

Когда беседа сама собой иссякла, за окном стояла уже непроглядная, густая тьма — будто мир за стеклом растворился в черной туши. Хозяйка и нежданный гость молча начали готовиться ко сну. Он указала ему на свободный угол, заваленный тюками с товаром. Сама сгребла оттуда несколько свертков, постелила на пол старый, выцветший половик и набросала сверху охапку каких-то лоскутьев и подушек — чтоб мягче и теплее; отопления в лавке не было вовсе. Затем так же методично принялась устраивать свою кровать.

Устроившись в импровизированном ложе, Семен, уже накрываемый дремотою, спросил вдруг, слегка зевнув: «А как вас по имени-то?». Она обернулась, и в тусклом свете лампочки он увидел ее глаза — не хитрые и колючие, как днем, а спокойные и усталые, но удивительно ясные для такого возраста. «Юлия Николаевна», — произнесла она разборчиво, по слогам, будто представлялась важной особе. «Красиво…» — успел выдохнуть Семен, прежде чем сон накрыл его с головой, и он тут же, к собственному изумлению, тихо захрапел.

Ночь длилась мучительно долго, но не от кошмаров. Он просыпался несколько раз: то от скрипа дерева, то от уличного шума, то просто так — от непривычной тишины и твердости пола под боком. Но сны… Сны были иными. Это не были те душераздирающие видения, что терзали его годами. Это было иное пространство — светлое, тихое, наполненное не образами, а ощущениями: тепла, покоя, медленного парения. Ловец снов работал. Не как механизм, а как дар, как милость неведомой богини, подарившей ему вместо ужаса — тишину, а вместо истощения — странную, новую энергию. Он просыпался от этих снов не разбитым, а ошарашенным, будто его насильно выдернули из райского сада. И в этом было новое, незнакомое чувство.

Проснулись они на рассвете, за час до открытия рынка. Быстро, молча, словно соучастники, свернули постели — будто их и не было. Разошлись без лишних слов: она — к прилавку, он, бережно прижимая картонную коробку к груди, — в сторону дома. Не забыл попрощаться, кивнув: «Спасибо вам, Юлия Николаевна. Хорошего дня». Выйдя на улицу, в сырой, промозглый рассвет, Симеон глубоко вдохнул. И ощутил странную легкость — будто сбросил с плеч невидимый мешок с картошкой, который таскал годами. Тело, хоть и затекшее, не ныло с привычной злобной болью.


VI

В своей квартире-гнезде он действовал с непривычной четкостью: скинул промокшее пальто, аккуратно поставил ботинки, повесил шляпу на кривой гвоздь. Затем, держа коробку уже не дрожащими, а твердыми, уверенными руками, прошел в гостиную. Медленно, почти благоговейно, поставил ее на разодранный диван. Приоткрыл крышку, заглянул внутрь — сверкнули нити, темные перья колыхнулись от сквозняка. И закрыл. Не сейчас. Этому нужно особое место. Цель, достигнутая, тут же родила новую: правильно, достойно разместить сокровище.

Он направился в кладовку, в царство пыли и забвения. Среди полупустых банок и свертков на одной из полок нашел то, что искал: пластиковый стаканчик, доверху наполненный тупыми, ржавыми гвоздями. Рядом лежал старый молоток с облезлой, липкой от времени рукоятью. Он взял оба предмета. Инструменты для того, чтобы наконец прибить свою мечту к реальности этого жалкого мира.

Вернувшись с инструментами, он положил их на стол, освободив руки для главного. Его взгляд упал на небольшую табуретку, ту самую, что всегда стояла в углу. Он придвинул ее впритык к стене, к тому самому месту, которое мысленно наметил еще вчера. Взяв первый ржавый гвоздь и тяжелый, неудобный молоток с липкой ручкой, Семен взгромоздился на сиденье. Табуретка жалобно скрипнула под ним. Он пытался устоять, одновременно прицеливаясь молотком по кончику гвоздя, прижатого к стене дрожащими пальцами. Первый удар — промазал, оставив на обоях жалкую вмятину. Второй — угодил себе по большому пальцу. Третьим — согнул гвоздь пополам. Проклиная все на свете, он вставил второй. История повторилась: удар мимо, удар мимо, удар — и гвоздь, сломавшись, отлетел в темный угол. Так продолжалось еще несколько раз, пока в стаканчике не осталась жалкая горстка. Казалось, сама реальность сопротивляется, не желая принимать в себя его мечту. Взяв последние два гвоздя, он вновь взобрался на шаткий трон, мысленно молясь уже неведомым силам, и собрал все остатки концентрации. Удар мимо. Удар мимо. И третий — глухой, уверенный стук! Гвоздь вошел в стену ровно и глубоко, не погнувшись. «Победа!» — прорвалось у него внутри, и это чувство было острее, чем любое карьерное достижение прошлого.

Убрав прочь стаканчик с обломками и отодвинув табуретку, он подошел к завершающему акту — интронизации. Достав ловец снов из коробки, он бережно взял его в руки, протянул перед собой и замер. Свет из окна упал на сложные узоры, и нити заиграли глубокими, таинственными оттенками. Каждая деталь, каждый узелок казались исполненными безмолвного смысла. Затем, медленными, размеренными шагами, словно совершая таинство, он вновь поднялся на табуретку, балансируя всем телом. Вытянул руки — перья колыхнулись от его дыхания — и нацепил драгоценный круг на торчащий из стены гвоздь. Задача выполнена. Он спустился на пол и отступил на шаг, выдохнув с облегчением, в котором смешались усталость и триумф. И тогда по его лицу расползлась широкая, детская, неудержимая улыбка, а все существо будто начало излучать тихое, внутреннее сияние.

Взглянув на карманные часы, он удивился: «Как время-то летит!». Решил перекусить. Холодильник встретил его привычным аскетичным содержимым: осколок колбасы, пакет молока и небольшая баночка с чем-то белым — то ли сметана, то ли забытый соус. На кухне он впервые за долгий день ощутил здоровый голод — не тошнотворную пустоту от усталости, а простое желание есть. Наскоро соорудив два бутерброда, он с аппетитом проглотил их, запивая остывшим, сладким чаем. После этой скромной трапезы тело потребовало своего, и Симеон рухнул на скрипящий диван. Делать больше было нечего. Всё было сделано.

И тогда, еще на грани яви, перед его закрытыми глазами начали рождаться картины. Не сны еще, а скорее цветные тени, плывущие в воздухе комнаты. Сегодняшняя дрема не была похожа ни на вчерашние благодатные видения у Юлии Николаевны, ни на старые кошмары. Она была ярче, глубже, словно краски мира наконец-то достигли его внутреннего экрана. И прежде чем он успел это осмыслить, его накрыла волна глубокого, беспробудного, целительного сна. Он не просыпался ни разу за ночь. Впервые за много-много лет.

А со следующего утра обыденная жизнь Семена Семеновича действительно перестала быть прежней. Ее не изменили чудеса — их не существовало. Ее изменила вера. Вера в волшебный предмет, висящий на кривом гвозде в его убогой квартире. Эта вера, хрупкая и иррациональная, как паутина, оказалась сильнее всей гнетущей реальности города N. Она уже подарила ему покойную ночь. Что она подарит ему дальше — было тайной, завешанной прекрасными перьями и таинственными узлами.

2021