Дети Косматой Звезды

Действие исторического романа «Дети Косматой Звезды» происходит в Китае времён Великой крестьянской войны (1629-1644 годы). Главный герой – Ли Цзычэн, личность неординарная и до сих пор до конца неоценённая историками и потомками.
Сын простого крестьянина, сумевший только силой своего недюжинного таланта создать огромную крестьянскую армию, смог не просто организовать сопротивление императорским войскам и дружинам князей - угнетателей простого народа, но и захватил Столицу Поднебесной – Пекин, свергнув существовавшую до него триста лет династию Цин.
Как ему это удалось и к каким последствиям для Китая привела эта победа, вы и узнаете из этой книги.


Вступление. От автора.

В далёком теперь 1606 году над бескрайними просторами Поднебесной – Китая – встала «Косматая Звезда», громадная комета отбрасывала кровавые отблески своего далёкого пламени на мирные долины Срединного Царства. В народе разное говорили про это тревожное знамение, но все прорицатели сходились в одном: «звезда-метла», «небесное помело» - дурное предзнаменование.
«Небо кометой, словно метлой, сметёт грязь!» - шушукались одни путники в придорожных тавернах.
«С лица земли, где неправедная династия утратила праведный путь», - вторили им другие.
И кто же сметёт с лица земли насквозь прогнившую династию Мин? Конечно, тот, кто родился в год Кометы – Косматой Звезды.
Случилось так, что их было двое: в семье простого крестьянина родился малыш Ли Цзычэн, а скромного торговца финиками порадовала первенцем жена, дав ему имя Чжан Сяньчжун.
Прошла всего четверть века, а имена этих двух юношей стали звучать грозным набатом для правящего императора, Великого Хуанди Поднебесной Чжу Юцзяня. Но этот роман посвящён в, первую очередь, Ли Цзычэну, сыну крестьянина, пусть и ненадолго, но ставшему Императором.
В романе рассказывается о том, как однажды в своих странствиях бродячий мудрец и философ Ло Янг встретил молодого воина, только что покинувшего дружину князя из Ганьсу и идущего в свою родную деревню. Воин представился Ли Цзычэном и, узнав в путнике знаменитого философа, пригласил присоединиться к нему.
Но вместо родной деревни Цзычэн находит только пепелище. В горе он клянётся отомстить убийцам своего племянника и друзей, и присоединяется в жажде мести к «конным бандитам» - одному из отрядов повстанцев, поднявшихся против угнетения и произвола чиновников Императора.
Это происходит в 1629 году, в провинции Шэньси, наиболее пострадавшей в то время от длительной засухи, вызвавшей голод. Стихийное бедствие привело к гибели тысяч бедных крестьян, тысячи семей бежали из Шэньси в поисках лучшей доли. Из оставшихся воины Императоры выбивали подати, нимало не считаясь с их бедственным состоянием.
Эта ситуация и привела к тому, что здесь, в Шэньси, вспыхнуло крупнейшее в Китае крестьянское восстание, с разной степенью интенсивности продолжавшееся с 1629 по 1644 год и приведшее, в конечном итоге, к свержению династии Мин, правившей в Поднебесной почти триста лет.
Цзычэн прошёл непростой путь, на котором были головокружительные успехи, грандиозные победы, которые чередовались с не менее сокрушительными поражениями. Несколько раз ему приходилось после кровопролитных битв скрываться в горных убежищах с горсткой соратников, чтобы впоследствии повести в сражения миллионные армии.
Масштабы той войны поражают. Достаточно сопоставить факты. Емельян Пугачёв в 1774 году привёл под Казань двадцать тысяч бойцов. Наполеон Бонапарт вторгся в Россию в 1812 году, имея за плечами полумиллионную армию.
А в походе на Пекин в 1644 году под рукой у Ли Цзычэна насчитывалось только шестьсот тысяч конников и почти столько же пехотинцев!
Для Поднебесной эта война стала потрясением, от которого она отходила впоследствии несколько десятилетий. Кроме того, на «драконий трон» взошла тогда династия маньчжуров – принц Доргонь представлял столь ненавистных простым китайцам чжурчжэней, «северных варваров», как их называли в Китае. И династия Цин пробыла на троне вплоть до 1912 года.
Приступая к написанию этого романа, автор думал раскрыть перед российским и европейским читателем период истории Китая, мало изучаемый нашими школьниками и студентами, но оттого не ставший менее интересным.
Достаточно представить, что в то время, когда разворачиваются события романа, молодой Д’Артаньян сражается с гвардейцами кардинала Ришелье, в России рождается царь Алексей Михайлович, отец будущего великого реформатора Петра Первого, в Англии король Карл I распускает Парламент, а Джованни Бранко запускает первую паровую мельницу, чтобы увидеть этот роман совершенно с другой точки зрения.
Ведь если про то, что потрясало Европу и добрую половину мира в тот период, мы знаем достаточно хорошо, то, согласитесь, вряд ли вот так, навскидку, кто-то вспомнит у нас имя Ли Цзычэна. Но автор надеется, что эта книга восполнит пробел в популярной истории человечества.
Интересно и то, как будет воспринят роман в Китае. Его жители – люди любознательные, читающие, гордящиеся своей историей и знающие её. Возможно, не во всём роман строго соответствует историческим фактам, но ведь это – художественное произведение, хотя автор и старался сохранить события максимально приближенными к их историческим аналогам.
Подавляющее большинство фактов, приведённых в романе – исторические. Автор в ходе работы над произведением пользовался не только популярными и открытыми источниками, но и такими академическими работами, как «Лики Срединного Царства» А. Бокщанина и О. Непомнина, «История Китая» (в 9-ти томах под редакцией О. Непомнина), а также такими известными произведениями китайской литературы, как «Дао Дэ Цзин: Книга о Пути и Добродетели», «Сунь-цзы: Искусство войны», «Речные заводи», трудами Конфуция, других светочей китайской философской мысли.
Особую благодарность автор хотел бы выразить Дмитрию Евгеньевичу Мартынову, доктору исторических наук, профессору кафедры алтаистики и китаеведения Института международных отношений Казанского (Приволжского) федерального университета за неоценимую консультативную помощь при написании этого романа.

Роман завершён, и поставлена последняя точка. В руки читателя автор передаёт в чём-то романтическое, в чём-то грустное, но несомненно поучительное повествование о жизни и делах замечательного героя Китая периода последних лет правления династии Мин – Ли Цзычэна, сына крестьянина, сумевшего стать Императором.

Пекин-Краснодар-Казань
Декабрь 2019 – апрель 2020 гг


Пролог

Закатное солнце ласкало последними лучами лесистые хребты гор Тайхуашань. Июньский день тихо скатывался на запад, с Востока наступала мягкая тьма скорой ночи.
Ночь в горах наступает быстро. Ещё не успеет солнечный свет угаснуть, как замолкают птицы, и даже листва деревьев словно бы замирает в тревожном ожидании. Ночь в горах — отнюдь не время безмятежного покоя, как не старались бы убаюкать случайного путника монотонные звуки гремящий воды близкого водопада.
В это время в свои права вступают злые духи и Хозяин здешних мест — тигр. И если с духами ещё можно как-то договориться, то громадный хищник не уступит свою добычу, будь то заплутавший путник или отбившаяся от стаи антилопа.

Он шёл по горной тропе, грациозный и неотразимый, как сама Смерть. Ему было всего пять лет от роду, самый расцвет сил и мощи. Под полосатой шкурой гигантскими шарами перекатывались комки мускулов, хвост толщиной со ствол небольшого бамбукового дерева истово хлестал по кустам, неосмотрительно разросшимся по сторонам его охотничьей тропы.
Тигр прогуливался, что с ним случалось нечасто. Он просто обходил свои владения с тем снисходительным величием, которое свойственно спокойной и сытой кошке какого-нибудь крестьянина, оприходовавшей миску козьего молочка, налитого доброй рукой хозяйского мальчишки, и теперь бредущей посмотреть, что там нового в этом несомненно обожающем её персону мире.
В отличие от кошки, тигр накануне ублажил свою утробу крестьянским буйволом, неосторожно приблизившимся к его владениям в поисках сочной травы. К своему несчастью, тупое животное оказалось не в том месте и не в то время: Хозяин гор был как раз не прочь пообедать. А дальше всё было делом привычным – быстрый бросок, хват за шейную артерию, несколько стремительных ударов могучих клыков обеспечили хищнику сытую жизнь по крайней мере на пару ближайших дней.
И теперь он гулял по летнему лесу, потирая лощёные бока и стволы молодых деревьев, оставляя на них в качестве меток своей территории клочья королевского меха.
Тигр был дома, и всё живое спешило убраться с пути громадной кошки, хотя на мелюзгу он не обращал внимания с высоты своего величия. Привычно чуткие уши ловили малейшие звуки близкой ночи. Вот отдалённо рыкнул кабан, подзывая своё семейство, пора укладываться на ночь, а эта мелюзга всё играется в ближайшей луже. А это перекликаются в листве готовящиеся ко сну тетерева, их много на току, но до них королю гор и лесов нет никакого дела. На ближайшем болоте лягушки завели свой ночной хор, стремясь переорать друг дружку. Всё это было привычным, но тонкий слух тигра отчего-то улавливал в этом знакомом фоне непривычный диссонанс, что-то незнакомое и оттого тревожное.
Тигр тихо рыкнул, отчего с ближайшей ветки сорвалась и рванула вглубь леса полусонная кукушка, шагнул с тропы в глубь чащи, туда, где в нескольких ли  шелестел прозрачными водами быстрый ручей. И чем дальше он углублялся в чащу, тем больше тревожил его обоняние малознакомый, но оттого не менее опасный запах. Где-то он уже ощущал это ни с чем не сравнимое послевкусие, кисловатое, замешанное сегодня на действительно знакомом аромате человеческой крови.
Тигр замер: человек рядом! Один, несомненно раненный. А этот запах — о, конечно же! — привкус смертельного металла, всегда сопровождающий эту редкую породу человеческого племени, наряжающую себя в кожаные одежды и всегда носящую при себе остро отточенные стальные когти.
Один такой человек пару лет назад оставил своим когтем шрам на левом боку тигра, когда тот имел по глупости молодости и приблизиться к костру нескольких путников, остановившихся на ночлег на горном перевале. Ему тогда удалось уйти, но несколько недель после пришлось зализывать рану в чаще на ближайшем плато.
Тигр замер, воспоминания притупили чувство опасности, и он пропустил момент, когда заметил его…

Человек умирал. Он лежал на боку на берегу ручья, зажимая ладонями рану на боку, почти невидимою под кожаной одеждой. Рядом, на мокром песке, лежал Стальной Коготь. Тигр замер, лапа зависла в воздухе, чтобы не потревожить сухой валежник. Глаза цвета императорского золота зафиксировали добычу. Но разум подсказывал, что этот кусок ему не по зубам, и дело тут не в полоске металла, предусмотрительно положенном человеком в пределах досягаемости, а в самом человеке. Веяло от него какой-то могучей силой и презрением к смерти. Тигр знал это чувство и где-то в глубине своего сознания сейчас признавал это раненое существо в чём-то даже равным себе, если не по силе, то уж по духу точно.

Воин оторвал глаза от завораживающего серебристого потока, уже начинавшего окрашиваться в кровавый цвет наступающей вечерней зари. Взгляд его встретился со взглядом могучего зверя, ступившего на противоположный берег ручейка и замершего как раз напротив его последнего бивуака. Несколько секунд человек и зверь пристально смотрели друг другу в глаза, затем тигр уважительно рыкнул и, сделав шаг в сторону, бесшумно растворился в сумрачной листве, словно его и не было.
Воин выдохнул с непонятным ему самому облегчением. Смерть отступила, хотя он знал, что совсем ненадолго. Он был опытным солдатом и прекрасно понимал, что раны, подобные той, что так мучала его последние дни, смертельны. Его часы сочтены, остаётся только вознести богам хвалу за то, что даруют ему последнее причастие в таком живописном месте. Месте, откуда он начал свой Путь и где его завершает.
Воин откинулся на спину и уставил свой мутнеющий взор в алые облака, плывущие по небу цвета сапфира… Алые, как та кровь, что он проливал все последние годы, кровь своя, своих друзей и врагов. Кровь, от которой не отмыться всей водой с водопадов Хукоу .
Разум уходил. Воин прикрыл глаза, стараясь вызвать прощальное видение чего-нибудь светлого, доброго, чего-то давно забытого, вроде тепла домашнего очага, вкуса маминых лепёшек или ласк любимой жены… Но не мог ничего этого воскресить в своей памяти, которая, напротив, вытягивала из какого-то липкого небытия картины битв, казней, вопли и плач жертв.
Воин мотнул головой, прогоняя наваждение, и постарался в последнем порыве запечатлеть видение струящейся сверкающей чистой горной воды, стремительным потоком струящейся мимо, как Река Времени. Но всполохи заката окрашивали и эту незамутнённую влагу в цвет человеческой крови. Воин вздохнул и снова смежил веки. И он пришёл… тот старый сон, из далёкого детства…
В нём всё было легко и светло: высокое небо, далёкие горы, мама в чистом и светлом одеянии, мозолистыми, уставшими от каждодневного труда руками, опускающая его в серебристые воды речного потока.
Он встаёт на тёплый песок, чуть скользкий от ила, и делает первый шаг к стремнине… Вода щекочет ноги, шелестит, закручивается вокруг него вёрткими вихрями, он оглядывается на маму, счастливо смеётся… Но смех замирает у него на губах: позади — мёртвая пустыня с пепелищем родной деревни на взгорье… Он смотрит под ноги и видит, как вода набухает багряным цветом, а с его руки в кожаном доспехе, сжимающей сверкающий клинок, стекает тяжёлая капля крови…
Воин поднимает голову, глубоко вздыхает… Ему положено встречать Смерть с открытым лицом, глаза в глаза. Так он делал все последние годы, но тогда она уходила с его тропы. Что ж, всё когда-то заканчивается.
В конце концов, он прожил достойную жизнь, был крестьянином, воином, полководцем и даже — о, Боги! — Императором, он любил и был любим, не щадил врагов и был верен друзьям.
Воин поднимает клинок над головой, вознеся его к небесам, и, закрыв глаза, погружается в багряные воды…

Тигр хмуро смотрел из кустов на противоположном берегу, как Человек дотянулся до своего Когтя, прижал его к груди, губы его шевельнулись в стремлении что-то произнести, но жизнь уже покидала истерзанное тело. Человек в последний раз открыл глаза, в которых отразилось стремительно темнеющее небо, глубоко вздохнул, вытянулся и умер…
Тигр мотнул лобастой головой, невольно отдавая дань храбрости неведомому существу, в свои последние минуте не молившему о пощаде, негромко рыкнул и скользнул в чащу.

А на берегу упокоился тот, кто последние десятилетия был надеждой и ужасом народа Поднебесной, а теперь уходил в свой последний Путь за Багровые Реки.



Часть первая. Воин

Глава первая. Возвращение в Шэньси
Год У-Чэнь, 4325 год по китайскому
летоисчислению, 1628 год
от Рождества Христова, зима

«Перед тем как мстить, вырой две могилы».
Конфуций

Чао Линь, больше известный среди своих братьев-разбойников как Шитоу  полностью оправдывал своё прозвище — был удивительно туп и непрошибаем. Иначе как ещё объяснить то, что будучи в дозоре, он умудрился пропустить по тропе к тайному лагерю старика-бродягу?
Немощный старец в наспех латанном-перелатанном платье появился на опушке поляны столь неожиданно, что даже сам Ливей Хе, вожак шайки и непоколебимый авторитет во всём, что касалось его нелёгкого промысла, так и замер с миской пареного риса в руке, глядя на то, как незнакомец, седые волосы которого, перехваченные на лбу тесёмкой из конского волоса, трепетали на утреннем ветру подобно крыльям речной чайки, замер на краю поляны, а потом неверными шагами двинулся к кострам банды.
Разбойники, ещё минуту назад радостно гомонившие в предвкушении завтрака, недоумённо замерли, глядя на согбенную фигуру незнакомца, бредущую к их очагам. Первым, как и положено вожаку, очухался Ливей.
Он поставил миску с рисом на плоский камень, заменявший ему стол, неторопливо поднялся навстречу старику и, вытянув к нему руку, с наивозможнейшей в данной ситуации суровостью произнёс:
— Стой где стоишь, старик. Я не знаю, кто ты и откуда, тем более не ведаю, как ты пошёл через внешние кордоны, но следующий шаг для тебя станет последним.
Старик замер, со стороны могло бы показаться, что он испугался просто-таки до дрожи в коленях, но опытный глаз вожака уловил в глубине мутных от старости глаз незнакомца лёгкую искру насмешки.
— Прости, вождь, что нарушил твою утреннюю трапезу, — голос у старика оказался неожиданно низким и сильным настолько, что Хе непроизвольно вздрогнул. — Неведомо мне было, что ты расположился на этой земле лагерем, иначе пошёл бы другой дорогой.
Несмотря на своё имя , наверняка данное родителями в качестве аванса на последующие успехи первенца в делах ратных или купеческих, главарь разбойников был всё-таки человеком не слишком далёким, или просто жизнь не дала развиться его интуиции дальше, чем это требовалось для столь немудрящего дела, как потрошение одиноких путников средь бела дня. Как бы то ни было, но он не заметил скрытой иронии в словах незнакомого человека. Иронии, столь неуместной в его положении.
Напротив, Ливей Хе подбоченился и сделал шаг навстречу старику.
— Ливей Хе не воюет с детьми и стариками, — небрежно бросил разбойник, чуть склоняя голову перед незваным гостем. — Мы грабим только тех, у кого есть, чем поделиться, и никогда не отнимаем последнее у крестьян. Того, что мы снимаем с богатых сановников, время от времени отваживающихся следовать этим путём, пусть даже и в составе сильно охраняемого каравана, нам вполне хватает на жизнь сытую и безбедную, верно, парни?
«Парни», до этого настороженно прислушивавшиеся к диалогу главаря со странным гостем, облегчённо загомонили, и в этом гомоне старик разобрал глухое одобрение. Шайка верила своему вожаку безоглядно, и это старик почувствовал именно в этот момент. И слегка улыбнулся.
— А что касается прохвоста Шитоу, что умудрился прошляпить тебя, — тут Хе театрально повысил голос, — то он получит сполна, как только вернётся в лагерь, сменившись с поста.
— Ты суров, вождь, — склонил голову старик. Ливей усмехнулся в богатые усы.
— Но справедлив, — докончил фразу старик поднимая глаза и устремляя взгляд прямо в переносицу Хе. Тот невольно отшатнулся. — Иначе как объяснить, что три дня назад ты вырезал под корень семью кузнеца из деревни Модзун? Они, наверное, ходили в шелках и ели на золоте?
Ливей Хе окаменел, замерли его бойцы, звериным чутьём понимая, что разговор этот заведён стариком неспроста. Пара наиболее смышлёных разбойников нырнула на тропу, туда, откуда появился странный гость, чтобы проверить, ни притащил ли он за собой императорских солдат.
Старик наклонился, прихватил с миски Ливея пригоршню риса, тщательно смяв его пальцами в тугой комочек, отправил в рот, пожевал смакуя…
— А рис этот ты, несомненно, вырастил сам, а не забрал в Джимее, спалив при этом пару десятков домов и оставив жителей без крова накануне периода весенних дождей?
Старик опёрся на посох и пристально посмотрел теперь уже прямо в глаза самому знаменитому разбойнику провинции Шэньси, за голову которого императорские сановники назначили награду золотом в размере её живого веса.
Ливей с трудом оторвал взгляд от водянистых глаз старика и посмотрел через его плечо, туда, где из леса уже выскочили те самые двое наиболее резвых его прихлебателей.
— Хе, он убил Каменную голову! — заорал первый из разбойников, поднимая над собой окровавленный халат Чао Линя, но это было последнее, что он успел сказать: вылетевшая из леса стрела пробила ему горло. Он рухнул на колени, судорожно хватаясь за шею, когда вторая стрела вонзилась в глаз его напарнику, который даже не успел толком понять, что именно произошло.
— Ты кто? — хрипло вопросил Ливей старика, вытаскивая из-за пояса длинный нож. Старик насмешливо покосился на суматоху, возникшую у него за спиной после безвременной кончины двух подельников вождя. Там один за одним падали, сражённые беспощадными стрелами так ничего и не понявшие в свой последний час, разбойники. Наиболее благоразумные бросились в лес, самые удачливые из них даже успели добежать до заветной чащи, это их и спасло: неведомый стрелок не стал размениваться на такие мелочи, как поголовное истребление своих врагов, он ограничился только теми, кто попытался оказывать хоть какое-то сопротивление. Их тела в живописном беспорядке были разбросаны по поляне, ещё пару минут назад дышавшей спокойствием и благолепием.
— Ты так и не понял? — вздохнул старик. Хе ошарашенно помотал головой. — Я — твоя Смерть…
Старик произнёс это так обыденно, что Ливей Хе как-то так вот сразу ему поверил, причём поверил настолько, что даже не схватив мешок со скарбом, по привычке собранный и лежавший возле его костра, ринулся к лесу. Но — не успел…
Уже знакомая стрела с чёрным оперением пропела прощальную песнь и вонзилась ему под левую лопатку. Ливей сделал по инерции ещё несколько шагов, потом ноги его заплелись, и он рухнул головой в заросли можжевельника на самом краю поляны, возле звенящего родника. Пару раз дёрнулся и затих. Старик опустился на траву рядом с камнем, взял пригоршню риса из его миски и приступил к трапезе.
Из леса на дальнем конце поляны выступил ещё один участник этой скоротечной драмы — статно сложенный молодой мужчина в кожаных воинских доспехах. Он на ходу забрасывал за спину мощный тисовый лук, там уже висел завёрнутый в промасленную тряпицу чангдао  и колчан со стелами.
— Эй, мастер Ло, ты уже принялся за обед даже не дождавшись меня, — на ходу пожурил он старика. Тот только неопределённо махнул рукой, мол, присоединяйся.
Теперь, когда стрелок оказался на открытом солнце, стало ясно, что он — совсем ещё юноша, ему на взгляд было едва ли больше двадцати лет. Статный, с короткой бородкой и усами, столь расхожими в среде военных, он на первый взгляд казался старше своих лет, но «кошачья» походка, цепкий, свойственный только опытным в воинских искусствах людям взгляд и набитый тетивой тугого лука указательный палец правой руки указывали на опытного бойца, не юношу — но мужа.
На нём был добротный кожаный доспех без свойственных состоятельным воинам металлических накладок, мягкие сапоги, левую руку украшала длинная перчатка лучника, вторая перчатка была небрежно засунута за наборный пояс, состоящий из металлических бляшек с рисунками тонкой работы, на которых была изображена императорская утиная охота.
Снаряжение выдавало в его обладателе человека служивого, обстоятельного, бывалого и знающего себе цену: на общем аскетическом фоне пояс говорил о хорошем художественном вкусе его владельца. А тонкие пальцы оголённой правой кисти наводили на мысль о том, что юному воину не чуждо и почтенное искусство каллиграфии. И если бы не хладнокровие, с которым воин расправился с шайкой оголтелых громил, то его вполне можно было бы принять за постоянного посетителя императорских покоев, завсегдатая пиров и вечеринок, женского угодника из столицы или крупного города метрополии.
Но Ли Цзынчэн таковым никогда не слыл. Он был просто отличным воином, что и доказал в очередной раз своему спутнику, странствующему мыслителю и просветителю Ло Янгу.
Плюхнувшись на траву рядом со своим престарелым спутником, Ли тут же принялся за рис, молодое тело настоятельно требовало пищи, особенно после такого боя. Кроме того, они уже пару суток ничего не ели: припасы закончились, а всю дичь в окрестностях распугала эта разбойничья шайка, своими браконьерскими ухватками истребившая всю дичь на нескольких десятков ли в округе.
Старик отставил пустую миску, достал из-за пояса платок, аккуратно вытер губы и руки. Потом встал, неторопливо проследовал к роднику и, набрав в пустую миску воды, тщательно прополоскал рот.
Вернувшись, он опустился напротив Ли Цзынчэна, ласково глядя на то, как юноша с аппетитом уплетает сушёное мясо косули, найденное в мешке предводителя шайки.
— Я оказался прав? — словно продолжая начатый ранее договор, спросил старик воина. Тот на секунду оторвался от своего приятного занятия, мгновение подумал и отрицательно помотал головой.
— Нет, и ещё раз — нет, — бросил он. Ло Янг заинтересованно посмотрел на юношу.
— Но ведь всё произошло именно так, как я и предсказывал: они были ошеломлены и озадачены моим внезапным появлением. А если бы мы последовали твоей тактике и просто напали бы из засады, то большинство из них, привычных к жизни в состоянии постоянной опасности, быстро бы сориентировались в ситуации и дали нам отпор. Вот тогда не поздоровилось бы нам…
— Видишь ли, мастер Ло, все они, — Цзынчэн мотнул головой в сторону распростёртых на поляне тел, — были готовы в любую минуту тебя разорвать, единственным слабым местом в их шайке оказался сам главарь. Он должен был не болтать с тобой о жизни, а просто сразу убить тебя или хотя бы покалечить, а потом уже вести с тобой пустые разговоры. Их удержал только его авторитет. И они повторили его ошибку: отвлеклись на тебя. Хотя… Трое или четверо успели смыться, — юноша рассмеялся. Улыбнулся и старый Ло.
Юноша вернулся к трапезе, а Ло, глядя на него, вспоминал их первую встречу…

Это произошло полторы луны  назад, почти в канун Нового года . Придорожная харчевня старика Тана ломилась от посетителей, да так, что его жена, госпожа Ки, не успевала выставлять на столы всё новые и новые блюда. Казалось, что у гостей бездонные, как бурдюки пьяницы, желудки! Да и дождь, ливший пополам со снегом уже вторые сутки подряд, не способствовал прогулкам по Северному тракту, так что все путники волей-неволей становились посетителями этого уважаемого заведения.
Кого здесь только не было! Приказчики, следовавшие по своим делам; государственные мужи, исполняющие распоряжение своего князя или самого императора; крестьяне, идущие кто на Север, кто на Юг, но неизменно в поисках лучшей доли — всех их собрал в этом пропахшем дымом трубок и ароматом горячей похлёбки трактире нескончаемый дождь.
За столами, как и водится в такие вот непогожие дни, сами собой складывались компании по интересам. Кто-то перемывал косточки холуям молодого Императора, сдирающим с бедняков три шкуры своими налогами. Другие играли в маджонг, азартно спуская последнее и не особенно думая, как будут путешествовать дальше, расставшись здесь, за этим вот столом, с деньгами и одеждой и полагаясь только на Удачу, которая непременно будет сопутствовать им уже в следующей партии.
Третьи потягивали кислое прошлогоднее вино и тихонько судачили о том, что прошлогодний голод, поразивший южные провинции Поднебесной, вот-вот нагрянет и в деревни Севера. В прошлом году не уродились пшеница и рис, да и набеги чжурчжэней  стали всё наглее. Этому способствовала великая победа их хана Абахая, с огромной армией вторгшегося в Корею и принудившего её к договору, выгодному для чжурчжэней. Корея, правда, осталась в целом верна Поднебесной и не порвала своих древних связей, но на северных границах стало как никогда тревожно.
На Юге свирепствовал голод, доходили жуткие слухи о массовых детоубийствах и даже актах поедания себе подобных, но им не особенно верили. Всё-таки Юг есть Юг, мало ли что о нём говорят. Но большинство считало, что всему виной молодой император Чун Чжэнь, только год как взошедший на престол и ещё не успевший обуздать вольницу придворных мерзавцев. Как бы то ни было, все соглашались в одном: ждать чего-то хорошего в ближайшее время не стоит. А значит, как принято у небогатых людей, придётся в очередной раз затянуть пояса и прятать добро в горах, подальше от жадных чиновников и не менее ухватистых разбойников. Хотя где граница между первыми и вторыми проходит в последнее время, не взялся бы определить никто из присутствующих. 
Ло Янг вошёл с дождя, смахивая с широкополой соломенной шляпы капли холодной влаги, ему не терпелось поскорее сбросить с себя насквозь промокший плащ. Ему навстречу бросился сам старина Тан, привычно стеная по поводу мерзкой погоды и длительной распутицы. Ло снисходительно выслушал его причитания и, поймав паузу в словоизлияниях велеречивого хозяина, тихо поинтересовался:
— Найдётся комната для одинокого странника?
— Комната? Да-да, конечно, есть несколько прекрасных комнат, на выбор, — привычно затараторил трактирщик, но Ло жестом остановил его.
— Несколько? — недоверчиво переспросил он, обводя взглядом переполненный зал. Трактирщик поперхнулся и озадаченно уставился на старика, потом смутился.
— Ну, если честно, то одна, да и то одну циновку в ней я уже уступил вон тому молодому воину, — хозяин махнул полотенцем, с которым не расставался ни за стойкой, ни в зале, куда-то в сторону дальнего угла зала. Там, в сумраке, смутно виднелся силуэт человека в кожаном доспехе.
— Кто он? – Янг постарался, чтобы интерес в его голосе не звучал слишком явно. Трактирщик пожал плечами.
— Так, путник случайный, говорит, что служил у князя в провинции Ганьсу, куда бежал от произвола сановников.
— Дезертир?
Хозяин пожал плечами.
— Непохоже. Те – парни нервные, много пьют, постоянно кого-то задирают… Насмотрелся я на их брата за долгую жизнь. А этот спокоен, уверен в себе. И при деньгах. Наверное, уволился со службы или идёт в отпуск домой. Ну, так, по крайней мере, это выглядит на первый взгляд, - смутился собственной самоуверенности Тан и принялся суетливо улыбаться Янгу. Тот степенно кивнул.
— Принеси мне похлёбку и вино за его столик, я думаю разделить с ним трапезу и кров, - сказал странник и двинулся в сторону стола, за которым сидел молодой воин. Хозяин бросился исполнять заказ почтенного гостя, ибо кто в северных провинциях Поднебесной не знал странствующего философа Ло Янга!
Воин отреагировал на явление старика только коротким кивком и снова уткнулся в свою чашу с вином. Янг опустился на вытертую подштанниками множества гостей до блеска слоновой кости скамейку и также степенно кивнул воину. Хозяин трактира поставил перед ним тарелку с дымящейся похлёбкой и кувшин с вином. Ло неспешно сделал первый глоток прямо их горлышка, не дожидаясь, когда перед ним поставят чашку. Довольно рыгнув, он приступил к похлёбке. Воин насмешливо наблюдал за ним. Янг дела вид, что этого не замечает. Когда он опустошил миску и тщательно вытер её лепёшкой, отправляя в рот остатки содержимого, воин осмелился задать первый вопрос:
— В зале много свободных мест. Почему ты почтил вниманием именно меня?
Ло усмехнулся.
— Потому, что из всех сидящих в зале только ты обладаешь тем, что мне крайне необходимо.
Воин удивлённо приподнял брови, что понравилось Янгу — не спешит с вопросами, предельно корректен, словно получил придворное воспитание.
— Не поделишься, что же это «столь ценное», о чём я сам не имею представления?
— Циновка в твоей комнате, которую пока ещё никто не занял, - невозмутимо пояснил Ло. Юноша усмехнулся.
— А если я буду против?
— Не будешь, - уверенно ответил Янг, а на удивлённый взгляд воина пояснил:
— Тебе нужен сегодня спокойный сосед, а завтра надёжный и мудрый попутчик и наставник в одном лице. Так зачем же ждать другого подарка судьбы?
— Подарок, как я понимаю, это ты, старик?
— Именно, юноша. Ло Янг, к твоим услугам…
Воин вскочил и склонился в низком поклоне:
— Простите, господин! Я был в долгих походах и подрастерял последнюю учтивость, общаясь с дикими горцами!
Янг усмехнулся, встал, положил ладонь на плечо воина, заставив его сесть не своё место.
— Мало мне встречалось в пути собеседников более учтивых, чем ты, учтивость растерявший, - засмеялся он, воин заставил себя улыбнуться в ответ.
Мудрец, сев, продолжил:
— Теперь, когда мы знаем, кто я, давай-ка разберёмся, кто ты… Ты служил в войске князя?
— Да, господин.
— В провинции Ганьсу?
— Да, господин.
— И зовут тебя…
— Ли Цзынчэн, господин…
— Да перестань ты уже называть меня господином. Для тебя я просто мастер Ло. Усвоил?
— Да, господин… То есть, мастер Ло… Для меня будет почётом разделить с вами кров, как до этого я разделил трапезу!
Заметив, что Ли Цзынчэн готов снова согнуться в поклоне, Ло Янг предупредительно положил руку на его ладонь, прижав её к потемневшей от времени столешнице.
— Мне кажется, не стоит привлекать к себе сейчас лишнее внимание. На этом пятачке великой Империи собралось вместе слишком много разных, а зачастую даже противоречивых типов, что в любую секунду можно ожидать взрыва… Да-да, мой юный друг… Погода и не собирается меняться, зимняя распутица будет длиться целую вечность, и я предлагаю сегодня хорошенько передохнуть в нашей комнате, поспав вволю, а уже завтра продолжить наше путешествие. Ведь ты идёшь…
— На Север, - быстро произнёс Цзынчэн, присаживаясь на скамейку, - в маленькую деревушку в провинции Шэньси. Пора навестить племянника, помочь ему по хозяйству: скоро сев, кому-то и землю пахать надо! Мы же не военное поселение , нам приходится не только обрабатывать чужую землю за оброк, но и самим платить налоги . Я тоже когда-то пас овец и пахал землю, но отец не мог прокормить семью, и мне пришлось устроиться на почту. А там, путешествуя по просторам Поднебесной, я успел многое перевидать и передумать, и нанялся в войско к господину из Ганьсу.
Янг покачал головой.
— Короткий, но достойный путь, юноша… Когда собираешься вернуться на службу?
Ли тяжело вздохнул и задумался…
— Не знаю, - честно признался он. – Я пока не думал об этом. До дома бы дойти сначала, а там уже…
— Тогда предлагаю решение, которое, без сомнения, устроит нас обоих.
— Слушаю, мой господин…
— Опять!
— Простите, мой… Простите, мастер Ло. Какое именно решение?
— На Север мы двинемся вместе, - важно кивнул Ло Янг. Ли Цзынчэн восторженно вскочил:
— Почту за честь!
Янг не на шутку рассердился:
— Я что-то не так сказал, или ты не тем местом слушал? Сядь для начала, - и дождавшись, когда горячий юноша займёт своё место, продолжил. – Я не делаю тебе одолжения, просто на какое-то время наши пути совпадают, и мы можем быть друг другу полезны. Моя мудрость и возраст в сочетании с твоими воинскими талантами станут залогом успешного завершения нашего путешествия. Именно с такой точки зрения я и рассматриваю наше сотрудничество. Это понятно?
— Да, мастер Ло.
— Вот и отлично! – мудрец потёр руки. – Эй, трактирщик, принеси мне и моему приятелю ещё твоего чудесного вина! Путники устали с дороги и хотят промочить горло… Ты ведь хочешь промочить горло? – наклонился он к Ли. Тот усмехнулся.
— Вряд ли вы, мастер Ло, даже за свою долгую жизнь много встречали тех, кто отказался бы от вина за чужой счёт.
Старик хмыкнул.
— Вообще-то я думал, что заплатишь ты… Но если ты так ставишь вопрос… То я готов. Тогда ты оплатишь комнату.
Воин засмеялся:
— Договорились. Но ваша мудрость подвела вас на этот раз. Или хитрость. Или расчёт.
— В чём же? – прищурился мудрец. Цзынчэн развёл руками:
— За комнату положена фиксированная плата, а вот выпить я могу неопределённо много, - пояснил юноша свою мысль. Старец покачал головой.
— Ты не поглотишь влаги больше объёма твоего желудка, а зная старину Тана, могу заверить, что вина тебе потребуется и того меньше – свалит с ног. К тому же, ты не производишь впечатление пьяницы. Так что мы квиты, - развёл он руками.
Тем временем хозяин принёс очередные кувшины, и им стало не до пустопорожних разговоров.

В дорогу отправились они только на третий день. Отчасти виной тому была отвратительная погода, дождь со снегом шёл круглые сутки, грязь, замёрзшая за ночь, утром превращалась в непроходимую кашу, в которой вязли не только колёса повозок, но и копыта лошадей. А про путников, по большей части босоногих, и думать не приходилось. Было, правда, несколько смельчаков, решившихся продолжить путь в этих омерзительных условиях, но и они по почти все вернулись обратно уже через полдня, а те, что не вернулись, наверняка сгинули в этой полуметели-полуливне.
Зато на третий день развиднелось, выглянуло солнце и слегка подсушило дорогу, обочины прихватило ледком, что было гораздо приятнее, чем вчерашняя распутица.
Ли Цзынчэн шагал ходко, но старался попасть в такт шагам своего пожилого попутчика. К его удивлению, Ло Янг почти не уступал ему ни в выносливости, ни в скорости передвижения. Сказались многолетний опыт пеших походов и изумительное здоровье, которое старик сохранил благодаря здоровому образу жизни и регулярным комплексам тай-цзи, которые он с потрясающим упорством повторял каждое утро, едва над горизонтом поднималось солнце.
Всю первую луну они шли неспешно, останавливались на редких постоялых дворах или натягивали полог, который предусмотрительный Ло Янг всегда таскал с собой, в открытом поле. Купленного в небольших деревнях провианта им обычно хватало на длительные переход, а когда он заканчивался, Ли Цзынчэн доставал свой волшебный лук и уходил на охоту.
И пока старик успевал сварить рис или пшёнку, воин уже возвращался с фазаном или цесаркой, кроликом или тетеревом, которых тут же запекал в глине или жарил на вертеле.
В общем, путники не бедствовали, а если ещё учесть, что их каждодневные послеобеденные или вечерние диалоги часто перерастали в философские диспуты, то путешествие можно было бы назвать вообще прогулкой двух закадычных приятелей.

Всё изменилось, едва они пересекли границу провинции Шэньси…
С виду те же холмы и перелески, речки и озёра, но над всем нависла какая-то настороженная тишина. Начала Ли Цзынчэн убеждал себя, что это всего лишь его волнения перед встречей с домом, который он не видел несколько лет… Да и как отнесётся к его появлению родня? Ведь он тогда практически сбежал…
Но постепенно, когда они прошли несколько деревень и во всех обнаружили заколоченные двери постоялых дворов и трактиров, им обоим стало уже не до шуток.
Одинокие прохожие, едва завидев двух путников, у одного из которых за сипу был закинут чангдао, а в руках матово отсвечивал большой лук, сразу спешили убраться с их дороги. Мастер Ло попытался пару раз постучаться в чужие фанзы , но ответом ему была только тишина: если хозяева и были внутри своих домов, то старались тщательно скрыть этот факт. Как и вообще сам факт своего существования.
Причина этого выяснилась только на вторые сутки путешествия по провинции, когда путники, войдя в небольшую деревушку, наткнулись на рыдающую, перепачканную в крови женщину, сидевшую на крыльце сгоревшего дома, и безумными глазами смотревшую на двух незнакомцев, вышедших из леса.
Женщину обнимала девчушка лет пяти-шести, закутанная в какой-то неимоверно грязный кусок материи, у их ног развалился громадный кудлатый пёс. Он вывалил горячий язык и смотрел на пришельцев спокойным взглядом, который, впрочем, не мог обмануть столь искушённых путешественников: пёс был смертельно опасен и настолько же предан хозяйке.
Ло Янг остановился на почтительном расстоянии, движением руки притормозил и Ли Цзынчэна. Глубоко вздохнув, он негромко окликнул женщину:
— Почтенная хозяйка, позволено ли мне будет узнать, что произошло в вашем селении? Где все?
При звуке его голоса в глазах женщины промелькнуло секундное понимание, впрочем, моментально сменившееся прежним безумием. Пёс прянул ушами, прислушиваясь. А вот малышка, отпустив на мгновение мамину шею, прошелестела тоненьким голоском:
— Люди, много людей… Приходили, убивали моих друзей, их пап и мам… Потом жгли здесь всё… Мы с мамой сидели в погребе и слышали, как они кричали… Как они кричали… Потом всё горело… И пошёл дождь, он потушил огонь, и мы выбрались из ямы… И вот ещё Гром прибежал из леса… Наверное, прятался от тех, с копьями…
— С копьями? – недоверчиво переспросил Ли Цзынчэн. Девочка кивнула.
— Да, такие длинные бамбуковые копья с тёмными наконечниками…
— Чёрное железо, - пробормотал Ло Янг. – Это не императорская армия.
— И не княжеские дружины – у тех отличное оснащение, не хуже регулярной армии, - задумчиво добавил Ли. – Разбойники? Но с каких пор они грабят простой люд?
Старик тем временем склонился к девочке, подпустившей его к себе.
— Вы давно ели?
Девочка смешно пожала плечами.
— Уже и не помню, господин…
— Когда приходили плохие люди? – продолжал спрашивать мастер Ло. Девочка задумалась, сморщив лобик. Потом отогнула три пальца.
— Три дня назад? – попытался догадаться Ло Янг. Девочка кивнула. Старик обернулся к воину:
— Отдай им наши припасы, мы и на пустом рисе выдюжим… Им нужнее.
Ли понимающе кивнул и потянул с плеча мешок…

Столица. Запретный Город. Озёрный Дворец.
Сын Неба и Самодержец всех под Небом, Хуанди  Чжу Юцзянь пребывал в отвратительном расположении духа. Мерзкая погода в непрекращающимся холодным дождём также не способствовала душевному равновесию Великого Императора Поднебесной.
Где-то там, за пределами его островного Дворца шумела Столица, кипела жизнь большого города, здесь же его цзиньши  Дэмин Лян посвящал владетеля Поднебесной в ужасающие подробности голода в провинции Шэньси. По его словам выходило, что на местах всё было более чем плохо, гораздо хуже того, о чём постоянно нашёптывал тот же вечный всезнайка, глава евнухов Цзи Чао.
— В округе Яньань в течение года практически не было дождей, земля высохла до состояния камня. Осенью прошлого года народ ел в городах полынь, а под конец стали уже поедать кору с деревьев, а когда к концу года, когда вся уже кора была ободрана, люди принимались поедать мел. Через несколько дней после этого у них вспухали животы, люди падали и были обречены на смерть... Во всех уездах за городом вырыты огромные ямы, в каждой из которых власти городов хоронят по нескольку сот человек. В общем, севернее Цинъян и Яньань — голод очень сильный , — Лян закончил читать, аккуратно свернул свиток, сунул его в тубу из буйволовой кожи и преданно уставился на Императора.
Чжу Юцзянь выслушал чиновника с непроницаемым лицом, ибо не престало Сыну Неба выражать свои чувства перед простыми смертными. Но в глубине его души начал зарождаться страх. Он не мог не понимать, что последует за этим: смута, крестьянские мятежи, разбой на государственных дорогах, волнения в крупных городах.
А на Севере чжурчжэни только и ждут повода переступить границу и осадить Пекин. И ещё непонятно, как в такой ситуации поведёт себя армия… Полководцы – тоже люди, и хотя им глубоко наплевать, сколько там крестьян вымрет в том или ином уезде, никто из них не упустит повода перехватить вожжи государевой колесницы.
Есть, конечно, и верные «драконьему трону» войска, как не быть, но тут уж как сложится… Уже почти столетие идут практически не прекращающиеся мятежи то тут, то там, а армия не успевает тушить эти пожары народного недовольства. И, что самое важное, никто так и не может предложить конкретный совет: что и как делать с голодом. Даже великие мудрецы не научились пока бороться с засухой! В храмах монахи молятся денно и нощно, но это пока что-то не слишком помогает…
— Значит, всё так плохо, - сухо бросил наконец Чжу Юцзянь. Чиновник склонился в ещё более низком поклоне. Император вздохнул. Следовало пригласить кого-нибудь из высших сановников, выяснить, какие меры они готовы предпринять, но не станешь же обсуждать свои решения с этим цзиньши? Кивком головы Император отпустил ляна, который пятясь и постоянно кланяясь покинул залу для приёмов.
Чжу Юцзянь нахмурился. Теперь наедине с собой он мог дать слегка волю гневу. Внешне это выразилось тем, что он свёл брови. Будучи человеком неглупым, Император понимал, что во дворце его окружает вязкая атмосфера лжи и всеобщего недоверия. Уже не один достойный человек осторожно намекал, что власть в Поднебесной постепенно перетекла от государя к его евнухам, составляющим сегодня большую политическую силу. От «ночной стражи» и властителей тайного города эти беспорочные создания постепенно заняли роли «наушных» советников почти каждого государственного чиновника и даже пытаются влиять на решения самого Императора. Хотя пока это у них плохо получается.
Но теперь, наедине с собой, Император мог признаться, что дела в стране идут всё хуже и хуже. В прошлом году эта проклятая засуха на юге довела людей до пожирания себе подобных . Средств на борьбу со стихией в казне нет, поскольку проклятые корабли португальцев практически свели на нет морскую торговлю Поднебесной, а внутренних запасов при таком раскладе хватит ненадолго.
Мятежи в стране стали делом уже привычным, пока спасает только то, что крестьяне никак не найдут себе единого вожака, который смог бы объединить под своими знамёнами всех недовольных. С одной стороны, это отлично, разбить по отдельности эти разрозненные отряды регулярным частям не составит труда.
С другой стороны, с вожаком можно было хотя бы вести переговоры, что-то обсуждать, тянуть время, а там, глядишь, или погода поможет, или «вождь» самым что ни на есть привычным образом продастся властям и с не меньшим усердием станет крошить вчерашних соратников. Так неоднократно бывало и раньше, так почему бы этому не повториться в современной истории?
Чжу Юцзянь усмехнулся уголками губ, большего он не позволял даже наедине с собой. Но тут же одёрнул себя. Сегодня явно что-то идёт не так. Этот Дэмин Лян показал только самый верх дерева, а его корни остались вне пределов даже такого обстоятельного доклада. А в сухом остатке — сотни деревень, вымирающих от голода, миллионы недовольных крестьян, влачащих ужасное существование, сотни, а то и тысячи разбойников, перекрывающих почтовые и торговые тракты, убивающих не только купцов и их приказчиков, но и высших государственных чиновников. Среди разбойников полно людей, имеющих опыт воинской службы, и, хотя в общей массе сами крестьяне неорганизованны и не подготовлены к войне с императорской армией, ничто не мешает им этим заняться всерьёз в самое ближайшее время. Император взял со столика, стоящего возле трона, золотой колокольчик, взмахнул им один раз.
Не успел ещё звон колокольчика раствориться под сводами залы для приёмов, как в прихожей уже почти неслышно тенькнули «соловьиные полы»  — это спешил на зов Государя Цзи Чао, преданный пёс и главный евнух Императора.
Когда его грузная фигура появилась на пороге, Хуанди уже нацепил на лицо маску «державной заботы» и был готов к разговору.
Цзи Чао привычно бухнулся на колени и припал лбом к полу. Император усмехнулся.
— Потише, Чао, а то или лоб расколотишь, или пол повредишь… Мне пока дорого и то, и другое…
— Я весь – внимание, мой повелитель, - Чао по-прежнему не поднимал глаз от пола. Чун Чжэнь хмыкнул. О покорности главного евнуха у него давно уже не оставалось никаких иллюзий, но что делать, приходится жить с тем, что имеем…
— Скажи-ка, любезный, только без этих твоих гримас повышенной любви и уважения: что, в провинциях настолько всё плохо?
— В каких именно, мой Император? – скользнул в сторону от темы голода евнух, но Император не дав ему свободы для манёвра.
— Например, в Шэньси…
— Мне говорить правду, владыка?
— А разве подданный имеет право лгать своему Императору? – вопросом на вопрос ответил владыка Поднебесной. Евнух вздохнул, по-прежнему не поднимая лица от пола.
— Эта провинция похожа на бурдюк с порохом, под которым неразумные мальчишки пытаются развести костёр.
Император насторожился.
— Кого ты имеешь ввиду? Это я про мальчишек…
Евнух смертельно перепугался – молодому Императору самому было от роду только семнадцать лет! И дёрнул же его бес болтнуть лишнего… Нужно срочно выправлять неловкую ситуацию.
— Ваше императорское величество, могучий Хуанди, вы прекрасно понимаете, что все восстания начинаются в провинциях, но фитиль поджигается в столице…
— Та-ак, дальше?
— По моему скромному разумению, за всем этим стоят вожди чжурчжэней, мой повелитель. Они уже подступали к стенам Запретного Города, вошли в Корею, что им мешает вновь стать лагерем подле Столицы? Да хотя бы и во главе повстанческих войск?
— Столица неприступна, - неуверенно возразил Император. Евнух усмехнулся в пол.
— Ворота, которые не взломает великое войско, легко откроет осёл, гружёный золотом. Вы считаете, что в вашем окружении все бессребреники, мой Император?
— Я никогда не заблуждался в отношении моих приближённых, - коротко бросил Император. – Но у тебя есть, что предложить дельного, или опять отделаешься цитатами из трактатов мудрецов?
Цзи Чао наконец поднял лицо от пола и взглянул в глаза Императору.
— Да, мой господин и Император. Иначе для чего ещё нужен старый евнух, как не для того, чтобы вовремя давать дельные советы?
Юцзяо коротко кивнул и отвернулся к окну.

Где-то на Севере провинции Шэньси.
…Шайка Ливея Хе оказалась первой ватагой разбойников на пути Чзынчэна и старого Ло. Путники быстро отыскали её по запаху костра и вкусной готовки, а обезвредить бандитов для Ли, как оказалось, не составило особого труда. И вот теперь, потрапезничав у костра разбойников, путешественникам предстояло решать, что делать дальше.
Для начала Цзынчэн выкопал большую яму мечом-дао , найденным в тюке одного из разбойников, и свалил туда тела убитых. «Чтобы не подрали дикие звери», - пояснил он, почему-то смутившись, своему товарищу. Ло Янг только одобрительно кивнул на это. Спросил только слегка недоумённо:
— Тебе их жаль?
Ли пожал плечами.
— Вряд ли… Мне жаль, что именно я их убил.
— Как-то это не свойственно воину. Тот бы гордился столь впечатляющей победой.
— Я – крестьянин, только волей судьбы ставший воином. Если у меня есть выбор, я стараюсь не проливать лишней крови. И они тоже не виноваты в том, что я попался на их пути. У каждого своя дорога, волей случая они пересеклись здесь.
— Благородный человек винит себя, малый человек винит других, - буркнул Ло, Цзынчэн заинтересованно посмотрел на него.
— Сам придумал?
— Конфуций сказал. Я – не сосуд мудрости, я только доношу чужую мудрость до ушей тех, у кого есть охота к ней прикоснуться.
Ли понимающе кивнул, отложил меч разбойника, огляделся.
— Вроде всё. Можно идти.
— Отлично. Тогда указывай направление.
Цзынчэн махнул рукой на север, в сторону далёких гор.
— Там, в паре дней пути – деревня, где я родился. Будь моим гостем, мудрец.
— Спасибо, доблестный Ли, почту за честь. Так идём?
— Да, мне хочется поскорее покинуть это место, - кивнул Ли Цзынчэн и подхватил с земли свой дорожный мешок. Старик подхватил посох, и путники направились на Север, к далёкой деревне Мичжи, о которой молодой воин все уши прожужжал страннику-философу.

…Они не успели. Потом Ло Янг не раз корил себя в том, что останавливался на длительные стоянки, позволял себе и своему спутнику расслабляться, любуясь подолгу живописными видами. Но в глубине души старик понимал, что они всё равно бы не смогли предотвратить трагедию, невольными свидетелями последствий которой они стали.

…Когда последний подъем был преодолён, перед ними открылся вид на долину Мичжи и одноимённую деревню. Молодой воин хотел сказать что-то возвышенное, соответствующее моменту, но слова замерли у него в горле… Застыл на вершине холма и старик Ло.
Ибо то, что открылось их взорам в долине, было поистине ужасно! Деревни не было! То есть, совсем… Догорали остовы отдельных домов, тлели амбары, дымили головёшки на месте сараев для скота…
Здесь и там валялись обломки вил и копий, зазубренные серпы, в столбах, оставшихся на месте заборов, зияли просечки от стрел.
Удалось найти в траве и несколько целых стрел с белым оперением, с отличными закалёнными наконечниками. Не сказавший за всё то время, что они осматривали пепелище, ни одного слова Ли Цзынчэн бросил короткое – «армия», и продолжил поиски.
Ло стоял в стороне и старался понять, что это за необычный сладковатый запах витает над пепелищем? Неприятный и раздражающий. Устав ждать, когда молодой его спутник закончит осмотр, он подозвал его кивком головы.
— Что, по-твоему, здесь было? И куда подевались все жители деревни?
Он поднял глаза на Ли и отшатнулся: столько было в них боли и отчаяния. Воин чуть смежил веки и хрипло произнёс:
— Они все погибли…
— Но где тогда тела?
Цзынчэн мотнул головой в сторону, и только тогда старик увидел в стороне что-то похожее на пепелище огромного костра, над которым ещё поднимался слабый дымок… И тут старик понял, что означает тот сладковатый аромат над деревней: то был запах сгоревшей человеческой плоти…
Ли рухнул на колени и закрыл лицо руками… Старый Ло Янг медленно подошёл к нему и опустился рядом… Положил руку на плечо, обтянутое грубой кожей доспеха.
— Плач, воин, рыдай, ибо сейчас душа твоя очищается, а слёзы смывают их грехи, - мудрец мотнул головой в сторону погребального костра. Ли поднял на старика сухие глаза, полные скрытой боли.
— Я давно отучился плакать, мудрец. Ещё в детстве, когда мою мать забрало всемогущее Небо. Или в юности, когда оно же призвало к себе отца. Просто объясни мне, за что здесь всех убили? Они же никому не делали зла! И напали на них не разбойники, а отряд регулярной армии!
— Пока не знаю, - глухо молвил Ло. Он ещё раз обвёл взглядом пепелище. – И даже мыслей никаких нет по этому поводу. Но когда ты сможешь оценивать ситуацию трезво, мы с тобой поговорим обо всём. И примем единственно верное решение.
Глаза Ли Цзынчэна вдруг разом заледенели.
— Я буду мстить, - глухо пробормотал он. Философ пожал плечами.
— Это – твоё право. И твой выбор. Только запомни, что тот, кто собирается мстить, должен сначала выкопать две могилы…
— Почему две?
— Для своего врага и для себя. Поскольку всё, что ты делаешь в этом мире, рано или поздно к тебе возвращается.
Ло поднялся с колен и медленно двинулся прочь от сожжённой деревни.
— Ты куда? – окликнул его Ли через плечо, не оборачиваясь. Янг остановился и нарочито спокойным голосом произнёс:
— Пора подумать о ночлеге. Поверь мне, друг, мёртвые – не самое лучшее для этого соседство. Или я не прав?
Кивнув головой каким-то своим мыслям, он зашагал в сторону дороги.
Ли Цзынчэн некоторое время молча смотрел ему вслед, потом поднялся, прихватив в перчатку горсть земли, смешанной с пеплом, достал из-за пазухи кусок холста и завернул землю в него. Сунул кулёк за отворот халата, ещё раз окинул холодным взглядом сожжённую деревню и мягким шагом человека, привыкшего много и далеко ходить, последовал за своим духовным наставником.


Глава вторая. Чаша терпения
Год У-Чэнь, 4325 год по китайскому
летоисчислению, 1628 год
от Рождества Христова, весна

«Думай о своих словах – их могут услышать.
Думай о своих поступках – им могут последовать»
Дао Дэ Цзин: Книга о Пути и Добродетели


Где-то на Севере провинции Шэньси.
Гонец приспел с утра, и уже к обеду лагерь повстанческого отряда напоминал растревоженный улей. Разнородное крестьянское войско готовилось к своему первому сражению. Оборванные, полуголодные, истощённые длительными переходами и тревожными бессонными ночами люди готовились дать бой, некоторые – в первый раз в своей жизни.
Ли вышел из палатки Лю Хэя, предводителя этой импровизированной народной армии, с двойственным чувством. С одной стороны, ему не терпелось схлестнуться напрямую, лицом к лицу с теми, кто тем или иным боком был причастен к смерти его родных и близких. С другой, глядя по сторонам и наблюдая эту картину всеобщего воодушевления, Цзынчэн, как опытный воин, видел на многих лицах печать близкой смерти. Эта орава только человека, абсолютно несведущего в делах военных, могла напугать своей массой. Да и что можно назвать массой, эти несколько десятков наспех вооружённых и кое-как обученных крестьян да скотоводов? Ли покачал головой и отправился к своему костру, чтобы донести слова вождя восставших до слуха своего спутника и учителя Ло Янга.
Старый Ло дремал, сидя в позе размышления перед почти угасшими углями костра. Казалось, что всеобщая суматоха проходит где-то далеко от его сознания. Но острый глаз Ли отметил чуть подрагивающие веки наставника в момент, когда поблизости раздавался особо восторженный выкрик кого-нибудь из экзальтированных крестьян.
Едва Цзынчэн приблизился к костру, как старик открыл глаза и всем своим видом показал, что готов внимательно выслушать новости.
Ли неторопливо опустился на драную циновку, заменявшую ему в последние дни и палатку, и постель, благо на исходе последней четверти Месяца Дракона  солнце уже остаточно просушило почву и даже стало пригревать пополудни. Пробилась первая трава, с юга уже прилетели перелётные птицы, в плавнях было полно уток и диких гусей, так что друзья не голодали…

К отряду Лю Хэя они прибились дней десять назад, после того, как почти месяц скитались по опустевшим близлежащим деревушкам в поисках хоть кого-нибудь, кто мог бы пролить свет на то, что произошло в Мичжи. Но все попадавшиеся им по дороге поселения были либо пусты, либо представляли собой такое же пепелище.
При этом Ло отметил, что в опустевших деревнях напрочь отсутствовали не только их жители, но и домашняя скотина, запасы провизии и даже некоторый, не особо тяжёлый скарб вроде горшков и кружек. Всё говорило о том, что жители деревень не просто бежали с насиженных мест, а уходили отсюда целенаправленно, обстоятельно собравшись в дорогу.
Старик Ло долго стоял на окраине одной из таких деревень и предавался каким-то только ему ведомым раздумьям. Уже привыкший к таким моментам отрешения своего наставника, Цзынчэн терпеливо ждал, пока старик обратит на него внимание. Наконец Ли открыл глаза и произнёс:
— Не в добрый час занесло нас в эти края. Я бы был не прочь оказаться сейчас где-нибудь на противоположных пределах Поднебесной.
— Отчего же? – поинтересовался Ли. Старик усмехнулся.
— А сам разве не видишь?
— Я вижу пустую деревню, седьмую уже за последнюю луну. Это что-то значит?
Ло вздохнул.
— Это значит, юноша, что грядут суровые времена, мой старческий нос уже чует ветер перемен, вот только никак не могу я разобрать, к лучшему ли…
— К лучшему, к лучшему, учитель, - засмеялся Ли. Старик удивлённо посмотрел на него.
— Откуда такой оптимизм, мастер Ли?
Цзынчэн пожал плечами.
— Не знаю. Просто, по-моему, уже и так хуже некуда. Следовательно, всё, что не свершится – только к добру. Или это как-то расходится с постулатами твоей любимой философии?
Ло хмыкнул.
— При чём здесь моя философия? Это всё простой жизненный опыт. Люди бегут с насиженных мест не от хорошей жизни. Хорошо ещё, если ушли они к родственникам или родным, в другие деревни. Хуже, если нищета и голод загнали их в леса…
— Я не уловил твоей мысли, извини, учитель…
— Да всё просто: мой нос чует запах пожаров и крови. Впереди – большая смута, парень, и нам надо определиться, по какую сторону дворцовых стен наше место.
Цзынчэн растерянно огляделся. Пустая деревня была ничуть не лучше той же деревни, столько сожжённой: над всем висел запах страха, неуловимый флёр безнадёжности и близкой смерти.
Он настороженно потянул из-за спины свой меч, но старик придержал его руку.
— Поблизости нет никого, - буркнул он успокаивающе. – Смерть и пустота. И это не та Пустота, благословенная и подвигающая к познанию истины, как учат последователи Будды на Юге. Нет, это пустота являет собой преддверие Хаоса, а значит за ней нет ничего, кроме Смерти. Надо искать людей, - вроде бы непоследовательно вдруг изрёк старик.
Ли встряхнулся, сбрасывая с себя наваждение его последних слов, выжидательно уставился на Ло Янга. Тот продолжал в задумчивости оглаживать свои длинные усы. Наконец произнёс:
— Пойдём по следам тех, кто покинул деревню. Думаю, для тебя это будет несложно: люди шли, гоня перед собой скот, и даже не озаботились тем, чтобы скрываться.
Ли кивнул. Так оно и было, следы крестьян он заметил сразу, как только увидел, что деревня пуста, и приступил к осмотру местности. А вели следы эти к отрогам ближайших гор.
— Чем, по-твоему, ещё всё это пахнет, кроме смерти и запустения? – хмуро буркнул он.
— Войной, - коротко бросил Ло и, закинув торбу за спину, двинулся по дороге к недалёким горам.
— А где мы отыщем людей? – не особенно надеясь на ответ бросил в спину философу Цзынчэн. Тот поджал плечами, не оглядываясь.
— Если я ещё что-то понимаю в жизни, то они нас сами найдут, - проговорил он. – Не отставай, воин, нам лучше держаться поближе друг к другу.

На передовые пикеты восставших они наткнулись уже на следующий день. Солнце клонилось к закату, и Ли начал было уже подыскивать место для ночлега, когда на тропу вышли двое, вооружённых пиками мужчин. Воинами их назвать было сложно, намётанный глаз ли уловил то несоответствие оружия руке, его держащей, которое заметно только опытному бойцу. При всей суровости их лиц, эти крестьяне могли напугать только себе подобных, но уж никак не столь искушённых в дорожных тревогах путников.
— Кто вы? – гортанно выкрикнул один из крестьян, рослый, немолодой уже мужчина в потёртых, латанных-перелатанных одеяниях. Его пика упёрлась в грудь старику, он же только усмехнулся и слегка склонил голову в приветственном поклоне.
— Путники мирные, добрый человек, - в голосе Ло было само смирение о покорность. Цзынчэн также последовал примеру наставника и поклонился второму незнакомцу, молодому – не более семнадцати лет от роду – юноше, в глазах которого явно читался страх. Он боялся незнакомцев, это было видно даже невооружённым глазом. Да и было чего ему опасаться, по чести сказать.
За спиной Ли маячил тяжёлый лук и чангдао в добротных ножнах, на поясе висел кинжал, добытый у одного из разбойников. Посох же старого Ло Янга тоже выглядел весомым аргументом в драке, иначе как объяснить то, что двое таких разных путников не боятся путешествовать самостоятельно, не с хорошо охраняемым караваном, по провинциальным дорогам?
Старший крестьянин свирепо свёл брови и рыкнул:
— Следуйте за мной, незнакомцы.
Ли пожал плечами, переглянулся со стариком и шагнул с тропы следом за странным сопровождающим. Юнец двинулся следом, замыкая импровизированную колонну и почти упираясь в спину Ло Янга своим длинным копьём.
Через некоторое время, устав от тягостного молчания, старик поинтересовался:
— А вы кем будете, добрые люди? Что вам надо от мирных путников?
— А чем вы докажете, странники, что являетесь именно тем, чем кажетесь?
— А кто ты таков, воин, чтобы я вообще тебе что-то доказывал? – усмехнулся Цзынчэн. Идущий впереди крестьянин резко остановился и направил пику точно в сторону сердца Ли, но тот в секунду присел и, крутнувшись, сбил его с ног подсечкой «хвост дракона». Ещё не успел крестьянин грохнуться оземь, как его пика оказалась в руках Цзынчэна, а её жало смотрело в его сторону. Крестьянин, упав на землю, замер, глядя широко раскрытыми глазами на колышущееся возле его лица остриё собственного оружия.
Ло тем временем развернулся к замыкающему колонну юноше и спокойно взял пику из его скованных страхом рук.
— Так-то лучше, - примирительно улыбнулся мудрец и похлопал онемевшего парня по плечу.
Ли тем временем отставил пику и, подав крестьянину руку, помог ему встать, вернул оружие. Тот хмуро воззрился на него:
— Почему ты не убил меня, воин?
— Я не люблю убивать без причины, - бросил Цзынчэн, поправляя перевязь меча, а старик тем временем отдал пику ошарашенному парню. – Поверь мне, на свете много зла, более достойного отведать укус моего меча. А нам нужен твой вождь, друг, позволь мне так тебя называть, ибо перед нами стоят одни и те же цели, и у нас одни и те же враги.
Крестьянин недоверчиво покачал головой:
— Или мои глаза мне лгут, или ты где-то хитро прячешь седую бороду мудреца, путник! В твоих словах столько достоинства и мудрости, сколько я не слышал за всю свою не столь уж и короткую жизнь!
Ли Цзынчэн рассмеялся.
— Ты смутил меня, добрый человек! Был бы я мудр – сидел бы в Запретном Городе, в Пурпурном дворце Императора, и давал ему бесплатные советы об устройстве страны. А я вот тащусь по грязной дороге в поисках приключений на свою голову. Что же касается мудрости, то она действительно со мной, познакомься… Это – сам Ло Янг, философ и мой учитель…
При этом имени оба крестьянина благоговейно посмотрели на Янга, изображавшего на данный момент саму кротость и скромность, а затем медленно и неуклюже опустились на колени. Старик выдержал театральную паузу и, подойдя к ним, помог подняться.
— Не время и не место колени сбивать, - пробормотал он, несколько смущённый столь неожиданной ситуацией, когда из пленного он в мгновение ока превратился чуть ли не в небожителя. – Лучше поскорее доставьте нас в вашему вождю, у нас есть до него дело.
— Да-да, конечно, - подхватился крестьянин и, кивнув своему юному напарнику и, подхватив пику, направился в лес, постоянно оглядываясь на столь необычных спутников. А молодой страж уже забыл о своих обязанностях и пошёл рядом со знаменитым мудрецом, засыпая его ворохом вопросов вроде «а вы давно путешествуете?», или «в какой провинции вам понравилось больше всего?». Он был настолько азартен, что на исходе десятой минуты ответов на вопросы, Ло уже всерьёз подумывал, не отходить ли его утлый зад своим суковатым посохом, но тут, на счастье парня, показался лагерь повстанцев.

Крестьянин, которого звали Танг, вёл их к шатру вождя повстанцев, бывшего сборщика податей, а ныне вождя Лю Хэя, пользующегося несомненной популярностью среди своих сподвижников. Об этом можно было судить хотя бы по тому предельно уважительному тону, которым говорил о своём кумире и вожде молодой Лян, второй стражник с тракта.
По словам повстанцев, Лю Хэй долгое время исправно собирал подати, состоя в свите самого Сюань Мина, главы сяня  в провинции Шэньси. При этом в общении с простым людом Лю никогда не перегибал палку, старался войти в положение людей, за что был уважаем в народе. Но с годами собирать налоги становилось всё сложнее. Правители требовали всё больше, при этом раз за разом природа подкидывала крестьянам и горожанам новые испытания.
В последний год подати иссякли, и Сюань Мин был вынужден прибегнуть в помощи войск, так как уже несколько раз его мытари были изгнаны возмущёнными крестьянами из сёл и даже пару раз биты батогами. А в одном селении сборщика податей просто утопили в отхожем месте.
Сам Лю Хэй оказался в двойственном положении, когда пришлось выбирать, служить ли дальше верой и правдой своему господину, ставленнику самого Императора, или бросить всё к бесам и податься в бега.
Воспитанный в военном поселении, пятый сын своего отца, и оттого в армию не призванный, Хэй был готов соблюдать верность вассальной клятве, но однажды село, в которое он прибыл вместе с небольшим отрядом губернаторских дружинников в качестве силовой поддержки, было сожжено воинами после того, как в одного из дружинников попал камень, пущенный рукой какого-то чумазого мальчишки.
Лю Хэй стал невольным свидетелем того, как после избиения невооружённых крестьян те из них, кто остался жив, были связаны и угнаны в рабство, а тела остальных командир отряда приказал сжечь вместе со всей деревней. Как он заявил тогда, в назидание соседям.
Хэй, не в силах смотреть на весь этот ужас, сбежал в лес и там, рухнув на пожухлую осеннюю траву, провалялся в состоянии, близком к полному помешательстве, несколько суток. Он не помнил, сколько прошло времени, мозг был окутан каким-то болезненным возбуждением, сердце готово было разорваться от чужой боли… Но по истечение этого срока он вышел из чащи совершенно другим человеком. Родные и близкие даже по первоначалу не признавали его. Куда делся весёлый чиновник, рубаха-парень, любимец собутыльников и женщин?
По пустой дороге шёл донельзя усталый и ожесточённый человек, в резких чертах некогда благодушного лица которого только человек с неумеренной фантазией смог бы угадать бывшего сборщика налогов.
Памятуя о том, кто станет следующей жертвой императорских солдат, Лю отправился в ближайшую по списку деревню и, вытащив из домов на деревенскую площадь всех жителей, произнёс перед ними короткую, но пламенную речь. Вдохновения ему было не занимать, в памяти ещё свежи были крики избиваемых людей и пламя горящих домов. А люди ему поверили, ещё бы – это же говорил сам Лю Хэй, честный мытарь и вечный защитник их прав. Поверили и пошли за ним, собрав свой нехитрый скарб, отправив близких, малышню и женщин по возможности к родственникам в дальние деревни. А тех, кто остался, с возможными удобствами разместили в отдельном лагере на востоке, в лесистых предгорьях.
Имеющий общее представление о военных действиях – как-никак отец и брат были профессиональными военными, а среда так или иначе, но накладывает свой отпечаток на характер и умения человека, - Лю Хэй принялся сколачивать из бывших скотоводов и пахарей, кузнецов и гончаров своё войско. Он гонял их по импровизированному плацу, заставлял учиться противостоять княжеским дружинам, пытался внедрить в их мозги тактику войны из засад, прекрасно понимая, что в открытом поле его «войско» ничего, кроме смеха, у противника не вызовет. И последствия будут соответствующие. И вот эти горе-вояки постепенно становились похожими на бойцов. И пусть у них не было умения и сноровки, что присущих профессионалам, но зато была несомненная и мощная цель: борьба за жизнь свою и своих близких. А это толкает порой на подвиги даже без излишних патриотических лозунгов или денег.
Пройдя мимо нескольких десятков палаток и шалашей, на кострах возле которых варился ужин, а вокруг сидели разношёрстно одетые люди, путники оказались перед входом в шатёр побольше. Танг сделал знак подождать, а сам нырнул внутрь.
Ли огляделся и отметил про себя несколько заинтересованных и даже пару не особо дружелюбных взглядов, брошенных на него от костров. Он не обиделся: его доспех должен был оказывать раздражающее действие на обитателей лагеря: к дружинникам здесь относились, мягко говоря, с прохладцей.
Но в этот момент откинулся полог, и Танг поманил путников внутрь. Ли пригнулся и вошёл в низкий проход, по привычке зажмурившись, чтобы не оказаться слепым пусть после вечернего, но всё же достаточно яркого света снаружи.
Лю Хэй встретил гостей восседая на добротном ковре, по его сторонам горела пара масляных светильников, даже в диком лесу бывший мытарь не мог отказаться от светских привычек: простые крестьяне не пользовались внутренним освещением, масло для светильников для них было непозволительной роскошью.
При виде вошедших, глава повстанцев приподнялся и поклонился, бросив цепкий взгляд на незваных гостей. Указал им на места напротив себя, а расторопный Лян поспешно поставил перед ними миски с рисом и чашки с вином. Ли незаметно осмотрелся.
Жилище Лю было действительно аскетичным, если не считать ковёр на полу. В стороне, чуть за спиной хозяина стоял простой дорожный сундук, на нём был небрежно брошен такой же меч, как и тот, что висел за спиной Ли Цзынчэна, потёртый доспех с пластинами из нескольких слоёв бумаги лежал подле хозяина, похоже, что он только что латал его.
Сам Лю был одет в выцветший уже халат, волосы завязаны в тугой узел на затылке на воинский манер. На вид ему было под тридцать, в чуть прищуренных глазах тлел опасный огонёк. Был вождь настолько же добр, сколь и смертелен, Ли приходилось встречать таких, с виду мирных, но незавидных соперников в бою.
А старый Ло Янг, казалось, не обращал ни на что внимания до тех пор, пока до сей поры молчащий Ло Хэй не произнёс:
— Я рад, что судьба привела к моему очагу прославленного Ло Янга. Много слышал о тебе, мудрец, но не доводилось встречать на своих путях.
— Это оттого, что бродили мы разными путями, - тонко улыбнулся старый мастер. Улыбнулся и Ло.
— Но мы встретились, и у меня к тебе множество вопросов, если ты не возражаешь…
— Вопрос только один и главный: найдётся ли у меня столько ответов? Ведь я и сам путешествую в поисках истины.
Лю кивнул.
— Иного я и не ожидал… Тогда к чему все эти путешествия из края в край Поднебесной?
— Радость странствий в том, что наслаждаешься отсутствием старого, — покачал головой Ло Янг. — Другие в странствиях наблюдают за тем, что узреют их глаза. Я же в странствиях своих коллекционирую перемены.
— И как тебе эти… «перемены»? — криво усмехнулся Лю Хэй. Старик вдохнул.
— Тяготят. Особенно, в последнее время. Много сожжённых деревень попадалось нам по пути. Смерть витает в долинах, вождь. Что ты собираешься ей противопоставить? Эти несколько десятков несчастных?
Лю Хэй нахмурился, потом на лице его проступила явная печаль.
— Не знаю, мудрец. Я думаю об этом каждые день и ночь. Эти люди доверили мне свои судьбы, и нам всё равно, что будет с нами, мы живём ради наших детей. Сегодня наша задача – спасти их. Об остальном будем думать завтра, если встанет солнце.
— Резонно, - пробормотал Ло Янг, потрясённый внутренней силой, которая прозвучала в этой простой фразе.
— А разве им оставили выбор? — закончил свою мысль вождь восставших, кивнув в сторону выхода из шатра. Янг кивнул.
— Нет, конечно. Но выбор был у тебя;. Что толкнуло бывшего успешного сборщика податей, уважаемого человека оставить степенное существование и бегать по лесам?
Лю Хэй помолчал, потирая чисто выбритый подбородок, поглаживая тонкие усики. Потом просто сказал:
— Наверное, иначе мне не позволила бы жить моя совесть.
Старик степенно кивнул.
— Вам отведут палатку, завтра мы будем говорить много и с пользой. А пока вашим ногам нужен основательный отдых.
— Спасибо, мастер Лю, мы именно так и поступим, - поднялся Ли Цзынчэн. Следом встал и Ло Янг. Хозяин шатра вскочил на ноги с явным намерением проводить их, но мудрец остановил его жестом руки.
— Недостойно вождя заниматься бытом одиноких путников, пусть нас сопроводит молодой Лян, мы с ним достаточно сдружились по дороге.
— Путь будет так, - согласился Лю Хэй и пригласил Ляна, который с удовольствием проводил гостей в отведённый им шатёр.

На другое утро они снова встретились в шатре вождя, и Лю Хэй после традиционной церемонии утреннего чаепития, от которой он не смог отвыкнуть несмотря на все перипетии последних месяцев, наконец перешёл к главной теме, которая его, по-видимому, мучала не один день
— Мне послало вас само Небо, — начал хозяин шатра с традиционной формы вежливого обращения. – В моём случае, это не такое уж большое преувеличение. Вы сами отметили вчера всю трагичность ситуации: мне вверили свои жизни люди, я за них в ответе, но нет во мне уверенности в том, что в первом же бою они все не полягут зря. Я прошу совета у вас: у тебя, мудрый старец, и у тебя, опытный воин. Что мне делать, как поступить по правде и по совести?
Отставив пустуя чашку, Ло Янг долго курил свою трубку из ветки можжевельника, глядя куда-то поверх головы хозяина. Дым кольцами поднимался вверх, играя в полосках солнечного света, проникающих через прорехи в полотне палатки. На лице старца невозможно было прочитать, о чём именно он размышляет, и воин, и бывший сборщик податей, а теперь народный вождь боялись потревожить его в состоянии внутреннего созерцания.
Наконец Ло встряхнулся, как собака, выскочившая из-под дождя, повёл по сторонам слегка мутными глазами и заговорил:
 — Мой учитель, ведущий видимо свой путь от познания самого Лаоцзы, рассказал мне как-то одну притчу. Всё началось с того, что я попросил у него совета, как мне выйти из одной сложной ситуации. А он рассказал мне вот что. Как-то один богатый сановник оказался подвержен тяжкому недугу. И сыновья пригласили к нему трёх лекарей: Обманщика, Поддакивающего Каждому и Игрока. Они поочерёдно осмотрели больного. Обманщик заявил: «В теле твоём жар и холод неравномерны, неуравновешены пустое и полное. Болезнь твою вызвали не Небо и не души предков, произошла она и от голода, и от пресыщения, и от вожделения, и от наслаждения, и от забот души твоей, и от беззаботности. Но, несмотря на это, я готов вылечить тебя». «Ты лекарь, каких много», - решил сановник и прогнал его взашей. Тогда слово взял Поддакивающий Каждому: «Тебе не хватало жизненной энергии изначально, со чрева матери твоей, хотя материнского молока в избытке ты получал. Причина болезни возникла не в раз, не в один день, и лечить тебя бесполезно», - сказал он. «Лекарь хороший», - кивнул сановник и приказал его накормить. Последним поднялся Игрок: «Болезнь твоя не от Неба, не от человека и не от души предков твоих. От природы она родилась и вместе с телом оформилась. И мы настолько о ней ведаем, насколько ею управляет естественный закон. Так чем же помогут тебе лекарства или уколы камнем?». «Лекарь проницательный», - заключил сановник и, щедро наградив его, отпустил. А болезнь его вдруг прошла сама собой.
Лю Хэй внимательно выслушал старика, но не проронил ни слова, ожидая, когда тот откроет суть притчи. Ло Янг, глубоко вздохнув, сказал:
— Жизнь сохраняется не потому, что её ценят, а здоровье улучшается не потому, что его берегут. Жизнь безвременно теряют не оттого, что презирают, здоровье теряется не оттого, что им пренебрегают. Поэтому ценящий жизнь, возможно, её лишится, а презирающий её, может статься, проживёт долго. Кажется, что всё это происходит вопреки нашим желаниям… Отнюдь не вопреки. Всё в мире течёт своим чередом и Естественность – вот то, что всех уничтожает, всех создаёт и покоит. Поэтому не нам решать, кто выживет в завтрашнем бою, а кто сложит голову, будет то, что должно, хотим мы того или нет. В тебе есть сила, так используй её на благо всем, кто тебе доверился, ибо другого пути у тебя всё равно нет.
При этих словах мудреца вождь повстанцев глубоко задумался, и в один момент Ли Цзынчэну даже показалось, что он забыл про своих гостей. Но через несколько долгих мгновений Ло Хэй вдруг резко открыл глаза и уставился на Ло Янга огненным взглядом.
— Ты прав, старый мудрец. Иного пути у меня нет. И – спасибо тебе, ты утвердил меня в верности моего Пути, я готов идти на бой даже с Драконом . Мой поклон тебе до земли за это.
Ло Янг только коротко кивнул в ответ. Лю Хэй перевёл взгляд на Ли.
— А что скажешь ты, воин из дружины князя провинции Ганьсу?
Цзынчэн глубоко вздохнул и произнёс:
— В другое время я бы сказал то, что ты и сам прекрасно знаешь: твоя «армия» обречена на поражение. Но, кроме простой арифметики, которая учитывает большие числа, равенства и неравенства, есть ещё и судьба, и талант полководца... И удача… если ты, конечно, в неё веришь.
— Верю, - усмехнувшись, ответил Лю. – Иначе меня бы здесь не было.
— Тогда всё проще. Тебе не выстоять в открытом бою против императорской армии. Но ты можешь наносить короткие, точечные удары отдельным отрядам, которые наместник посылает по деревням для выколачивания налогов. Поймать на узкой тропе и уничтожить такой отряд тебе не составит труда. Кроме того, там, в основном, пешие воины, а значит, что за тобой не погонят конницу. Наместник не сразу заметит потерю одного или даже нескольких отрядов. Власть очень неповоротлива, новости доходят до самого верха с большим опозданием. Пока весть о непонятных исчезновениях дойдёт для него, пока кто-то подсуетится, сопоставит факты, заинтересуется, куда исчез тот или иной отряд, пройдёт какое-то время, а если уж очень повезёт, то и весьма значительное. Его тебе хватит, чтобы максимально усилить свой отряд, раздав твоим крестьянам захваченное оружие, натренировав их по мере твоих возможностей и их способностей. Тогда ты уже сможешь противостоять и бо;льшим силам, особенно, если будешь подвижен, не станешь постоянно сидеть сиднем на одном месте, а заставишь врага гоняться за призраком. Ты сможешь отвлечь внимание сановников от крестьян, дашь им передышку, возможность при удачной погоде посадить и вырастить урожай. А там уж, возможно, всё и уляжется само собой. Правда, в той, другой жизни тебе и твоим воинам уже не будет места, ибо они всё равно пошли против императора.
Лю Хэй покачал головой:
— И весь остаток жизни провести в бегах?
— Не обязательно, - вставил свою лепту в разговор старик. – Наш Император ещё очень молод – ему едва исполнилось семнадцать лет. Он живёт пока не своим умом, а наветами придворных. Ему не до какой-то там провинции, пока, конечно, ты не станешь угрозой его власти подобно проклятым чжурчжэням. Но до той поры и он повзрослеет, и ты уже станешь совсем другим человеком. Всё течёт, всё изменяется…
— Я помогу тебе, вождь, подготовить твоих бойцов к открытой схватке. Только пообещай мне, что ты будешь избегать её до той поры, пока я не скажу. На тебе — Долг Крови перед твоими воинами, и чтобы исполнить его, тебе предстоит пройти очень непростой путь. Но я буду рядом, обещаю.
— Спасибо! – Лю Хэй вскочил и крепко пожал руки мудрецу и воину. — А когда приступим к тренировкам?
— А вот сразу после завтрака и приступайте, - сварливо вставил своё слово Ло Янг. – Завтрак – это святое для и для мудрецов, и для воинов.
Он хитро подмигнул Лю Хэю, поднялся и вышел из шатра, сопровождаемый двумя весёлыми взглядами.

С того дня ежедневно, от утренней зари до вечерней, Ли Цзынчэн гонял импровизированное войско Лю Хэя до седьмого пота. Он заставлял увальней-крестьян ворочать гранитные глыбы, мять пальцами гладкую речную гальку, чтобы укрепить хватку. Показывал приёмы владения мечом, используя в отсутствие таковых деревянные палки. И постепенно бывшие «подлые»  люди начинали ощущать себя настоящими бойцами, ну, на своём, естественно, уровне. До первой реальной схватки с профессиональными военными. Всё это прекрасно понимали Ли Цзынчэн и Лю Хэй, и гонял своё воинство и в хвост, и в гриву. Впрочем, для его же пользы.
Так прошло три четверти Луны, когда в лагерь примчался гонец с вестью, что поблизости разведчики заметили небольшой отряд воинов наместника уезда. И Лю Хэй приказал немедленно готовиться к наступлению…

…Старик поднял к полуденному солнцу подслеповатые слезящиеся глаза и улыбнулся:
— Хороший день, чтобы умереть.
Ли недоумённо воззрился на старого Ло Янга.
— Ты чего несёшь, мастер Ло? Зачем поминаешь смерть накануне первого боя?
— А знаешь, парень, ей ведь всё равно, кто и когда её поминает. Судьба воина – жить и умереть за Императора. Или, как вы вот готовитесь, за себя и своих близких. Редкое счастье умереть за идеалы. Но конец-то всегда один. Поэтому воины-самураи из далекой страны Ниппон считают, что Путь воина – это путь Смерти, и в чём-то они, несомненно, правы. Но мы не самураи и, да, ты прав, сегодня наша задача сохранить наше войско, уничтожив при этом противника. И это вполне достижимо.
— Как? – внимательно посмотрел на старика Ли. Тот усмехнулся.
— Скажи, сегодня на равнине с какой стороны ветер дует?
— Со стороны гор, с Востока.
— Отменно. А деревня, куда движется отряд, располагается более к западу, не так ли?
— Да, мастер, вы как всегда правы…
— Тогда сделайте следующим образом…
И старик принялся чертить на песке перед собой несложную схему.

Солнце поднялось в зенит, когда десятник Чао Дин, известный среди солдат гарнизона городка Минчжоу под прозвищем «Кабан» вывел свои полтора десятка воинов к этой забытой Небом и людьми деревне. Отряд остановился на опушке леса, его командир отчего-то решил осмотреться перед тем, как ступить на единственную улицу селения. До ближайшей фанзы было всего около двух ли .
Солдаты вспотели на весеннем солнце, тело под доспехами прело, все мечтали о возвращении в казармы, когда можно будет принять прохладную ванну и расслабиться в ближайшей харчевне с какой-нибудь доступной провинциалочкой. Надоели уже эти рутинные походы, особенно в последнее время, когда кто-то словно предупреждал жителей деревни, выбранной для принудительного взыскания налогов, и все жители вместе со своим немудрёным скарбом успевали просто испариться в воздухе!
Куда девались такие неуступчивые и звонкие деревенские девчонки, которых его доблестные воины так славно успевали попользовать, пока их папаши и мамаши слёзно молили о пощаде и тащили из погребов последние харчи в качестве отступного. Девок потом всё равно зарубали, да ещё и вместе с родителями, чтобы «слава» о весёлый войсках императора не разносилась слишком уж далеко. А деревни сжигали с той же целью, брать там так и так было уже нечего.
И вот всю последнюю Луну его отряд встречают пустые дома, разорённые амбары и полное отсутствие местного населения. Не то, чтобы это Кабана волновало: в конце концов, получит или нет наместник налоги, его мало касается. Отвечать перед ним будет уже юцзи цзянцзюнь , его же дело – сторона. Прибыл, обобрал, доставил подати, отчитался. Не доставил – тоже отчитался. Но ситуация в уезде была непонятной, а первое правило военачальника: не понимаешь ситуации – остерегайся. Но то ли полуденное солнце запарило мозги десятника, то ли общая благостная картина в долине расслабила его, но он пропустил момент, когда сухая прошлогодняя трава, ещё не успевшая дать место молодой поросли, вдруг заполыхала полосой на протяжении нескольких ли, отрезая отряду путь вперёд, в сторону деревни, и грозила вскорости перекрыть дорогу на Юг, по которой он пришёл в долину.
Чао Дин лихорадочно озирался по сторонам, его воины столпились кучей у него за спиной и нетерпеливо ждали приказа своего командира.
«В конце концов, дьявол с ней, с этой деревней! Пора уносить отсюда ноги!» - решил бравый десятник, но, как оказалось, у кого-то на его счёт были свои планы.
Из-за едкого сизого дыма горящей травы вылетела калёная стрела и вонзилась в горло одного из бойцов. Тот, ухватившись за неё обеими руками, захрипел и, выпустив из рук меч, стал заваливаться на бок. Не успел ещё Кабан осознать всю опасность ситуации, как вторая такая же стрела свалила второго воина, пробив доспех и застряв у него под левой лопаткой.
Кабан суетно развернулся и, выхватив меч-дао, заорал во всю мощь своей лужёной дешёвым пивом глотки:
— Отряд, отступаем, прикрывайте меня, бойцы! Прикрывайте…
Остатки десятка сплотились вокруг своего командира, но воины не видели ничего из-за пелены дыма, глаза слезились, многие начали кашлять, но маленький отряд всё-таки медленно начал продвигаться в сторону выхода из долины. Чао Дину уже начало казаться, что им удастся ускользнуть под покровом дымовой завесы, созданной неизвестными врагами, но в том момент, когда спасительная опушка леса была уже близко, из ближайших кустов с пиками наперерез вывалились какие-то оборванцы и бросились на остатки отряда.
Его бойцы привычно попытались сколотить нечто вроде «боевого скорпиона» - построения, ощетинившегося лесом копий и блеском стали мечей, но нападавшие проявили неожиданную сноровку, они использовали плетёные из ивы круглые щиты, обтянутые кожей. Эти доморощенные защитные приспособления могли остановить только первый удар копья или меча, уже второй разваливал их напрочь, но особой крепости тут и не требовалось: неизвестные отбили первые удары и оказались уже в непосредственной близости к бойцам отрада.
Щиты полетели в сторону, копья воинов Кабана оказались бесполезными, несколько драгоценных секунд были им безвозвратно утрачены. Самодельные копья нападающих прошивали кожаные доспехи на раз, воины наместника падали один за одним, захлёбываясь кровью, а враги не знали пощады: тому, кто оказывался просто раненым, перерезали горло. Не прошло и пары минут, как Кабан оказался один на один с нацеленным в грудь добрым десятком копий. Из-под надвинутых на глаза широкополых шляп нападающих на него с нескрываемой яростью смотрели вражеские глаза. Кабан хрипло вздохнул и выпустил клинок из рук, и он с тоскливым лязгом упал на придорожный валун. Кабан опустился на колени и сложил руки за головой, показывая, что сдаётся. Он не делал иллюзий насчёт своей дальнейшей судьбы. Похоже, его заполучили те, чьи семьи он так долго и старательно изводил под корень. Какая уж тут пощада…
Нападавшие разорвали кольцо, и к Чао Дину подошёл высокий воин, гладко выбритый, в добротном доспехе, видимо, вожак, понял Кабан. И вдруг он узнал его, отчего где-то в глубине его души зародилась мысль о возможно спасении.
— Я узнал тебя, ты – Лю Хэй, сборщик налогов из Сяньяна! Не узнаёшь меня, старого приятеля Чао? – на радостях Кабан попытался вскочить, но тут же получил обухом копья промеж лопаток и снова упал на колени.
Лю Хэй с невыразимым презрением смотрел на десятника. Да, он узнал его, видел не раз в забегаловках Сяньяна, самого большого города провинции. Даже вспомнил, как его за глаза кличут – Кабан… Но никаких эмоций этот человек у него не вызывал. Он окликнул мастера Ло:
— Скажи, мудрец, чего заслуживает этот человек?
— Любой человек заслуживает жизни, - невесело отвечал Ло Янг, подходя. – Только каждому предопределена та жизнь, которой он достоин. Пусть уходит.
В душе Кабана затеплился огонёк надежды. Лю Хэй удивлённо воззрился на старика:
— Вот так просто и уйдёт?
— Мёртвые бесполезны, а так от него случится хоть какая-то польза, - непонятно бросил мудрец. Кабан и Лю уставились на него с одинаковым непониманием. Старик вздохнул.
— Отрубите ему обе руки, а волосы, чтобы не застилали дорогу, перетяните тугим, вымоченным в воде сыромятным ремнём. Если судьба сочтёт его достойным, то он успеет до того, как взойдёт солнце, добраться до людей, и они его освободят. Если он не успеет, то подсохший ремень расколет его череп, как молоток кузнеца - скорлупу ореха. Значит, не судьба…
Кабан завыл в бессильной злобе, а к нему уже подходил воин в доспехе княжеского дружинника в обнажённым чангдао в руке.

— И о какой же пользе ты говорил старик, когда уговаривал меня отпустить этого мерзавца? – холодно поинтересовался Лю Хэй, когда подвывающий от боли Кабан без обеих – по самые плечи – рук, с прижжёнными огнём ранами и с сыромятным ремнём на голове скрылся в лесной чаще.
Старый мудрец кивнул в сторону повстанцев, собирающих оружие воинов наместника и весело переговаривающихся между собой. Тела солдат были уже сложены в стороне на погребальном кострище.
— Ты показал им своё благородство, дав шанс побеждённому, - просто сказал старик. – И теперь каждый из них уверен в том, что случись что с ним, ты горой встанешь на его защиту, ибо только благородный к врагам искренне верен своим.
Старик развернулся и пошёл к лесу, в сторону лагеря. А вождь восставших крестьян долго молча смотрел ему вслед.

Столица. Запретный Город. Пурпурный Дворец.
Великий Хуанди Поднебесной, Император благословенной страны Чжу Юцзянь пребывал в лёгком смятении. Только что ему доложили, что среди сановников-евнухов в провинции Сынчуань созрело что-то вроде заговора с целью свержения императорской фамилии. Скорее всего, это были только слухи, они так ими и останутся, но с евнухами, определённо, пора что-то решать.
Традиция ставить этих «недомужчин» на руководящие должности в провинциях и во дворце была заведена в незапамятные времена и преследовала в общем-то вполне понятную для властвующей династии цель: не допустить наследной преемственности местной власти, при которой посты переходили бы от отца к сыну. Не особенно озабочиваясь реформированием административного законодательства, Императоры прежних времён пошли простым путём: просто оскопили всех приближённых, допущенных до власти, если это, конечно, не члены императорской фамилии или не кто-то из «благородных» семей.
Проблема встала сразу по восшествии молодого Императора на престол Поднебесной. Он принял его после безвременной кончины своего старшего брата, Императора Чжу Юцзяо, который не озаботился в своё время обзаведением потомства, следовательно, не оставил после себя сыновей. Сам Чжу Юцзянь, будучи всего лишь пятым сыном своего многодетного отца, Императора Чжу Чанло, причём от его третьей жены, и мыслить не мог о престоле в свои детские годы, и, наверное, поэтому от них остались такие яркие воспоминания. Никаких дворцовых интриг, подковёрных игр, ставкой в которых – власть! Всё это стало уделом его старших братьев. Но, по-видимому, наблюдение со стороны тоже приносит свои плоды, едва ли не более весомые, чем непосредственное участие в дворцовой жизни.
Наверное, поэтому, едва взойдя на престол в год 4324  летоисчисления от эпохи Шань-Инь, носящий сакральное имя Дин-Мао, он тут же приказал казнить старшего евнуха ушедшего императора, склочника и интригана Вэй Чжунсяня и фаворитку верховного правителя Ке Ши, которые на пару практически вертели за спиной Хуанди всеми делами в Поднебесной. Нельзя сказать, что ему легко дался этот шаг, но он вырос далеко не в тепличных условиях и с детства хотя бы умом понимал, что во дворце действует право сильного. И он этим правом тогда воспользовался в полной мере.
Страну молодой Император принял в отвратительном состоянии: кризис следовал за кризисом, погода словно ополчилась на Поднебесную, неурожайные годы шли вереницей. На Севере разгулялись чжурчжэни, на Юге пиратствовали португальцы. Несколько провинций постоянно были охвачены пламенем крестьянских смут, которое, правда, своевременно гасили его верные полководцы. Всё-таки армия его страны пока была сильнейшей в обозримом мире, и с ней считались даже северные соседи.
Но вот с засильем евнухов при власти всё равно придётся что-то делать… Эти реформаторы из партии Дуньлинь предлагают ему ознакомиться с их предложением государственного переустройства страны. Надо будет выбрать время и вплотную этим заняться.
Да и о ребёнке пора подумать… Нельзя оставлять страну без наследника, такие вопросы на самотёк не пускают… Значит, стоит на время забыть о покоях наложниц и уделять больше внимания по ночам своей императрице. Она не раз укоряла его в последнее время в том, что он охладел к ней. Что ж, пора её в этом категорически разубедить.
Незаметно Император подошел к окну на северной стороне покоев. Перед ним открылся изумительный вид на Цзиншань – Гору прекрасного вида. Она выделялась из хребта, протянувшегося к северу от дворца. Когда-то на том месте были громадные запасы угля, свезённые сюда на случай осады города врагами. И место то носило название Мэйшань – Угольная гора. Потом туда же натаскали земли, и появился такой вот рукотворный хребет с пятью вершинами.
Особую красоту этим горам придавали насаженные во множестве по склонам сосны и кипарисы. Это было любимым местом детских игр, а впоследствии и прогулок молодого Императора. Здесь его когда-то познакомили с будущей супругой.
Великий Хуанди вздохнул. Где-то в глубине его сознания занозой сидела некая тревожная мысль, какая именно - Чжу Юцзянь пока не мог понять. Но чувство близкой беды, трагедии не отпускало его уже которую Луну.
Император отошёл от окна, взял со стола бутыль с южным вином, плеснул глоток в фарфоровую чашку, посмотрел её на просвет: она играла на солнце, словно была прозрачная! Браво Син Ван, мастер мастеров среди изготовителей такого вот императорского фарфора. Ему удалось создать практически идеал!  Тонкая чашка словно бы светилась в руках Императора, пропуская через себя лучи предзакатного солнца.
Хуанди медленно выпил предварительно проверенное на наличие яда специальными людьми терпкое вино. Он хорошо помнил, как ушёл из жизни его предшественник, отравленный злопыхателями, и не собирался повторять его ошибки.
Мысли вернулись к дворцовым заботам, свалившимся на него столь неожиданно в юном возрасте.
В конце концов, а есть ли действительные поводы для преждевременного беспокойства? Он – Владыка громадной страны, богатой людьми и ресурсами. В его подчинении почти четырёхмиллионная армия, готовая по первому его повелению стереть в прах любого врага. А с внутренними проблемами, оставшимися ему в наследство от прежних обитателей Императорского Дворца он как-нибудь разберётся. Как никак – у него впереди целая жизнь.
Так что дэвы с ними, этими южанами-заговорщиками, казним, как обычно, оприходовав имущество в казну государства. Соответствующий указ надо будет подготовить завтра. А сегодня… А сегодня он всё-таки отправится к своей Императрице…
Чжу Юцзянь тонко улыбнулся и, прихватив сосуд с вином, направился на женскую половину дворца.


Глава третья. Игры разума
Год У-Чэнь, 4325 год по китайскому
летоисчислению, 1628 год
от Рождества Христова, поздняя осень

«Почти успех подобен успеху, но он и не начало успеха.
Почти неудача подобна неудаче. Но это и не начало неудачи»
Дао Дэ Цзин: Книга о Пути и Добродетели

 
Деревня в горах. Лагерь повстанцев Лю Хэя.
Шла вторая четверть месяца Собаки , а погода всё ещё оставалась относительно приятной, больше похожей на летнюю, почти без дождей, с лёгкими, почти невесомыми облаками на всё обволакивающем ослепительно синем небе. Ли сидел на камне, с холма наблюдая за жизнью в лагере.
Точнее, лагерем было уже назвать нельзя - то, что открывалось отсюда взгляду, больше напоминало разросшееся поселение. Вон видны дымы кузни, где уже которую Луну хозяйничает дорвавшийся до работы Танг, тот самый крестьянин, что первым встретил их когда-то на лесной тропе и проводил в лагерь. Даже сюда, на вершину холма доносится запах лепёшек тётушки Мио, где-то на опушке недалёкого леса слышны ребячьи весёлые голоса.
Чуть в стороне от нескольких домов, выстроившихся в некое подобие улицы, белеют палатки воинов, не те шалаши, вечно пропускающие воду и не задерживающие дыхание ледяного горного ветра, а добротные полотняные убежища для измотанных войной и походами солдат.
У каждой палатки – костёр, на нём десятки сами готовят себе ужин. Ли с усмешкой вспомнил, чего ему стоило убедить Лю Хэя выделить ему несколько человек, чтобы распахать по весне первый клин.

Усталый предводитель повстанцев даже поначалу не понял, о чём говорит этот странный воин, так не похожий на себе подобных бродяг-дезертиров?
— Как пахоты? О чём ты говоришь сейчас, парень? – разговор проходил в его палатке после очередной, удачной для повстанцев стычки. Им тогда по весне удалось захватить знатные трофеи и даже казну одного из отрядов наместника. – Руки этих людей (Лю махнул головой в сторону входа в его палатку) давно отвыкли от плуга, им более привычно разрушение, созидание их растлит, сделает слабыми…
Ли пожал плечами.
— Ты – командир, тебе решать. Только скажи мне, вождь, чем и как ты собираешься кормить свою армию, которая разрастается день ото дня? В каждом бою твои воины отдают всё больше и больше сил, поскольку наместник посылает против них всё больше и больше солдат. Ещё пара стычек – и у нас будет армия скелетов, не способных поднять с земли даже посох мастера Янга.
Лю Хэй посмотрел на него искоса, переложил на столе какие-то бумаги. По чести сказать, он и сам задавался вопросом, чем и как кормить дальше армию. Пока хватало провианта, добытого при грабеже армейских обозов или закупленного в дальних селениях, которых голод коснулся не в такой степени, как равнинные районы провинции.
— Что ты предлагаешь, только говори прямо, десятник, я готов тебя выслушать.
— Ничего особенного, вождь. Надо сделать нашим форпостом какую-нибудь покинутую жителями деревню и на некоторое время бойцам придётся превратиться обратно в крестьян. Мы по весне распашем земли столько, сколько сможем осилить, и засеем зерном. Ухаживать за посевами будут наши женщины и дети. Там же можно будет поставить кузню. Честно говоря, наше оружие после стольких боёв нуждается в основательной правке, а то и полной перековке. Так мы сможем убить сразу двух зайцев: заделаем запасы на зиму-осень и сможем обустроить семьи тех, кто их за собой таскает.
На лице Лю Хэя появилась улыбка лёгкого понимания.
— А знаешь, парень, в этом что-то есть… Только вот где взять такую деревню?
— Есть кое-какие мысли, - уклончиво ответил Ли Цзынчэн. На самом деле они со стариком уже всё не раз обсуждали и имели на этот случай несколько подходящих идей.

На местоположение деревни указали сразу несколько крестьян. Кто-то бывал там по делам, у другого в мирное время там проживали родственники. Так или иначе, но для планов повстанцев это было идеальным местом для долговременной базы: заброшенные, некогда тучные поля, несколько относительно целых домов, почти целая кузница, амбары и протекающая поблизости горная речка.
Ещё одним преимуществом этой деревни было то, что располагалась она далеко от торговых трактов. Именно этот факт, а не боязнь близкой войны, заставил её жителей покинуть селение. Кто-то подался на Юг в поисках лучшей доли, кто-то перебрался к родственникам в окрестные посёлки. В тот момент, когда в деревушку нагрянуло войско Лю Хэя, в ней жили только двое стариков, кормящихся со своего убогого огородика, да пара-тройка тощих кудлатых псов, некогда охранявших овечьи стада. Их хотели было изгнать, но старый Ло Янг вступился за некогда свирепых созданий, ныне вымаливающих слабым поскуливанием у воинов кусочек лепёшки.
Старик прикормил псов своим немудрящим вяленым мясом, и те теперь ходили за ним, как персональные телохранители. Отъевшись за несколько месяцев до нормальной кондиции, собаки оказались идеальными сторожами и не только охраняли деревню от нападения волков, но и заранее предупреждали обо всех, кто так или иначе пытался проникнуть в новоиспечённое «военное поселение».

Опасения Хэя оказались напрасными: не будучи профессиональными военными, восставшие с огромным удовольствием вернулись к мирному труду, руки землепашцев, скорняков и кузнецов соскучились по мирному труду, дело пошло сразу.
Ло Янг и Ли Цзынчэн с разрешения Лю Хэя решили ввести в новоиспечённой армии традиции государственных военных поселений, когда в приграничных районах войска в почти полном составе отправлялись на обработку земли. В военных поселениях воинов наделяли землёй, инвентарём и рабочим скотом, давая в надел по 50 му , а особо благодатных районах Поднебесной размер надела увеличивали даже до 3 цин .
При этом мастер Ло припомнил к случаю письмо императора Юнпэ начальнику таких вот военных поселений в Хэнани Лю Ину: «Если усталый
и ослабший народ снова заставить оказывать помощь солдатам, которые сейчас отдыхают от ратных дел, то он будет еще больше страдать, а солдаты – бездельничать. Ведь солдат держат для защиты народа. Разве можно из-за них приносить народу лишние страдания?».
И если в регулярной армии система военных поселений оправдывала себя с точки зрения самообеспечения, но ставила определённые вопросы по поводу боеспособности таких частей, то в повстанческом войске именно самозанятость крестьян-воинов в полевых работах стала выходом из продовольственного кризиса. Теперь через какое-то время можно было не опасаться неминуемого голода.
В свободное от полевых работ время воины упражнялись в искусстве фехтования под руководством Цзынчэна, занимались физической подготовкой и разведывали окрестные районы провинции. Кроме того, Ли ввёл в своих подразделениях обязательные тренировки по слаженности в бою и боевых перестроениях.
На удачу восставших, после череды поражений войска наместника Императора в провинции Шэньси не рисковали соваться в отдалённые районы, что дало воинству Лю Хэя вожделенную передышку. Воины подогнали и привели в порядок трофейные доспехи и оружие, немного отъелись в спокойной обстановке и если ещё не могли в открытом бою оказать решительное сопротивление императорским войскам, то используя тактику нападений из засад вполне могли рассчитывать на то, что со временем имперские полководцы станут расценивать их как серьёзную силу.
Этого Ли Цзынчэн и боялся больше всего. Пока сведения о том, что в глубине провинции действует хорошо организованный отряд, ещё не дошли до слуха Императора или растворились в потоке донесений о подобных же столкновениях в округе. Но как только военачальники Империи станут всерьёз принимать «армию» Лю Хэя, ему придётся туго.
Об этих и других своих тревогах Ли сообщил вождю повстанцев в конце лета. Лю Хэй принял его в своём теперь уже доме, внимательно выслушал, после чего задал единственный вопрос:
— И что ты предлагаешь? Свернуть восстание?
Ли покачал головой.
— Это был бы единственно разумный, но, вместе с тем, и полностью неверный путь. Тебя растерзала бы собственная армия, как предателя интересов народа. Увы, таков удел кумиров на час…
Хэй смотрел на него, не отводя взгляд и не моргая. Он ожидал продолжения. На его идеально выбритых щеках играли желваки. Вождь изволил слегка гневаться.
— И что ты предлагаешь?
— Пока не знаю, - пожал плечами Цзынчэн. – Пойми, вождь, если нас сумеют выкурить из предгорий на равнину и заставят принять бой с регулярной армией, от твоего войска и воспоминаний не останется. Деревянные щиты наших воинов ничего не смогут противопоставить огневому бою императорских солдат. И императорская конница просто размажет наших пехотинцев по степи. С этим придётся смириться. И если урон от пороховых орудий для нас вряд ли будет слишком велик, грохота взрывов больше боятся лошади, то конная атака представляет для нас главную опасность: нас сметут в строю и добьют в преследовании.
Лицо Лю Хэя не выдавало тех чувств, что он испытывал. А Лю прекрасно понимал, что вождь повстанцев видит сейчас во всех красках картину избиения доверившихся ему людей. И картина эта была ужасна. Наконец, Лю произнёс:
— Что ты предлагаешь?
— Не знаю, вождь, право, не знаю… Конечно, можно достаточно долго придерживаться тактики набегов, но, рано или поздно, враг найдёт наш лагерь и сотрёт его в порошок. А чтобы дать открытый бой, у нас недостаточно сил и средств. Получается, тупик.
Лю Хэй невесело усмехнулся:
— В моём детстве была такая поговорка, её часто повторяла моя бабушка: «Лучшее время посадить дерево было двадцать лет назад. Другое лучшее время – сегодня». Такие нам даны времена, мой друг, и других не будет. Увы…
Ли кивнул.
— Я понял тебя, вождь. Пойду тренировать бойцов.
И он вышел из комнаты.

…То разговор произошёл ещё на исходе лета. И вот теперь он сидит на камне над деревней и размышляет опять о том же. Бой, за ним ещё один, а там, не за горами, и следующая битва… Гибнут люди, горят деревни и города. Во имя чего всё это? Разве эти бесконечные лишения изменили что-то за то время, что он сражается среди повстанцев? Кто-то стал жить сытнее? Кто-то построил новый дом? Император отменил подати и стал раздавать бесплатный рис неимущим? Получается, что идёт война во имя войны, не имеющая под собой конечной Цели, ибо назвать целью Месть было бы крайне бессмысленно и неразумно.
Сзади раздались негромкие шаги, поступь малыша Муна Ли распознал сразу: тот ставил ногу чуть-чуть косолапо, сказывалась травма, полученная в детстве, и его поступь опытный воин не спутал бы ни с какой другой.
— Слушаю тебя, Мун, - кивнул, не оборачиваясь, Цзынчэн. Он представил себе удивлённое лицо подростка и невольно улыбнулся. То всегда старался подходить неслышно, но никогда ему это не удавалось, и он постоянно расстраивался, когда Ли безошибочно называл его имя.
— Вас приглашает к себе мастер Ло, - поклонившись, почтительно произнёс малыш. Хотя все единогласно признавали неоспоримым вождём Лю Хэя, авторитет Ли Цзычэна в повстанческой армии после череды её блистательных побед под его непосредственным началом был на недосягаемой высоте. Ли поднялся, отряхнул халат, потрепал мальчишку по непослушным вихрам и пошёл в сторону от деревни, туда, где в одинокой фанзе наслаждался покоем мастер Ло Янг.
Старик встретил его, восседая за традиционной чашкой чая в клубах не менее традиционного дыма из трубки. Он небрежно кивнул вошедшему Ли и сунул в свою бездонную дорожную торбу очередной свиток.
Цзынчэн кивнул мастеру и опустился на скамью напротив него. Приняв из рук старого мудреца чашку с испускающим невероятный по крепости аромат чаем, Ли кивнул, осторожными глотками отпил половину и поставил чашку на свежесрубленный столик. Выжидающе посмотрел на мастера.
Ло Янг бросил на него цепкий взгляд, в котором Ли уловил нотку удовлетворения. Он не высказал нетерпения, чем неоднократно страдал незадолго до этого, и мастеру это понравилось: ученик запомнил его уроки.
— Изумительная погода царит этой осенью в горах, - бросил Ло, раскуривая очередную трубку. Цзынчэн пожал плечами:
— В селениях говорят, что это предвещает холодную зиму. Хорошо, что Хэй согласился перебраться с войском в деревню, я теперь почти спокоен за то, как мы перенесём зиму.
— Почти? – приподнял брови в показном удивлении мастер Ло. Ли усмехнулся:
— «Почти» потому, что едва ли наместник успокоится и даст нам беззаботно перезимовать. Восстали остальные округа. С одной стороны, нам это на руку: мы не будем привлекать столь уж пристального внимания, военным найдётся, чем и кем заняться. С другой, в дело будут брошены большие силы, регулярная армия всегда будет сильнее горстки разобщённых и плохо подготовленных бойцов.
— Ну, что касается подготовки, то с твоей лёгкой руки, мой мальчик, бывшие кожевенники и землепашцы уже могут дать в бою сто очков вперёд многим из провинциальных вояк! – тихо рассмеялся старик, Ли тоже позволил себе улыбнуться.  — Что же касается разобщённости, то тут всё гораздо серьёзнее. Пока был один отряд и один вождь, дела шли более-менее сносно. Но теперь, когда у недовольных появилась возможность выбирать, за кем идти, начнётся брожения и, поверь мне, ни к чему хорошему это не приведёт. Нужен один вожак, нужна одна Цель.
Ли снова пригубил чай, некоторое время в молчании рассматривал поднимающийся от чашки лёгкий пар. Потом тихо сказал:
— Значит, они тут все обречены?
— По сути – да! – просто сказал старик.
— И нет выхода?
— Пока я его не вижу.
— Сдаться?
— А смысл? Всех так и так казнят. Смерть в бою хотя бы почётна.
— А женщины, дети… С ними-то что будет? – Ли пристально посмотрел в глаза странствующего мудреца, но увидел в них только отблеск огня очага. Ло Янг помолчал, потом сказал:
— Или мне слышится, или в твоей речи действительно звучит безысходность?
— Не безысходность, мастер… Скорее, грусть по безнадёжным мечтаниям.
— Не понимаю я сегодня тебя. О какой безнадёжности речь, и при чём здесь мечтания?
Ли вздохнул поглубже, чтобы успокоить бессвязные мысли, роящиеся в голове подобно ночным мотылькам перед огнём лампы. Потом сказал:
— Я не вижу, чем закончится это восстание. Допустим, завоюем мы пару-тройку округов, что-то изменим под себя, возьмём землю у князей, обустроимся на ней. А потом придут большие армии и сотрут нас в порошок. Так бывало не раз, так будет опять. И реки крови виноватых и безвинных. Тоже как обычно. Где тогда выход, мастер? Жить по-старому невозможно, как жить по-новому – никто не знает. Отрубаешь одно щупальце каракатицы, на его месте вырастает пара новых…
Ло Янг одобрительно кивнул.
— Я рад, что ты озадачил себя такими мыслями. Значит ты на правильном пути. Не сомневаются только полные глупцы или самовлюблённые идиоты. А у тебя ответственность за тех, кто в тебя поверил. Я – не пророк и не знаю, чем закончится эта война. Иногда такие бунты сметали с тронов династии. Кто сказал, что так не случится в этот раз?
Ли Цзынчэн вздрогнул:
— Я не ослышался? Ты предлагаешь… убить Императора?
— А ты предполагаешь всю свою жизнь прятаться по лесам? И, кстати, заметь, я ничего пока ещё не предлагал.
— Но…
— Послушай-ка лучше одну притчу, её очень любила моя мать, рассказывала мне на ночь, когда я жаловался ей на соседских мальчишек, которые плавают лучше меня или быстрее умеют бегать. Притча эта о возможном и невозможном, если тебе так больше нравится.
Старик выбил трубку об потемневший от времени столб, поддерживающий поперечные балки, и, спрятав её в складки одежды, тихо начал:
— К югу от Цзичжоу поднимались две горы – Тайхан и Ванъу, были они окружностью по семьсот ли и высотой до десяти тысяч жэнь . Простак с Северной горы жил с семьёй у их подножья. И однажды ему надоело, что возвращаясь откуда бы то ни было или отправляясь куда-либо ему непременно приходится огибать гору. И собрал он свою семью на совет, предложив поднатужиться и сравнять с землёй такую преграду. Согласились все, только жена засомневалась, тебе, говорит, и малый холм-то срыть не по силам, куда уж там эти горы… И куда же ты, болезный, землю и камни девать-то будешь?
У Старика на это был ответ готов: «Сбросим всё это в залив Бохай, и дело с концом!». Взяли его сыновья большие корзины на коромыслах, принялись они все вместе дробить камни и таскать с землёй в залив. Тут уж зима летом сменилась, а сделали они только одну ходку – больно уж расстояние было большим. Один Умник с Излучины Реки принялся смеяться над Простаком. «Ты глупец, - говорит, - Тебе, дряхлому старцу гору и на волосок не укоротить!». И Простак только сожалеючи вздохнул и ответил: «Тебе, твердолобому, простого не понять… Что за печаль мне, если я не справлюсь? Помру – сыновья останутся, после них – внуки, а там и внуки внуков, у которых тоже сыновья родятся. Сыновьям моим и внукам конца-края не будет. А вот горы-то не вырастут больше!».
Умник с Излучины Реки опешил от такой отповеди, но тут слова Простака долетели до слуха духа – Хозяина змей. Был он мудр, сразу Простака понял и испугался, что тот не отступится, и доложил Хозяин змей всё Владыке. Владыку добросовестность Простака умилила, и приказал он двум своим сыновьям из Рода Муравьёв перетащить на своих спинах обе горы – одну на Восток, а другую на Запад. И с той поры от юга Цзичжоу до южых берегов реки Хань горных преград больше не существует.
— Это говорит о том, что если ты действительно задумал великое дело – не разменивайся на пустяки, не задумывайся, сможешь ты завершить начатое или нет… Если дело правое, последователи найдутся всегда и его закончат, - тихо пояснил смысл притчи старый мастер.
— Я подумаю над этим, - кивнул Ли и вышел. Ло Янг посмотрел ему вслед и покачал головой каким-то свои мыслям. Судя по всему, не слишком-то весёлым.

К исходу осени «войско» Лю Хэя разрослось уже до полутора тысяч человек. Не мудрствуя лукаво, Цзынчэн предложил организовать это до селе аморфное скопище разнообразно вооружённых и разновозрастных людей по образцу императорской армии. С разрешения вождя, он поделил всех на десятки, сотни и полусотни, поставив над ними командиров, выделил в отдельные команды пикинёров и лучников, с которыми занимался отдельно.
И тому была своя причина. Несмотря на то, что до определённой поры им попадались только разрозненные отряды правительственных войск численностью не более полутора сотен воинов, Ли не переставал думать о том времени, когда наместник и его военачальники очнутся от розового сна и пустят против них конницу и части гарнизона, вооружённые ручницами , а то и пушками. И если огневого боя молодой воин не слишком-то опасался – ручницы били всего-то шагов на сорок-пятьдесят, да и то больше по массе, а не прицельно, а пушек в поле хватило бы едва на один залп, потом их накрыла бы волна атакующих, то коннице Цзынчэн не переставал уделять внимание особое, а потому, набрав из своих воинов бывших охотников и браконьеров, принялся обучать их умению пользоваться армейским большим наборным луком. Их они уже захватили в качестве трофеев более полусотни, и, надо сказать, императорские лучники доставили им немало хлопот, уложив на циновки ранеными почти пятую часть боеспособных воинов, хотя и с разной степенью тяжести ранений.
Это же стало причиной того, что в войске Лю Хэя к лучникам стали относиться с уважением и те, кто стал изучать эту нелёгкую, как оказалось, науку, подошли к делу со всем тщанием. Ли не уставал цитировать великого полководца Мао Юаньи, говорившего: «Лук – глава над всеми видами оружия. Древние, говоря о делах военных, головой военного дела называли лук и стрелы» .
Сначала Ли заставлял новичков попадать в деревянную колоду размером в торс взрослого человека с расстояния в двадцать шагов, что стало для многих почти непосильной задачей. Но время – лучший мельник, и через Луну почти все они уже попадали в неё в девяти случаях из десяти.
Тогда Ли отодвинул колоду сначала на пятьдесят шагов, потом и на сто. Ситуация повторялась: поначалу мазали, но постепенно новички-лучники стали попадать в цель с той же уверенностью, что и с первой дистанции.
Успокоившись на счёт этого подразделения, Цзынчэн принялся за пикинёров, которых отобрал из наиболее крепких и выдержанных крестьян. Это было неспроста: им предстояло, при случае, принять на себя первый удар вражеской конницы. Пикинёров он вооружил длинными – длиной примерно шесть чи  - пиками и «волчьехвостными копьями»  лансянь.  И хотя даже Лю Хэй считал конные атаки в горной местности явлением сугубо гипотетическим, Ли Цзынчэн отвечал ему древней мудростью, почёрпнутой у старого Ло Янга: «Не бойся того, что чего-то не знаешь, бойся того, что не учишься». На это бывший сборщик податей, а ныне предводитель хорошо вооружённого отряда повстанцев только качал головой, а однажды призвал к себе в дом старого мудреца.

Когда вождь и философ выпили по первой чашке чая, Лю Хэй, смущаясь, решился задать мастеру главный вопрос:
— Уважаемый Ло Янг, возможно, то, что я спрошу, покажется вам недостаточно учтивым, но, согласитесь, ведя за собой людей, я ещё и несу за них ответственность, о чём мы неоднократно с вами беседовали. Поэтому я должен быть уверен в каждом своём последователе.
Старый мудрец только кивнул, доливая себе ещё чая в чашку и с интересом поглядывая на хозяина дома через упавшую на лоб прядь седых волос. Ободренный вниманием старика, Лю продолжил:
— Кому, как не вам лучше всех знать мастера Ли… Не-нет, что вы, я его не смею ни в чём подозревать, он проливал кровь за общее дело наравне со всеми, но… Как бы это сказать… Да что там, в самом деле! Уважаемый Янг, я откровенно его боюсь!
Философ поперхнулся чаем и поспешно поставил чашку на циновку, стряхивая с пальцев горячие капли, закашлялся… Дотянувшись, Лю пару раз хлопнул его по согбенной спине, после чего мастер поднял на него удивлённый взгляд:
— Так вы только тепе;рь начали его опасаться? Это не говорит о вашей мудрости и прозорливости, уважаемый вождь.
Ошарашенный Лю отшатнулся от мастера и, нащупав за спиной фляжку из сухой тыквы, лежащую под спальным тюфяком, достал её, одним движением вышиб пробку и приложился к горлышку. Старик снисходительно смотрел, как острый кадык Лю Хэя скачет вверх-вниз, пока вождь поглощает доброе вино, затем, когда Лю отставил в сторону пустую флягу и несколько успокоился, Янг продолжил в прежней ироничной манере:
— Конечно, на первый взгляд всё идёт более чем хорошо: вам удалось заполучить в своё войско бойца, который не просто прекрасно владеет мечом, луком или пиками, но и может ещё, ко всему прочему, отлично обучать этим навыкам остальных воинов.
— Да-да, это так! – поспешил ставить своё слово Лю. Мудрец кивнул:
— Тогда я могу сказать, чего вы опасаетесь.
— Чего же?
— Того, что практически ничего не знаете о мастере Ли Цзынчэне, не так ли?
Лю Хэй вытер мгновенно покрывшийся потом лоб, быстро кивнул. Ло Янг хмыкнул, долил в свою чашку чай, степенно произвёл глоток. Лю завороженно смотрел на него.
— Действительно, в этом человеке есть какая-то тайна, и даже я пока не смог её постичь.
— Например?
— Например? Изволь, вождь. Он говорит, что родился в семье пастуха и в детстве пас отары. Так?
— Так…
— Тогда как объяснить, что его принял в свою дружину князь провинции Ганьсу? Разве мало было вокруг опытных воинов-наёмников, прошедших не одну военную компанию, чтобы остановить свой выбор на ещё мальчишке из глухой деревушки?
Лю Хэй изумлённо уставился на старика. А Ло продолжал тем временем:
— Кроме того, он однозначно образован, цитирует военные трактаты, чем не могут похвастаться даже многие из великих полководцев: военная мудрость древних у них не в чести . За исключением редких, к коим, несомненно, относится и наш мальчик. Остаётся только гадать, где крестьянский сын сумел получить образование, достойное придворного военачальника?
Лю, не мигая, смотрел на него, а Ло только усмехался пор себя. Потом отставил пустую чашку, по-свойски хлопнул вождя повстанцев по плечу, обтянутому дорогим шёлковым халатом с изображениями императорских драконов:
 — Не стоит волноваться, мой друг. Кем бы не был этот юный воин, нам остаётся только радоваться, что такая сила на нашей стороне. И поверь мне: он будет с тобой честен, пока ты честен с ним. Такие не предают никогда. Но всегда мстят предателям. И весьма жестоко. Я пойду, с твоего позволения, вождь… Посижу, поразмышляю о нашем разговоре в сени; дальних водопадов.
Старик поднялся и вышел, а вождь продолжал удивляться тонкой мудрости старика-философа, умудрявшегося сочетать в своей беседе уважительное обращение к лидеру восстания с доверительно-панибратским отношением мудрого учителя к недотёпе ученику.
Дождавшись, когда циновка на входе скроет мудреца, а на тропинке затихнут его лёгкие шаги, Лю Хэй тихо щёлкнул пальцами. Откуда-то из глубины невеликого домика змеёй выскользнул неприметный человек, склонился перед ним в низком поклоне:
— Слушаю тебя, мой господин…
Одет незнакомец был в настолько заношенные одежды, что даже угадать, что было на нём когда-то изначально одето, не представлялось возможности. Широкополая коническая шляпа, надвинутая на глаза, почти полностью скрывала лицо. Невыразительный голос не давал никакого представления не только о возрасте незнакомца, но даже о его поле. С одинаковым успехом он мог быть опытным взрослым мужчиной или женщиной средних лет. Одно в незнакомце изумляло: его движения. Казалось, что он не ходит по комнате, а словно бы перетекает с одного места на другое.
— Ты слышал нашу беседу?
— От звука до звука, мой господин.
— Что думаешь сам по поводу этого парня?
— Он смертельно опасен, мой господин. Но не для вас, тут старик прав. Пока не опасен.
Лю Хэй пожевал губами, прислушался к шуму деревни-лагеря за стеной. Наконец, он что-то решил:
— Отправляйся в Ганьсу, постарайся разузнать всё, что касается пребывания Ли Цзынчэна при дворе тамошнего князька. Порасспроси местных кабатчиков, знахарей – ведь если он воевал, то и бывал ранен, а то и неоднократно, у кого-то лечился… В общем, не мне тебя учить. Иди, на всё тебе – полторы-две Луны, пока грядёт зима, и нечего опасаться активной войны. Вряд ли солдаты сунутся в горы в такое время. А к весне мне нужно знать всё про этого странного воина. Понятно?
Незнакомец склонился ещё ниже. Лю Хэй достал из небольшого сундучка, стоящего в углу комнаты, холщовый мешочек, в котором глухо позвякивало серебро.
— Этого должно хватить. Поспешай, пока не закрылись перевалы. И жду тебя не позднее начала Года Змеи . Не подведи своего господина.
Незнакомец кивнул и «вытек» из фанзы столь тихо, что даже не покачнулась циновка на двери.
Лю Хэй опять опустился на подушечку и задумался о тех странностях судьбы, что свели его плечом к плечу в одной войне с таинственным незнакомцем. Он решил дождаться более полной информации, а потом уже принимать какие-то судьбоносные решения. Ибо, как говорил древний мудрец, «…знание будущего нельзя получить от богов и демонов, знания о противнике можно получить лишь от людей, от шпионов. Пользование шпионами — самое существенное на войне; это та опора, полагаясь на которую действует армия» . А у него, Лю Хэя, уже образовалась вполне себе дееспособная шпионская сеть в ближайших провинциях. Во многом благодаря этому им и удавалось выигрывать сражения с войсками императора относительно малой кровью.
Лю всегда знал, кто командует тем или иным воинским подразделением, в чем его сила или слабость, на что падок, до чего охоч. А получавший эти сведения от него Цзынчэн умудрялся использовать их с максимальной выгодой для войска под его командованием.
Во многом благодаря хорошо поставленной службе осведомителей и шпионов его маленькая армия за свою короткую, но славную историю не потерпела ни одного поражения, а её командиры всегда были осведомлены о передвижениях противника в пределах пары-тройки дней пути. Теперь шпион должен был поработать лично на него: Лю не терпел неясностей в своём окружении. Тем более, что планы у него были большие.

— Шаг, ещё шаг, пики упереть, присесть на правое колено… Выше наконечники, они должны смотреть в грудь лошади, - Ли прошёл вдоль строя пикинёров, острые жала тяжёлых пик-лянсаней отслеживали каждое его движение. Запятники копий пикинёры упёрли в землю, иначе было бы невозможно сдержать удар лошади и всадника, со всей мощи налетающего на такое построение.
Цзынчэн удовлетворённо кивнул: по сравнению с первыми занятиями эту практику можно было уже считать близкой к идеалу. Ну, если не сравнивать, конечно, с выучкой императорских военных. Но кто, действительно, может сравниться с теми, для кого война стала жизнью на протяжении поколений?
— Встать, разойдись, - коротко скомандовал Ли и с удовлетворением отметил, что бойцы выполнили его команду чётко и без лишней суеты, на потных, несмотря на первый морозец, лицах появились несмелые улыбки. Эти вчерашние крестьяне наконец-то начинали чувствовать себя если не настоящими воинами, то хотя бы теми, кто не впадёт в панику, не спасует при виде идущих в атаку вражеских шеренг или конной массы.
Бойцы расходились неспешно, о чём-то переговариваясь, делясь впечатлениями о только что закончившейся тренировке. Цзынчэн подошёл к бадье с водой, стоящей чуть в стороне и прикрытой куском чистого холста, расстегнул доспех, оголившись до пояса, и, сбросив ткань, опрокинул бадью на себя.
Ледяные струи поначалу отшибли дыхание, от горячего тела тут же пошёл пар клубами, потом кожа покраснела, откуда-то изнутри по жилам потёк волшебный жар. Ли подхватил протянутое каким-то воином полотенце и стал истово растираться, разгоняя по жилам живительное тепло.
Со стороны за занятиями пикинёров с восторгом наблюдали местные мальчишки, каждый и них уже видел себя воином в блестящем доспехе с тяжёлой пикой, украшенной алым плюмажем, наперевес. Ли улыбнулся, вспомнив своё детство… В их годы он мечтал совершенно о другом.
Подошёл мастер Ло, слегка кашлянул за спиной, стремясь обратить на себя внимание… Цзынчэн обернулся, улыбаясь:
— Смотри, мастер Ло, какие бойцы растут, - и показал на стайку восторженных мальчишек. Старик посмотрел на них исподлобья, с притворной суровостью покачал седой головой, от чего малышня брызнула в стороны с весёлым смехом, и повернулся в воспитаннику:
— Как прошли занятия?
— Ожидаемо, - бросил Ли, натягивая доспех на вытертое насухо горячее тело. – Есть определённые успехи, но работы ещё полно. Думая, к весне это уже будут полноценные воины, которым вполне по силам будет сойтись в поле с войсками наместника. Ну, при известном численном соотношении, конечно. Один на один я бы их с императорскими бойцами не ставил. В нашем случае всё может решить только слаженность перестроений и тактика нападения из засад. Пока… А там видно будет.
Старик бросил взгляд вокруг – нет ли поблизости лишних ушей? – и произнёс:
— Сойка принесла на хвосте, что наместник в Шэньси готовится по весне отправить сюда пару конных сотен…
Ли вздрогнул.
— Значит, мы вовремя стали готовить пикинёров, - задумчиво произнёс он. Старик кивнул. А Цзынчэн продолжил:
— И нам позарез нужны орудия огненного боя, хотя бы ручницы. Без них мы не сможем остановить конную атаку, не та выучка, да и числом пока не вышли. Значит, надо напасть на какой-нибудь не слишком сильный гарнизон, это нам вполне по силам.
— Я слыхал, - словно бы случайно бросил Ло Янг, - что в соседних округах довольно неплохо воюют достаточно большие отряды повстанцев, там не одни крестьяне, к ним примкнули и некоторые военные.
— Ты предлагаешь объединить наши силы? – бросил через плечо Ли, натягивая перевязь с мечом и устраивая на спине ножны. Старик пожал плечами.
— Кто я такой, чтобы советовать полководцам?
— А кто такой я, чтобы решать, с кем объединяться, а кого гнать прочь? – в тон ему бросил Цзынчэн Старик пожал плечами.
— Но посоветовать-то такое вождю у тебя язык не отвалится? Ты не сообщишь ему ничего нового, такие идеи давно уже бродят среди костров десятков.
— А сам не решаешься? – усмехнулся Ли. Старый мастер хитро прищурился.
— А кто я есть? Ветхий песок у подножия Времени.   Мне ли советовать тем, кто собирается поколебать мировые устои!
Ли только головой покачал. Старый хитрец, знает же, что одна ссылка его имя заставит Лю Хэя поступить любым образом, так нет, хочет, чтобы Цзынчэн сам отстаивал собственную точку зрения. В общем-то старый философ как всегда прав: каждому уготован собственный путь, и никто его кроме самого себя не пройдёт. Такова жизнь.
Но пока ещё Ли не чувствовал себя готовым что-то предлагать вождю, если это касалось стратегических вопросов. По мелочи – да, что-то рассказать или объяснить по тактике императорских войск – сколько угодно! Но решить, с кем заключать союзы и против кого – увольте, своя голова к телу ближе, как говорится. Ещё древние советовали: «Не говорите, если это не изменяет тишину к лучшему!». Так что будем следовать мудрым заветам древних мудрецов.
— Как успехи с подготовкой мечников? – перевёл на другое скользкую беседу мудрец. Ли всё понял и усмехнулся:
— Всё не просто, мастер. Одно дело – пикинёры, пика – орудие простое, крестьянам где-то даже привычное, мало отличимое от вил, несколько перестроений и позиций запомнить несложно, остаётся только отрабатывать их до полного совершенства. Другое дело – меч… Если с дао примерно всё понятно, там можно хотя бы тупой стороной клинка отражать удары, то обоюдоострый цзянь требует определённых навыков фехтования, а мои подопечные не могут даже усвоить основные семь форм хвата жэньво, не говоря уже об остальных позициях. Это с виду всё просто, однако, нам отнюдь не помешает настоящий мастер меча. Правда, недостаток умения наши ребята вполне компенсируют ненавистью к врагам, но в открытом бою все эти внутренние стремления разобьются о мастерство опытных гвардейцев, как волны об утёс.
— Я верю тебе, мастер Ли, - кивнул Ло Янг. – Но для тех целей, которые поставил перед собой наш вождь – отвоевать провинцию у наместника – нам так или иначе придётся задуматься об объединении с остальными повстанцами и выбирать единого лидера. В конце концов, человек, который смог сдвинуть гору, начинал когда-то с того, что перекладывал мелкие камешки. Ещё немного, и твоим птенчикам, - он кивнул в сторону бойцов, упражняющихся в фехтовании на тяжёлых мечах дао в дальнем конце деревни-лагеря, - будет уже тесно в этой клетке. С умением растут амбиции, мой мальчик, уж поверь…
— Я думаю об это, мастер. И, не сомневайся, думы эти нелегки.

В последней четверти месяца Крысы , когда снег уже плотным ковром покрыл склоны гор, на исходе сумрачного зимнего дня в фанзу Лю Хэя бесшумной куницей скользнул тот самый его шпион, которого он две Луны назад послал в провинцию Ганьсу. Вслед за этим в окошке, затянутом бычьи пузырём, погас огонёк светильника…

Столица Поднебесной. Императорский двоец.
Молодой Император Чжу Юцзянь посмотрел очищенный плод апельсина на просвет, потом перевёл взгляд на замершего у подножия трона сановника из ведомства налогов и доходов.
Тот только что зачитал Императору пространное сообщение о положении дел в стране по итогам осеннего сбора податей и теперь ждал высочайшего вердикта, отчаянно мечтая стать бабочкой и выпорхнуть на морозный воздух городских улиц или просто хотя бы достать из-за отворотов роскошного халата платок и утереть пот, обильно струящийся по затылку и липкими струйками стекающий по спине.
Император молчал, переваривая тот кошмар, который открылся ему после доклада ведомства. Сказать, что поднебесная едва остановилась на краю пропасти, значит – не сказать ничего. Если коротко охарактеризовать сиутацию, то всё сводилось к тому, что казна пуста, несколько провинций уже пылают кошмаром крестьянских восстаний, а значит, что и в этот год ждать оттуда податей не придётся.
Император откинулся на высокую резную спинку и, прикрыв глаза, вздохнул. Придворные по краям залы, по традиции скрашивающие нелёгкий труд своего владыки праздными разговорами, выжидетально замерли. И бедный служка, донёсший до великого владыки Поднебесной столь неприятную весть уже мысленно готовил ритуальный шёлковый шнурок, дабы достойно уйти из жизни самостоятельно, пока этим не занялись квалифицированные палачи из соответствующего ведомства.
Он даже зажмурил глаза, представляя, как жрец-даосец совершит в его доме обряд коутоу, чтобы изгнать духов, соблазняющих его золотым ожерельем. После чего домашние вручат жрецу чёрную собачку, мясницкий нож и колоду, а жрец отрубит собаке хост. Сам он как хозяин дома, протащит визжащего пса по всем углам и после выгонит собаку на улицу, изгоняя вместе с ней и злых духов. Смесь серы, селитры и прочих горючих материалов в медной кастрюле послужит для окуривания дома, а родные наклеят данные им жрецом свитки красной бумаги над дверями во избежание возвращения духов обратно.
А балку, на которой он повесится, после вырубят и сожгут. А поскольку он покинет мир добровольно исключительно ради спасения чести своей и своей семьи, то его гибель будет гибелью праведника, и его причислят к уважаемому братству чжун-чэней.
Император прервал размышления сановника резким окриком:
— Хэй, любезный! А что, кроме плохих новостей, о которых, впрочем, я и так догадывался, ваше уважаемое ведомство не предложило никаких мер по устранению последствий того, что произошло в наших провинциях? Чем мне теперь наполнять казну, если доходов только от фарфоровых и шёлковых государственных предприятий не будет хватать даже на содержание прислуги дворца? Что-то же вы думали по этому поводу? Ведь, поверьте слову Императора, первыми под сокращение пойдут чиновники вашего ведомства.
Чиновник ссутулился под гневным взглядом такого молодого, но в то же время по общему мнению, столь же жёсткого владыки:
— Мой Император, в нашем ведомстве давно витает предложение о сокращении почтовой службы в Империи. Всё равно в последнее время на дорогах стало очень опасно, и люди перестали писать друг другу. А для получения новостей во дворце будет достаточно тех скороходов, которые сейчас находятся у вас на службе…
— И большое сокращение предполагается на почте? – Император наконец поднял глаза на сановника. Тот сглотнул:
— Мы предлагаем полностью распустить почтовую службу… Это даст нам финансовую передышку как минимум на полтора года.
Император поднялся, сановник и присутствующие в зале придворные мгновенно пали ниц, дабы не застилать исходящее от него сияние.
— Да будет так, - бросил небрежно Император, глядя на распластавшиеся на дереве полов подобострастные тела. – А пока я приглашаю в свой кабинет вас, господа из Дунлинь. Я думаю, что в свете этого доклада нам есть, над чем подумать.
Он развернулся и, не глядя на придворных, двинулся в свой кабинет. За его спиной тут же поднялись и последовали за ним трое в поношенной дорожной одежде. Их затрапезный вид мог обмануть кого угодно, только не императора и его окружение: это были не только известные учёные, но и опытные воины. И они пришли не за императорской милостью. Они собирались перекроить привычный мир Империи. И знали, как это сделать.


Глава четвёртая. Кровавый маджонг
Год Цзи-Сы, 4326 год по китайскому
летоисчислению, 1629 год
от Рождества Христова, ранняя весна

«Если будешь чрезмерно усерден на службе, потеряешь расположение государя. Если будешь чрезмерно радушен в дружбе,
потеряешь расположение друзей»
Конфуций

Войска наместника полезли в горы, едва сошёл снег и слегка просохли тропы. Первые отряды наблюдатели в дальних деревнях обнаружили уже в последней четверти месяца Тигра . Это были отдельные легковооружённые подразделения численностью не более полусотни опять же без поддержки конницы, что очень обрадовало Ли, хотя и имело свои вполне отчётливые причины: земля была пока ещё слишком мягкой для лошадей, что создавало большой риск травм при передвижении по горным склонам. Любой оползень, который свободно мог произойти из-за веса всадника и его лошади, грозил неминуемо покалечить обоих, а то и привести к куда большим последствиям для всего конного отряда.
Но, судя по организации самих перемещений отрядов, наместник Императора в Шэньси собирался подойти к вопросу подавления крестьянского неповиновения со всей серьёзностью. Рядовые воины и офицеры на этот раз были предельно собраны, не тратили времени на шатание по заброшенным деревням в поисках отставленного беглецами-крестьянами скарба и продовольствия, а целенаправленно прочёсывали округ за округом в поисках отрядов повстанцев.
Лю Хэй с согласия Ли, который стал практически его военным советником, пока не спешил ввязываться в драку, ограничиваясь активным наблюдением за передвижениями правительственных войск, но то, что рано или поздно им придётся вступить в драку, ни у кого не оставалось сомнений. Сейчас «войско» Лю Хэя насчитывало уже более трёх тысяч неплохо подготовленных бойцов, знающих своё место и обязанности в общем строю и умеющих на определённом уровне владеть доверенным им оружием. И если против императорских тысяч они пока не могли бы выстоять, то встретить во всеоружии отряды наместников им уже было почти по силам.

…Всё решилось в один момент. Было раннее весеннее утро, когда передовые дозоры сообщили, что по секретной тропе к лагерю передвигается большой конный отряд, численность которого доходила до полутора сотен всадников. Лагерь переполошился, но Ли поспешил успокоить отряды и их командиров, заметив, что дозорные просто сообщили весть, но не подняли тревоги. Следовательно, по тропе шли не враги.
Лю Хэй и Ли Цзынчэн в сопровождении мастера Ло Янга встретили первые шеренги всадников на дальнем подступе к лагерю. Всадники показались из леса и тут же замерли, взбросив взмыленных лошадей на дыбы, при виде чёткого строя воинов в доспехах императорских войск. Правда, вблизи первое впечатление быстро развеивалось: взгляды из-под козырьков разномастных шлемов и шляп воинов были скорее заинтересованными, чем враждебными, и пришельцы, несколько успокоившись, подъехали к отряду Лю Хэя ровным шагом, спешились и сбросили шляпы, склонив головы.
Чуть вперёд вышел пожилой всадник, седой, как лунь, в добротных, но явно видавших лучшие времена одеждах, крепких сапогах из воловьей кожи. У его к седлу был приторочен туго скрученный аркан, за спиной висел обычный охотничий лук и колчан со стрелами.
Всадник склонил голову и опустился на одно колено:
— Великий вождь, прославленный в схватках Лю Хэй! Меня зовут…
— Бэй Чен, - перебил его выступивший вперёд Ли Цзынчэн, он подошёл к старому всаднику, взял его за плечи и поднял с колен. – Старый мудрый Чен, друг мой! Ты не узнаёшь меня, малыша Ли, которого ты когда-то учил искусству верховой езды?
Поднявшийся с колен всадник некоторое время напряжённо всматривался в глаза Ли, потом лицо его просияло, он порывисто обнял молодого воина:
— Пройдоха-малыш Ли Цзынчэн! Ребята, - он обернулся в своим всадникам, которых уже скопилось на поляне почти полторы сотни, наверное, подтянуться успел уже весь отряд. – Это – свои, мы пришли к друзьям!
Ли также обернулся к Ли Хэю и Ло Янгу, на лицах которых застыло выражение безраздельного изумления:
— Вождь, мастер, это – свои, - он указал на иероглифы на попоне коня Чена. – До нас добралась почта Империи!

Вердикт Императора о роспуске государственной почтовой службы застал почтовых гонцов врасплох. Ничто не предвещало потери работы, почтовая служба, наверное, была одним из тех неприкасаемых звеньев, которые скрепляли единство Поднебесной и служили показателем её вечности и стабильности. Ибо сколько себя помнили жители страны, столько они пользовались услугами почты.
И вот в одночасье не у дел оказались тысячи прекрасно подготовленных всадников, которым тоже надо было чем-то кормить свои семьи, и которые не видели себя иначе, как в седле своего коня и в вечной дороге. С обидой на Императора и власть, с потерянной верой в будущее им оставалась только одна дорога – в лагеря повстанческой армии в надежде исправить ту несправедливость, которая была допущена Правителем страны (наверняка по наущению мерзавцев-евнухов). Ну, не мог же сам Император, надежда и светоч народа Поднебесной, принять такое идиотское решение?
Бэй Чен, возглавлявший почтовую службу в провинции Шэньси, не раздумывал долго. Как только сановник наместника передал ему письменный вердикт из Столицы, он, не мудрствуя лукаво, собрал вокруг себя приближённых, лучших гонцов провинции – э, да что там Провинции, самой Поднебесной, никак не меньше, и, посовещавшись, решил направиться в горы, где, согласно народной молве, на зиму укрылся успешный предводитель восставших крестьян, не знавший ни одного поражения за прошлогоднюю компанию, гроза сановников и императорских войск Лю Хэй.
Были конечно опасения, как не быть? Привыкшие всю свою жизнь состоять на содержании императорской казны люди, а многие из них и не в первом поколении, поначалу с опаской отнеслись к такому выбору их бывшего начальника. Но, немного подумав и посовещавшись, почтовые гонцы, по жизни ничего другого не умеющие, кроме как мерить галопом или ходкой рысью дороги Империи и враз оказавшиеся за бортом такой налаженной и простой в своём укладе жизни, решили последовать за своим вожаком. Ко всему прочему, пока никто ещё не мог сказать ничего плохого о крестьянском войске и его главарях. Мало того, в его лагерь всю зиму текли потоки обезземеленных, обобранных крестьян, и почти никто не возвращался обратно. Были, конечно, те, кто по тем или иным причинам не прижился в армии восставших, но вы покажите мне того человека, который всем доволен в этой жизни?
Что касается армейского уклада, то все, без исключения, побывавшие в лагере Лю Хэя рассказывали одно и то же: там царит жестокая дисциплина, идёт ежедневная муштра, тренировки с утра до вечера, напрочь отсутствую грабежи и мародёрство, войско восставших живёт как одна семья, сам Вождь выделил всем своим воинам землю на освобождённых территориях, с которой в прошлом году крестьяне собрали неплохой урожай, которым делились со всеми нуждающимися.
О голоде в армии и не слыхали, но этим летом непременно великий Лю Хэй спустится с гор и освободит провинцию от жадных чиновников и императорской армии, и вот тогда уже точно наступит всеобщий мир и благость!
Слушая это от каждого встречного и поперечного по пути на Север провинции, старый почтальон всё больше понимал, что он и его товарищи однозначно сделали правильный выбор, приняв сторону популярного и, несомненно, сильного вождя. Драться они не умели, за редким исключением, но никто не сомневался, что их сила и навыки окажутся востребованными в крестьянском войске. А воинской науке обучиться никогда не поздно, тем более, что выдержки и терпения почтовым гонцам было не занимать.
И вот увидев в ближайшем окружении знаменитого Лю Хэя своего бывшего подчинённого, любимца отряда почтальонов округа малыша Ли, Бэй Чен испытал настоящее облегчение. Одно дело - предполагать, что всё сложится так, как надо, совсем другое – встретить в чужой армии своего товарища, которого, к тому же, знали почти все, кого привёл с собой к повстанцам старый почтальон.

Перезнакомились все быстро, почтовые гонцы были личностями достаточно известными в провинции, по тем или иным надобностям им приходилось бывать во многих деревнях, встречаться со многими людьми. Поэтому в лагере тот час же обнаружились их приятели или просто знакомые, взаимопонимание устанавливалось на глазах.
Почтальонам не довелось пережить голода и боли утраты близких, как большинству тех, кто стоял теперь с ними в одном строю против солдат наместника. Но горечь обиды на выгнавшего их в один момент со службы Императора была столь сильна, что вполне могла сравниться с гневом остальных воинов маленькой армии. Они быстро нашли общий язык с остальными обитателями лагеря, пару дней Ли дал всем на знакомство с бытом своей армии, с её реалиями, так сказать, а затем приступил к тренировкам конницы. И здесь теперь уже Бэй Чен стал его учеником…

После первого дня занятий, в продолжении которого бывшие почтальоны осваивали науку владения мечом дао и щитом, которая, кстати, давалась им относительно легко, Чен был приглашён в жилище Лю Хэя, где уже собрались не только сам вождь, Ли Цзынчэн и Ло Янг, но и командиры сотен и тысячники.
Поначалу Бэй Чен даже несколько растерялся от такого обилия внимания к своей, как он сам считал, скромной персоне, но когда старый мастер Ло Янг, которого он знал понаслышке и заочно же глубоко уважал, поставил перед ним чашку чая, Чен устроился поудобнее, поклонился и приготовился слушать, зачем его пригласили в дом вождя восстания. Старый почтальон помнил мудрые слова Конфуция: «Молчание — великий друг, который никогда не изменит». И поэтому не спешил задавать вопросы первым.
Когда все присутствующие отдали дань прекрасно заваренному чаю с жасмином, Лю Хэй, поклонившись слегка Чену, задал первый вопрос:
— Не расскажет ли мне мастер почтовых дорог о том, что происходит в Большом Мире? Мы здесь едва знаем о том, что творится в соседних округах, немного наслышаны о событиях в провинции Шэньси, и совсем не в курсе того, чем живёт остальная Империя. Судя по тому, что вы с друзьями решили присоединиться к нашему движению, дела в Поднебесной катятся по наклонной. Не так ли, мой друг?
Бэй Чен степенно кивнул.
— Мне и моим людям приходилось много странствовать по дорогам Поднебесной в последнее время. Восстала не только наша провинция, горят дома в Ганьсу, Хэбее, Сычуане, Шаньси… Во многих из этих местностей победу одерживают армии крестьян. Императорские сановники трясутся от страха при имени таких вождей, как Восемь Будд, Протыкающий Броню, Дракон, Взвившийся В Небо и, конечно же, Чуанский Князь – знаменитый Гао Инсян. Они теперь не только вооружены батогами и вилами, копьями и мечами, но имеют ручницы и широко используют конницу! Это такая сила, с которой в скором времени Императору придётся считаться.
Лю Хэй и Ло Янг переглянулись, а Ли только кивнул головой каким-то своим мыслям. Остальные напряжённо замерли. Они, простые крестьяне и ремесленники, изгнанные превратностями судьбы из своих обжитых селений, вдруг оказались словно бы на краю пропасти, дна которой не видно. И это было немного страшно. Но совсем немного.
— Значит, конница…
Ли встряхнулся, как пёс, входящий в хлев из-под проливного дождя, окинул всех весёлым взглядом:
— Ну, что, братья, теперь и у нас есть всадники, и мы вполне можем потягаться в славе с остальными вождями крестьянских войск! Скоро под нами будут все окрестные провинции, и тогда мы сможем диктовать Императору свою волю!
Все вскочили, ослеплённые неожиданными перспективами и пьяные без вина от осознания своей силы! Да, они теперь вместе, они – армия, с которой уже нельзя не считаться. Воины обнимались, с их лиц не сходили восторженные улыбки, уже кто-то доставал из-за пазухи заветные фляжки…
И только старый мастер Ло Янг тяжело качал головой, глядя на всеобщее ликование. Он-то по опыту своей долгой и непростой жизни знал, что за буйным весельем всегда следует горькое похмелье.

— Я хотел давно с тобой поговорить, мудрец, - Лю Хэй показал на место перед собой старому Янгу. Прошло уже много времени с тех пор, как армия Хэя увеличилась на полторы тысячи конников, превратившихся под руководством Чена и Ли в мощную силу, которую уже успели на себе ощутить императорские холуи, разгромленные в нескольких кровавых битвах. Армия Хэя спустилась с гор и прочно обосновалась в долине. Этот лагерь стоял уже в Хэньчэне, в пяти конных переходах от столицы провинции Сианя.
Янг присел на топчан в комнате маленького дома на окраине Хэньчэна, который Лю сделал своей ставкой, и приготовился слушать.
— Несколько лун назад я послал своего человека в Сиань и в Ланьчжоу, в Ганьсу. Его задачей было узнать всё, что возможно, о мастере Ли. Надеюсь, мудрец, тебя не коробит мой подход к делу?
Ло Янг только смежил веки, показывая, что он готов слушать дальше. Лю Хэй кивнул и продолжал:
— И знаешь, что проведал мой гонец?
— Откуда же? – равнодушно вопросил стары мудрец, слегка пожав плечами. – Это же был твой гонец…
Лю рассмеялся:
— И ты ни разу не заинтересовался историей того, кого привёл в мой лагерь?
Старик посмотрел на вождя, как на больного ребёнка.
— А зачем мне это, вождь? Ты же знаешь народную мудрость: «Друга без изъяна не бывает. Как только начинаешь искать изъян – теряешь друга».
Лю Хэй всплеснул руками:
— А можно ли считать изъяном убийство? Ты мог предполагать, что наш «Малыш» Ли бежал когда-то из камеры смертников в двадцать лет?! Он совершил убийство!
Ло Янг усмехнулся:
— Здесь каждый первый совершает по убийству через день, а то и ежедневно. А то и сразу по несколько, если достаточно искушён в драке. Что же плохого в том, что у кого-то в прошлом также случалось нечто подобное? Или ты думаешь, что в остальных повстанческих отрядах собрались светочи добродетелей, с раннего утра цитирующие Конфуция и следующие по жизни заповедям Будды или Лао-Цзы?
Лю предостерегающе поднял руку:
— Я не о них. Я о своём первом помощнике, о котором, как оказалось, ничего не знаю.
— А отчего ты столь долго молчал? - приподнял брови мудрец. Хэй почесал в затылке:
— Столько всего каждый день приходится решать… Но дальше так продолжаться не может. Мы должны выяснить наши отношения. Я не могу воевать спина к спине с человеком, о котором известно столько всего противоречивого.
— Так спроси у него сам! – засмеялся Ло Янг, Хэй осёкся, потом резко хлопнул в ладоши. Откинув полок, в комнату влетел босоногий мальчишка из местных, подвизающийся у вождя на должности прислуги за харчи.
— Приведи срочно мастера Ли, скажи ему – я жду немедленно!
— Да, господин, - юркий мальчишка змейкой выскользнул из комнаты. Старик посмотрел в окно: там месили уличную пыль шеренги пехотинцев-мечников… Армия действительно набирала силу и рост, и этот разговор действительно уже давно должен был состояться.

Ли появился спустя несколько минут. Он вошёл, на ходу сбрасывая перчатки для фехтования и вытирая потный лоб – он только что завершил тренировку новой сотни мечников и явился прямо с плаца. С порога он успел отметить легкое замешательство на лице вождя Хэя и неподдельный интерес и мастера Янга.
— Что-то случилось? – вопросил он, проходя в комнату, присаживаясь на циновку напротив них и наливая себе чай из почти остывшего чайника. Янг пожал плечами:
— На мой взгляд, так ничего особенного. Просто…
Его перебил импульсивный Лю:
— А я и не собираюсь ждать, пока что-то с нами приключиться. И не намерен безоглядно доверять обитателям камеры смертников, тем более тем, кто покинул её без приглашения палача…
Ли Цзынчэн тихо рассмеялся;
— Вот вы о чём… Я и не сомневался, что история эта когда-нибудь выползет наружу. В мире полно «добрых людей»…
— А коли не сомневался – отчего молчал? Почему всё, что касается твоей прошлой жизни, из тебя приходится клещами вытаскивать? – с долей обиды в голосе, но, впрочем, без особого укора поинтересовался мастер Ло. Цзынчэн пожал плечами.
— А там и рассказывать-то особенно нечего, по большому счёту, такую же историю или похожую в лагере может поведать каждый первый.
— И всё же? – в голосе Лю Хэя уже не слышалось прежнего напора – подействовала рассудительность старого мастера. В какой-то момент вождь вдруг подумал, что для того и нужны мудрые наставники, чтобы в нужную минуту предостеречь своих нерадивых чад от излишне резких и несвоевременных шагов. – Любезный Ли, вы не просто один из этих крестьян, волей случая вы – лучший боец и несомненный лидер в нашем войске, что-то подсказывает мне, что у вас большое будущее, вы уже переросли наш уровень и готовы к великим свершениям… Не машите головой, я знаю такую породу: непреклонные люди, поставившие себе цель и идущие к ней, раздвигая перед собой горы. Но я хочу, чтобы между нами не было недоговорённостей. Честность между соратниками – залог победы в общем деле. Поэтому не сочтите за труд, донесите до нас, чем именно вы заслужили участь обитать в камере смертников?
Ли усмехнулся.
— Я убил сына местного помещика, - нехотя произнёс он. Лю Хэй и Ло Янг переглянулись.
— Зная тебя, я не сомневаюсь, что он заслуживал такой участи. Это случилось в Ганьсу? – уточнил старый мастер. Ли покачал головой.
— Это произошло в моей родной деревне, - тихо ответил он. – Вам нужны подробности?
Лю Хэй и Ло Янг переглянулись и одновременно покачали головой. Обоим показалось, что юный воин облегчённо вздохнул утайкой. А может, и вправду показалось.
— Это всё? – Ли Цзынчэн смотрел на старших товарищей взглядом, в котором не было и тени потаённой мысли. Однако вождь предостерегающе поднял ладонь, призывая Ли задержаться.
— Увы, есть не особо приятные новости, - коротко бросил он и, налив в чашку уже порядком подостывший чай, поставил её перед Цзычэном. Тот секунду помедлил, потом опустился на скамью напротив вождя. Пригубил глоток, поставил чашку перед собой, показывая, что он весь – внимание.
Лю Хэй некоторое время молчал, обдумывая с чего начать разговор, но его неожиданно опередил старый мастер Ло Янг:
— Ли, мы тщательно обдумали твое предложение об объединении с другими повстанческими отрядами. Ты был абсолютно прав: атаки большого профессионального воинского соединения мы пока не готовы отразить даже при наличии у нас хорошо подготовленной конницы. Скажи, ты знаешь кого-нибудь из ведущих бои неподалёку, как их называют сановники, «конных бандитов»?
Ли молчал не перебивая. По его лицу было невозможно прочесть, о чём он думает в данный момент. Старый мастер с удовлетворением отметил для себя, что его уроки не пропали даром: парень научился превосходно владеть собой.
— Вряд ли мои познания здесь будут столь обширны, - наконец произнёс Цзычэн. Лицо его по-прежнему не выражало ничего, кроме почтительного внимания к собеседникам. Мастер усмехнулся: шпион Лю Хэя, кроме всего прочего, рассказал, что после побега из родных краёв Ли некоторое время входил в одну из конных банд. Но вслух он ничего не произнёс, ибо прав был Ли, ещё в начале разговора заметивший, что в их войске безгрешных нет…
— Жаль, - просто сказал Лю Хэй, благосклонно кивая. – Я уважаю право каждого на личную тайну, но такие сведения очень бы нам сейчас помогли.
— Я понимаю, - кивнул Цзычэн и неожиданно продолжил. – Тот, кто донёс на меня, наверняка рассказал вам и про то, как я некоторое время скрывался у лесных разбойников, пережидая, пока скандал с побегом затихнет. А я и не стану отрицать очевидного, скажу только, что те, кто тогда предоставил мне кров, слишком мелки для ваших целей. Да и банда та, если верить слухам, через Луну после моего ухода от них, была разгромлена патрульным отрядом наместника. Именно тогда мы с вами и встретились, мастер, - коротко поклонился он Ло Янгу, тот кивнул в ответ.
Лю Хэй уже собирался что-то примирительно сказать в ответ, но в этот момент со стороны южных ворот в лагерь раздался резкий свист.
— Тревога! – крикнул Ли Цзычэн, бросаясь прочь из фанзы вождя, следом поспешил мастер Ло и, торопливо натягивая кольчугу, которая была ему слегка не по размеру и нещадно хлестала по ногам, из дома вышел вождь. Взмыленный гонец свалился с коня прямо ему под ноги:
— Вождь, войска;! Много! Идут сюда!
Ли подскочил к нему и рывком поставил на ноги, резко тряхнул:
— Что за войска, что значит «много» и как далеко они от нашей деревни?
Гонец – а он прибыл с передовой линии «секретов», тщательно замаскированных наблюдательных пунктов на дальних подступах к деревне – был совсем мальчишкой, ему едва исполнилось пятнадцать лет. Размазывая по чёрным от дорожной пыли щекам пот и слёзы, он крикнул:
— Их – тысячи! Войско наместника, у них есть даже «огненные копья». И они всего лишь в одном переходе отсюда!
Лю Хэй глубоко вздохнул, успокаивая сердце, которое вдруг забилось заполошно, как голубка в клетке. Армия наместника – это серьёзно! Армия наместника – это не разрозненные шайки полувоенных соединений, рыщущие по деревням в поисках лёгкой поживы. Это даже не наёмники, призванные для борьбы с восставшими. Это регулярные части в полной боевой готовности, и с ними лучше не иметь дело… А если другого пути уже нет? Он затравленно оглянулся на Ли Цзычэна, который раздумчиво покачивал головой.
— Что молчишь, воин? – окликнул его вождь. Ли поднял на него до того опущенную голову и вдруг… Улыбнулся! Он улыбался такой довольной улыбкой, словно бы гонец сообщил ему долгожданную новость! Вождь почувствовал, как постепенно закипает, стоящему рядом Ло Янгу, по-видимому, по-видимому, это передалось, и он положил вождю ладонь на плечо…
Ли, тем временем, поднял с колен гонца и крикнул с сторону:
— Накормите парня, он проскакал десятки ли, чтобы принести нам радостную новость: нас ждёт главный бой!
Окружившие гонца и своего полководца в предвкушении новостей восставшие заорали во все глотки, мальчишку тут же схватили заботливые руки и потащили в сторону кухни, откуда уже доносился аромат тушёной утки.
Ли резко повернулся к вождю;
— Как я понимаю, вас не радует встреча с неприятелем, господин?
Лю Хэй пожевал губами:
— Да как сказать…
— Да как есть, - рассмеялся Ли. — А напрасно: у нас появился прекрасный шанс решить разом несколько проблем. Во-первых, мы наконец-то прогоним нашу армию через настоящий бой, и посмотрим на деле, чего достигли воины в боевой подготовке. Во-вторых, раз и навсегда отобьём у наместника желание соваться в те районы, которые находятся под вашей рукой. И, наконец, в-третьих, после этой схватки у нас будет, чем гордиться и с чем идти на союз с более сильными армиями. Не люблю подвязаться на вторых ролях и попрошайничать, - неожиданно резко закончил Цзычэн.
Переведя дух, Лю Хэй спросил в полголоса:
— А если мы проиграем этот бой? Что станет с армией тогда? И потом, сколько их и сколько нас?
— Их вряд ли более пяти тысяч, - спокойно возразил Ли, - а наш отряд насчитывает уже почти четыре тысячи, полторы из которых – конные воины. То есть, почти поровну, с учётом того, что это наша земля, и мы знаем здесь все тропы и всегда сможем отойди на обкстроенные позиции, а таковых мы уже подготовили по три на разных направлениях. Кроме того, я зашлю вражескому командиру «шпиона смерти» . Кто пойдёт от нас в лагерь врага?
Из толпы воинов, слушавших командира затаив дыхание, отделились сразу несколько повстанцев. Но у Ли, по-видимому, были определённые критерии отбора, он ткнул пальцем в стоящего на отшибе невзрачного мужчину;
— Ты, Танг, отправишься к неприятелю и сообщишь ему, что наш отряд двигается по дороге на Яньань. Прикинешься дезертиром, вызовешься идти проводником. И приведёшь их в распадок Двух Рысей. Ты понял, о чём я?
— Да, господин, — Танг низко поклонился.
— Если повезёт – спрячешься где-нибудь, как начнётся бой, глядишь, тебе удастся выжить.
— Да, господин, - ещё раз поклонился воин.
— Тогда иди, готовься, - кивнул ему Цзычэн. Лю Хэй кашлянул, обращая на себя внимание:
— И всё-таки, я хотел бы понять, как мы сможем одолеть императорских солдат? Одно дело щипать уездных оболтусов, совсем другое – сцепиться с шакалами наместника…
— Но когда-то надо выходить из своей долины, иначе нас здесь всё-таки окончательно зажмут, и тогда уже на нас спустят всех собак. И придётся драться на условиях врага. Прошу простить, мой господин, мне нужно подготовить своего посланника, чтобы заставить лодку врага плыть по моему каналу.
Ли кивнул и отправился в стоящему в отдалении и изнывавшему в нетерпении Тангу. Вождь только покачал головой, но ничего не возразил, а двинулся в свой дом подгонять доспехи.

Ли Цзычэн прекрасно все сильные и слабые стороны своей армии, но откладывать и дальше открытое боестолкновение он не считал возможным. К тому же, он решил проверить на этом вражеском отряде пару-тройку тактических приёмов, почерпнутых из старых военных трактатов, которые отрабатывал со своими воинами всё последнее время будучи уверенным, что когда-нибудь эти наработки обязательно пригодятся. И вот час настал.
Танг должен был направить войско наместника в распадок Двух Рысей, примечательное место, в котором дорога шла через поле, с обеих сторон ограниченное жёстким и достаточно густым кустарником, при этом само поле было нешироким, что давало возможность перекрыть его полностью тремя-четырьмя шеренгами воинов. А вражеская конница в таком случае не могла бы применить свой излюбленный способ охвата флагов и практически оказывалась бесполезной. А что касается тактики самого боя, то у Ли Цзычэна были на этот счёт определённые задумки.
Войско повстанцев выстроилось на поле с утра, по расчётам Ли, до появления противника оставалось не более часа. Построение крестьянской армии было относительно привычным, вот только щиты пехотинцы почему-то положили на траву перед собой. А конница, вместо того, чтобы готовиться к атаке флангов, столпилась точно посередине, за спинами пехотинцев.
— Ты делаешь наших всадников полностью бесполезными, - прошипел сквозь зубы Лю Хэй молодому полководцу. Тот только пожал плечами.
— Вовсе нет. У противника – «огненные копья», выстрелы перепугают лошадей, и наша конная атака сорвётся.
— И что теперь делать?
— Ждать, - спокойно ответил Цзычэн. Лю Хэй покачал головой в глубоком сомнении. Для него армия Императора пока ещё оставалось чем-то из разряда недосягаемого, как и сам Владыка Поднебесной.
Но в этот момент послышался звук боевых труб, и на дальний конец поляны вступили первые шеренги императорских воинов. К чести восставших, никто из них не поддался панике, только по строю пронёсся словно бы вздох, слитный и лёгкий… Лю Хэю в нём послышалось что-то похожее даже на облегчение.
Императорская армия разворачивалась в боевые порядки красиво, первые отряды были ещё на приличном расстоянии, когда вперёд вышли воины, вооружённые «огненными копьями». Дистанция для стрельбы из ручниц была великовата, но главным назначением их было всего-навсего остановить первую волну конницы. Пока армия наместника разворачивалась, занимая своё пространство поперёк поляны, Ли крикнул гортанно:
— Раз!
Его воины наклонились и подняли с земли тугие луки, колчаны уже были у них за спинами.
— Два!
Первая шеренга опустилась на одно колено, вторая замерла в своём положении, наложив стрелы на тетивы, а воины третьей подняли на плечи лучников резерва. Таким образом все три шеренги ощетинились стрелами, готовыми начать свой смертельный полёт.
Воины наместника на какое-то время смешались, но послышались команды, и весь строй стал медленно двигаться вперёд.
— Три! – заорал Цзычэн, и несколько тысяч стрел устремились к вражескому отряду. Послышались вопли боли, кто-то падал, кто-то пытался прикрыться щитом, в первых линиях моментально потерялось даже хоть какое-то подобие порядка.
— Залп! – снова скомандовал Ли, и опять к противнику устремилось облако стрел. Больше всего пострадали идущие в первой шеренге и готовые отражать несуществующую атаку конницы воины-стрельцы. На таком расстоянии их «огненные копья» оказались бессильными причинить врагу хоть какой-нибудь вред, заряды банально не долетали даже до первой линии повстанцев, а грохот пороховых хлопков не мог напугать простых воинов.
И в какой-то момент Лю Хэю показалось, что всё вот так и можно закончить, практически не сходя с места, тем более, что воины с ручницами поспешно скрывались за спинами пехотинцев со щитами. Но, видимо, на этот счёт у Ли имелось своё мнение: ему не нужна была просто победа, ему был нужен полный разгром.
— Залп, - скомандовал он в третий раз. Воины выстрелили, после чего стрелки слезли с плеч бойцов и скрылись за их спинами, а те подняли щиты с земли и вдруг одновременно, отработанно-ровно строй сделал шаг в сторону, образуя широкий проход посередине. И тогда в этот проход устремилась импровизированная конница из бывших почтальонов, взявших пики наперевес.
Удар этой конной лавины бал страшен: потрёпанный и изрядно расстроенный обстрелом отряд ещё не пришёл в себя, пикинёры противника не успели занять позицию для отражения конной атаки, а конница Цзычэна, в свою очередь, вломилась во вражеский строй с мощью морского прибоя, нанизав на свои длинные пики по вражескому солдату. Пики тут же стали бесполезными, всадники их бросили и потащили из перевязей мечи… Пошла настоящая рубка.
И тут строй армии повстанцев ровными рядами тронулся с места и, набирая темп, двинулся в сторону схватки. Последние метры восставшие уже почти пробежали и врубились сходу в эту кровавую кашу.
Конница, тем временем, уже прорвалась сквозь строй императорских воинов и оказалась у них в тылу. Впрочем, тут пришлось сцепиться уже с конницей врага, но никого это не смутило: со стороны позиций повстанцев смертельный поток стрел не прекращался ни на минуту: оставаясь в отдалении, лучники имели возможность бить прицельно, не боясь поранить своих.
На стороне Ли сыграло и то, что привыкшие, что их пороховое оружие, как правило, приводит противника в ужас, полностью деморализует его, императорские полководцы не уделяли значительного внимания ущербу, который могут нанести правильно расставленные и хорошо подготовленные вражеские лучники. По классической схеме, конница поднебесной охватывала фланги вражеского войска, громила конницу врага, лошади которой насмерть перепуганы «огненным боем», а потом, зайдя в тыл, уничтожала пехоту противника.
Здесь же всё с самого начала пошло не «по правилам», ущерб, нанесённый лучниками Ли Цзычэна в первые моменты схватки, оказался фатальным, а атака конницы на неподготовленные порядки вражеской пехоты довершила дело. Кроме того, конница наместника, оказавшись в непривычно стеснённых условиях, не могла быть использована в полной мере, и когда стрелы, смертельным роем сыпавшиеся с позиций восставших, вывели из строя несколько сот всадников, остальные посчитали за лучшее развернуть коней и броситься прочь из долины Двух Рысей. Почтальоны-воины с диким гиканьем, в подражание душераздирающим воплям варваров-чжурчжэней, погнали их вниз. Мечники завершали разгром основной армии, императорские солдаты уже сами падали на колени, бросая оружие, с мольбой о пощаде, но кровь убитых родичей пламенила сердца восставших, и мало у кого рука сдерживала смертельный удар.
Ло Янг наблюдал за схваткой со стороны, с вершины ближайшего холма. Лю Хэй, как только исход сражения стал более-менее определяться, выхватил свой меч-дао и ринулся в самую гущу сражающихся, как не пытался старый мастер его удержать.
Уже было понятно и ребёнку, что войско наместника разгромлено, сражение развалилось на отдельные схватки, конница преследовала бегущих по всей долине, восставшие скользили на уже мокрой от крови земле, но продолжали истреблять вражеское войско.
Наконец к Ло Янгу подскакал Ли Цзычэн, кольчуга его была порублена в нескольких местах, кровь сочилась из порезов, над левой бровью пролегла метка от удара вражеского меча, армейский металлический шлем с козырьком был помят, но в глазах молодого воина горел восторг победы.
— Мы победили, старик! Мы смогли это сделать! – крикнул он, вскидывая свой меч над головой. – Где наш вождь? Я хочу порадовать его этой прекрасной новостью!
И замер, увидев, как тускнеют глаза старого мастера. Ли обернулся… Почему-то он догадался сразу. И что-то стиснуло сердце.
Несколько бойцов несли тело, уложенное на плащ, снятый с императорского воина. Подойдя к военачальникам, они опустили его на землю и встали рядом на колени.
— Как? – хрипло спросил Цзычэн, сползая с коня. Один из воинов поднял на него влажные от слёз глаза:
— Вождь Лю бился с врагами как тигр, когда его в спину предательски ударил кинжалом один из сотников наместника. Мы не успели…
Ли опустился на колени у изголовья Лю Хэя. В смерти лицо вождя повстанцев было каким-то отрешённым и по-детски наивным…Даже не верилось, что этот человек восстал против самого Владыки Поднебесной, настолько он сейчас был по-домашнему добрым.
Ли хотел что-то сказать, но просто коснулся ладонью в боевой перчатке, перепачканной в крови врагов, лба погибшего. Поднялся, оглядел поле боя…
И тут по верхушкам деревьев, окружающих поляну, резанул многоголосый крик его воинов:
— Да здравствует великий Ли Цзычэн! Да здравствует Вождь!
Мудрый Ло Янг посмотрел на своего ученика и лукаво улыбнулся.

 — Почему, старик, скажи мне, почему люди хотят видеть только то, что хоть в малой степени потакает их собственным амбициям, а вовсе следуют голосу разума? И почему с таким потрясающим упорством суют в голову в петлю ради сиюминутного восторга толпы? – Ли обхватил голову руками, он готов был завыть от едва сдерживаемой ярости.
Старый мастер только покачал головой. За стенами палатки шумел в восторженной вакханалии лагерь объединённого войска повстанцев. Шёл год Гэн-У, третья четверть месяца Кролика . Со времени той первой, самой памятной битвы прошло уже почти два года. Они тогда потеряли четыреста с лишним воинов, отряд наместника был разгромлен наголову, немногим из солдат наместника удалось тогда добраться до спасительного Сианя, под кров покровителя и владетеля.
Нашли на поле боя и тело своего «шпиона смерти» Танга, его зарубили, отходя, воины Императора, но и он дорого продал свою жизнь: кроме разгромленного войска он унёс собой семь растерзанных лично им солдат, их изуродованные голыми руками пленника трупы так и остались валяться рядом с его телом во вражеском обозе… Его похоронили с почётом, как народ и должен провожать своих героев.

Добычу они тогда захватили знатную, это не считая доспехов и оружия, теперь армия Ли Цзычэна насчитывала более 10 тысяч бойцов, на всех были добротные кожаные и кольчужные защиты, кроме того, Ли Цзычэн организовал в своём войске отдельную сводную сотню «огневого боя», вооружённую захваченными ручницами.
Сами бойцы на опыте познали мощь лука как оружия не только обороны, но и нападения, теперь никто не смел отлынивать от занятий на импровизированном стрельбище, стрельба из лука стала обязательным навыком практически для всех воинов повстанческой армии. А самые одарённые стрелки составляли три сотни личной гвардии полководца Ли Цзычэна.
За эти годы они прошли вместе большой боевой путь по северным уездам провинции Шэньси, и всюду их встречали восторженные крестьяне, стремившиеся влиться в армию столь удачливого командующего. Ибо каждый идёт именно за тем, кому сопутствуют сила и – главное! – Удача! К ним бежали даже из соседних Ганьсу и Шаньси, стремились и из более далёких мест. И Ли Цзычэн принимал всякого, кто тянулся к нему.
Своё войско он не стал делить на вэи , ограничившись тысячами, поскольку не собирался дробить армию для выполнения текущих боевых задач. Даже с учётом всех их побед, в Шэньси оставалось ещё около пятидесяти тысяч солдат под рукой наместника, и воевать с ними малыми силами было безумством.
И наконец наступил тот день, о котором так мечтал когда-то покойный Лю Хэй – им пришло предложение от других командиров отдельных повстанческих отрядов о встрече. В её повестке была обозначена координация совместных действий против правительственных войск. И вот тридцать шесть вождей больших вооружённых соединений общей численностью более двухсот тысяч человек собрались на совещание в окрестностях Тунгуаня. Место было выбрано неспроста: на границе трёх провинций, где внимание соглядатаев императорских наместников было сведено практически на нет. Именно потому, что в этом районе каждый наместник полагался на внимательность другого, а в результате у семи нянек дитя оказалось без глазу.
На сход собрались самые известные воины сопротивления – тот же Семь Будд, Князь, Облетающий Землю, Син – Красный Волк, Князь, Взбаламутивший Мир, Девять Сполохов, Шило, Протыкающее Броню, Дракон, Взвившийся в небо и другие. Три дня лучшие из лучших решали, как жить дальше. И, как ни странно, грамотнее Ли Цзычэна свою позицию никто из них изложить не смог – в том сказалась заслуга мастера Ли, который долгими зимними ночами занимался со своим учеником риторикой, не уставая напоминать, что владение только оружием пристало простому воину, владение клинком и языком – отличие грамотного полководца.
Выступление Ли было горячим и кратким: он призывал вождей к объединению ради великой цели – независимости Шэньси от воли Императора, и выбору единого военачальника. Как ни странно, противников объединения не оказалось, да и с единым командующим крестьянской армии определились быстро: командиры выбрали единодушно атамана Ван Цзюина по прозвищу «Золотой Мост».
Прошлое его было тёмным – сорокалетний вождь был нелюдим, но очень талантлив, как командир, его воины были преданы ему беззаветно. Да и командовал он самым большим на то время отрядом почти в тридцать тысяч клинков.
Сам Ли и не собирался становиться вождём повстанцев, но вот то, что решили предпринять дальше, вызывало у него полное отторжение: единое командование армии восставших решило предпринять поход на Столицу. Он же предлагал для начала вступить в переговоры с командующими Императорской армии с тем, чтобы привлечь их на свою сторону. Всё-таки почти четырёхмиллионная армия, хоть и разбросанная по гарнизонам и провинциям была значительной силой. Но всякие переговоры с врагом восставшие категорически отвергли, приняв «самоубийственное», по мнению Цзычэна решение о походе на Столицу. Но делать было нечего, он сам выступил с идеей объединения, и теперь приходилось пожинать плоды своей инициативы.

…Через три дня после совещания объединённого командования, армия восставших выступила в поход и, переправившись через Хуанхэ, двинулась на Пекин.

Столица Поднебесной. Тонный зал Императорского Дворца в Запретном Городе.
Сановник рухнул на колени и так, задом, не поднимаясь с пола, пополз к выходу из зала. Императору, впрочем, не было до него дела… Он погрузился в глубокие размышления по поводу только что услышанного… Огромная армия восставших крестьян направляется к Столице и уже одержала несколько громких побед… Но не это волновало Императора, в конце концов, крестьяне всегда чем-то недовольны, волнения вспыхивали по разным поводам из столетия в столетие. Только недавно удалось потушить пожар войны на Юге, теперь за дело принялся Север. Только вот как это некстати!
Евнухи при дворце совсем зажрались, считают, что могут кроить свою собственную политику. А его проекты с умниками из Дунлинь пока ещё слишком сыры;, требуется время, чтобы вся эта реформа гражданского управления была окончательно доведена до ума и заработала. И тут – война, да ладно бы ещё с чжурчжэнями, это хотя бы понятно, с собственным народом. Что никак не красит Императора. Хотя…
Поднебесная и её армия были и будут непоколебимы в веках. Они хотели войны? Что ж, они её получат, давно уже войско ждёт громких побед. Пожалуй, лучшего повода и не придумаешь для того, чтобы поднять престиж государственной власти и его личный, а это сейчас то, что нужно.
Чжу Юцзянь усмехнулся, легким движением глаз приказал приблизиться главному военному советнику:
— Подготовьте приказ по армии: немедленно привести к готовности войска в провинциях, по которым будут продвигаться эти бандиты. Свести войска под единое командование и уничтожить эту «армию», бунтарей перевешать публично в назидание остальным, земли крестьян конфисковать в нашу собственность, самих бунтовщиков и тех, кто им сочувствует, продать в рабство помещикам Юга, там как раз не хватает свободных рабочих рук. Я сказал…
Чжу Юцзянь кивнул с достоинством, сановник сломался в глубоком ответном поклоне. Император встал и степенно спустился с тронного возвышения. Пора было проведать императрицу, старухи говорят, она всё-таки отяжелела наследником, хвала Владетелю. А потом уже можно и посетить любимых наложниц. В конце концов, он молод и красив, в его руках – огромная страна, Центр Мира, Срединное Царство, а впереди – вся жизнь!


Глава пятая. Холодные воды Хуанхэ
Год Гань-Чжи, 4329 год по китайскому
летоисчислению, 1632 год
от Рождества Христова, поздняя осень

«Не бойся медлить, бойся остановиться»
Китайская пословица

Ну не для того он мечтал об объединении союзников, чтобы во время решительного наступления каждый делал то, что ему больше нравится!
Вот уже год войска повстанческой армии вели непрекращающиеся бои в провинции Шаньси. Императорская армия всё ещё никак не могла отмобилизоваться, к тому же некоторые её генералы, недовольные внутренней политикой Императора, никак не мо;гущего разобраться с придворными склоками, из-за чего дела в Поднебесной постепенно приходили в упадок, откровенно саботировали приказы свыше и предпочитали сохранить именно свои войска и увести их в сторону от боя, нежели встречать врага лицом к лицу.
И в момент, когда надо было всем восставшим собраться в один кулак и проломить вражескую оборону, у вождей той или иной части пёстрой, как лоскутное одеяло, армии возникали свои проблемы и способы их решения.
Например, Девять Сполохов просто взял и увёл по весне большую часть своего войска к родным деревням, заявив, что они теперь свободны и желают за время посевной страды заниматься своим делом. А война подождёт, мол, итак никто не спешит дать их армии серьёзный отпор.
А накануне очередной схватки Чёрный Бык категорически заявил, что требует для своих воинов место в третьей линии, так как они ещё не отдохнули после долгого перехода. На заявление Ван Цзыюна, что все прошли одинаковое расстояние, Бык просто вышел из шатра командира и демонстративно поставил свои палатки в ста ли от основного лагеря, а затем не явился на военный совет.
Так продолжалось из раза в раз: отчаянно-бесшабашные в бою, наводившие ужас на императорских воинов бывшие крестьяне в остальное время продолжали оставаться аморфной, плохо управляемой массой.
Проще было с примкнувшими к войску отдельными бандами. Те отлично понимали, что именно им нужно, и в боях за большой куш, который представляли для них занятые города, не жалели ни себя, ни врагов. Но тут была другая сторона: из-за грабежей и насилия, следовавших за приходом в захваченный город крестьянской армии, авторитет вождей повстанцев неизбежно падал. И если бандиты действовали подобно бабочкам-однодневкам, живущим днём сегодняшним, то у главарей восстания были далеко идущие планы, и не последнюю роль в них играло становление новой государственности на базе захваченных земель, поскольку все отлично понимали, что свалить действующую династию им с такой армией в обозримое время не светит.
Ли Цзычэн несколько раз обращался в членам совета с предложением организовать общее войско по образу и подобию его собственного, в котором не было грабежей и мародёрства, солдаты которого не обсуждали приказы командира, а слепо их исполняли, в котором крестьяне отпускались по домам, но при этом им на смену из деревень, превращённых Ли Цзычэном в настоящие военные поселения, тут же прибывала хорошо отдохнувшая и прекрасно подготовленная смена. Эти же поселения служили и местом, где хранились резервные запасы провианта для его армии. Это было очень важно, поскольку страна и так была поражена несколько лет подряд неурожаями, а военные действия на территории той или иной провинции плохо сказывались на земледелии: некому было пахать и сеять, поскольку крестьяне либо бежали от войны, либо вступали в армию восставших.
Север Поднебесной голодал уже который год, налоги в казну практически иссякли, и только по-детски наивный человек мог предполагать, что так будет продолжаться вечно, и Император, наконец, не обратит свой карающий взор на орды бунтарей. Да и его генералы, как бы они там не бились за место у подножия «драконьего» трона, рано или поздно почувствовали бы на себе те лишения, которые приходились ныне на долю объятых пламенем войны провинций. Просто вдруг привычные доходы от тех или иных предприятий, расположенных на мятежных территориях, вдруг перестали поступать в карманы вельмож в целом, и тех же военных, в частности. А ничто так не действует на человека отрезвляюще, как посягательство на его личные доходы! В общем, ответной реакции ждать долго не придётся, Ли Цзычэн в этом нисколько не сомневался.
Но, вопреки человеческому смыслу, все его предложения отвергались Ван Цзюином под давлением остальных командиров. Им было не с руки давить на якобы подчинённых, а по сути совершенно бесконтрольных членов их армий или банд, как кому угодно… Те шли за вожаками только лишь в поисках богатой наживы, и само понятие о воинской дисциплине не присутствовало там даже и в зачаточном состоянии.

Неизбежные последствия такого порядка в войске сказались очень скоро. Победоносное поначалу шествие, которое обеспечивалось бесспорным численным превосходством армии восставших над отдельными разрозненными гарнизонами и позволявшее ей продвигаться вперёд практически не встречая сопротивления, сменилось неизбежной позиционной войной, отдельными редкими стычками, затяжными осадами сравнительно слабых и невеликих по размерам городов.
Первыми зароптали именно бывшие «конные бандиты», лишившиеся постепенно постоянного дохода от грабежей. Они готовы были штурмовать городские стены и укрепления, не жалея живота в ожидании неизбежного разграбления города, но вот подставлять свои головы под мечи императорских воинов в чистом поле они напрочь отказывались. И здесь не помогали ни увещевания их атаманов, ни внушение вождей восстания, ни меры устрашения, когда в назидание всем на придорожной осине повесили сразу несколько дебоширов.
Эффект от такой воспитательной меры был, скажем так, полностью противоположный: несколько отрядов, состоящих из «князей большой дороги», как они себя сами называли, тихонько снялись с места под покровом ночи и исчезли в неизвестном направлении, прихватив, между прочим, и свою казну.
Рассвирепевший Ван Цзюин направил по их следам конные патрули, но те вернулись ни с чем, поскольку мерзавцы отлично знали все потаённые тропы, и ускользнуть от погони им было легче лёгкого. Это было их привычным занятием, в котором им равных было ещё поискать.
Только после этого происшествия Золотой Мост Ван Цзюин стал прислушиваться к советам молодого воина Ли. Одно за другим, подразделения потихоньку стали принимать очертания отрядов с чёткой структурой, иерархией, вооружением.
Опытные командиры из тех, кого когда-то тренировал сам Ли Цзычэн, теперь гоняли до седьмого пота своих товарищей по оружию, добиваясь слаженности в боевом построении и перестроениях, ловкости в обращении с оружием.
Свою личную гвардию Цзычэн увеличил до пяти сотен, теперь, кроме мечников, составляющих ближний круг его охраны, и мечников из дальнего круга, он имел ещё и конную сотню, которую составляли его гонцы для особых поручений, в бою передающие приказы отдельным частям. В будущем он планировал увеличить численность своего отряда до тысячи, увеличив количественно бойцов и добавив специалистов по «огневому бою». Не то, чтобы он предавал такое уж большое значение огнестрельному оружию в этой войне, но чисто крестьянская привычка иметь про запас пару нужных фишек в кармане не отпускала. Слишком часто такая вот прижимистость его выручала в, казалось бы, безвыходных ситуациях.
В общем, армия крестьян стала постепенно превращаться во вполне боеспособное формирование, которое применяло в боях современную и достаточно отработанную тактику и стратегию. Вот только времени на то, чтобы завершить обучение полностью, категорически не хватало, приходилось всё проверять в боях. И они несли потери, пока ещё не критические, но уже щебетала на горизонте что-то такое тревожное невидимая пташка.

В середине зимы, когда в боевых действиях естественным образом произошёл перерыв, в один из хмурых ветреных дней в палатку в Ли Цзычэну вошёл мастер Ло Янг. Устроившись напротив хозяина жилища, который занимался в этот момент тем, что правил и без того смертельно острый клинок, что выражало состояние лёгкого раздражения от перерыва в военной компании, характерное для большинства воинов повстанческой армии, старый философ саркастически поинтересовался, не собирается ли великий воин сточить меч то толщины шёлковой нити?
На что Ли только бросил нечто нелицеприятное в отношении командующих армией, теряющих время, и дающих противнику тем самым возможность в полной мере воспользоваться нежданной передышкой как подарком небес и восстановить силы.
Мастер, так и не дождавшись предложения отведать горячего ароматного чая, не стал обижаться на ученика-невежу, списав всё на общее плохое настроение, и с ехидцей произнёс:
— Опять никто не прислушался к твоим мудрым советам, мой друг?
Ли только что-то пробормотал в ответ. Ло не отставал:
— Я скажу тебе одну древнюю мудрость. Я имею три сокровища, которыми дорожу: первое – человеколюбие, второе – бережливость, а третье сокровище – нежелание быть впереди других… Чего ты так на меня смотришь? Тебе не понятно значение этой метафоры? Так позволь пояснить тебе древнюю суть. Поскольку я человеколюбив, то могу себе позволить быть храбрым. Я бережлив, поэтому могу быть щедрым. И, наконец, я не смею быть впереди других, поэтому могу стать мудрым вождём.
— Только что придумал? – поднял на мудреца взгляд Цзычэн. Ло Янг пожал плечами:
— Отнюдь. Кто храбр без человеколюбия, щедр без бережливости, находясь впереди, отталкивает тех, кто находится позади – тот погибает. Побеждает тот, кто ведёт войны, руководствуясь человеколюбием, а оборона, возведённая им – неприступна. Небо спасает его, а человеколюбие охраняет. Тебе это понятно?
— Понятно, мастер, - Ли тяжело поднялся. – Но как бы хотелось, чтобы и другие руководствовались этой мудростью…
— Да, - с мечтательной насмешливостью промолвил старый мастер. – Насколько бы проще жилось, если бы нас окружали одни мудрецы.
Ли вдруг всплеснул руками:
— Прости меня, мастер Ло, я даже не предложил тебе чаю…
— Пустое, - весело отмахнулся философ. – Главное: ты снова ожил! Даже про чай вспомнил вот… Кстати, утром ты мне шепнул, что хотел бы переговорить со мной. Могу я теперь поинтересоваться – о чём?
Ли Цзычэн отложил меч, предварительно завернув его в промасленную ветошь, тщательно вытер руки, устроился на подушках поудобнее.
— Мне не нравится то, что происходит вокруг, мастер… Мы уже входили в столичную провинцию, мы были в шаге от взятия императорской Цитадели, а всё закончилось тем, что нас прижали здесь, в Шаньси, к Хуанхэ, а идёт к тому, что нам даже некуда будет уносить ноги!
Ло покачал головой, потом достал из-за пазухи трубку, набил её какой-то душистой травой и, не торопясь, раскурил. Цзычэн терпеливо ждал, пока мастер выпустит первые пару сизых колечек ароматного дыма и заговорит сам. Этот ритуал был священен, и Ли не смел его прерывать.
Наконец Ло Янг произнёс:
— Ты действительно думаешь, что дело только в нерешительности наших вождей?
— А в чём же ещё? – искренне удивился Цзычэн. Мастер только головой покачал.
— Мне казалось, что я тебя учил достаточно, чтобы ты уже мог самостоятельно разглядеть связь причин и следствий. Оказывается, у тебя пока нет понимания истин, которые лежат на поверхности.
— Так объясните мне, мастер…
— Постараюсь.
Ло Янг разжёг камелёк, на который поставил чайник, некоторое время посидел в задумчивости, потом произнёс:
— Истина в том, что вы все изначально занимаетесь заведомо проигрышным делом…
Ли вскочил, но мастер заставил его вернуться на место, взмахом трубки указав на циновку.
— Вы стремитесь разбить войска Императора, освобождаете деревню за деревней, а на деле просто переливаете воду из одного ведра в другое. Вы как тот крестьянин, который вытаскивал из болота одного вола, в то время, как другой в это время лез в топь. У вашего восстания нет единой цели, в этом ваша беда. Вы не лечите болезнь, а пытаетесь просто закрыть на неё глаза.
— Но крестьяне всегда поднимались на душивших их помещиков!
— Да и ещё раз да! – воодушевлённо воскликнул Ло Янг. Потом сделал хитрую рожицу. – А теперь напомни мне, чем всё всегда заканчивалось?
Цзычэн некоторое время молчал, потом глухо буркнул:
— Приходила армия и разбивала бунтарей вместе или поодиночке.
Ло важно кивнул:
— Именно!  Следовательно?
Цзычэн помолчал, потом нерешительно произнёс:
— Нужно убить Императора?
Ло Янг смотрел на него не то, чтобы одобряюще, но уже в определённым интересом:
— Почти верно.
— Почти?
— Убийство одного, пусть даже высокопоставленного человека никогда ещё в Поднебесной не решало её проблем.
— Так тчо же тогда делать? Мы – в тупике?
Ло грустно усмехнулся и просто произнёс:
— Истина в том, что тебе самому надо СТАТЬ Императором.
Ли вскочил, дико озираясь, словно кто-то мог случайно подслушивать в палатке одного из вождей восстания, он даже зачем-то откинул полог и выглянул наружу. Затем тщательно запахнул полотнище и обернулся к старому философу.
— Надеюсь, что ты понимаешь, о чём говоришь…
— Сам надеюсь на это, - буркнул себе под нос мудрец. — Единственный способ разбить армию императора - это подчинить её себе. Встать во главе её. То есть, принять на себя правление Поднебесной.
— Ты говоришь об этом как о чём-то само собой разумеющимся…
— Воистину, так. Теперешний Император не только слишком молод, но уже успел наделать кучу ошибок.
— Например?
— Например, восстановил против себя армию тем, что пошёл на поводу у этих авантюристов из Дунлинь. Тем, что слишком круто взялся за искоренение всевластия евнухов…
— С этим было давно пора кончать!
— А никто и не спорит, только вот просто рушить что-то, не предлагая ничего взамен, значит внести в страну хаос, которым немедленно воспользуются наши северные соседи, те же чжурчжэни. Ты никогда не задумывался, мой юный друг, почему смены династий в Поднебесной никогда не сопровождались повальной резнёй? Почему менялись императоры, но оставались придворные порядки, да и сами главы правительственных органов, наместники, военачальники оставались на своих местах?
Ли недоумённо пожал плечами. Ло Янг продолжил.
— Причина проста: в нашей громадной стране до смешного мало по-настоящему образованных людей, признанных мастеров своего дела: военных, чиновников, инженеров, зодчих. Эти люди – истинное богатство нашей страны, поэтому во все века их берегли пуще ока. Мудрость настоящего правителя – умение окружить себя образованными людьми, крепкой опорой престола. Вот скажи мне, мальчик, в чём истинная причина голода в Шэньси?
Ли засмеялся:
— Это всем известно: засушливое лето!
Ло кивнул:
— Была засуха, была, не спорю… Но почему тогда не голодали соседние провинции или голод их почти не касался? Или там лето было дождливым?
— Не знаю, - развёл руками Цзычэн. Мудрец воздел к пологу шатра указательный палец.
— Во-о-т!  Именно в Шэньси при отцах наших дедов произошло ужасное, разрушительное землетрясение, которое не только унесло сотни тысяч жизней, но и разрушило ремесленные мастерские, склады продовольствия, погребло под обломками целые города. На восстановление всего этого хозяйства потребовались громадные средства, денег в казне, как обычно, не хватило, семьи остались без кормильцев, как после опустошительной войны. А когда пришла засуха, некому было ей что-то противопоставить. Ещё не оправившаяся от прошлого удара стихии провинция не смогла пережить новый катаклизм. Поэтому и нечего было собирать здесь в качестве налога – сколько не тряси пустую тыкву, она пустой и останется.
— А правители этого не понимают?
— Правители наши слишком погрязли в последнее время в праздности и роскоши, им некогда думать о своём народе. Результаты такого отношения к простым людям ты теперь наблюдаешь.
Ли Цзычэн энергично потёр виски:
— И ты считаешь, что теперь самое время взгромоздить свой зад на «драконий» трон?
Ло усмехнулся:
— Не так это просто, но мне нравится сам ход твоих мыслей. Для начала надо разобраться с тем, что происходит сейчас.
— А что происходит?
— А происходит то, что со дня на день императорская конница займётся нами всерьёз и раскатает по окрестным полям, как коровьи лепёшки. И нам будет уже нечего ей противопоставить.
— Нас почти полторы сотни тысяч!
— А у них двести тысяч одной конницы! К тому же, утром сегодня лагерь покинули тысячи Девяти Всполохов и Чёрного Быка. А у них были одни из самых подготовленных пикинёров. Ну, не считая твоих воинов, конечно…
— Твои предложения?
Ло взял трубку за чубук, откинул с пола циновку и принялся чертить прямо на полу.
— Нам не выстоять против вражеской конницы. Но на время сдержать её натиск нам удастся. Например, если все повозки из обоза расставить в укреплённую линию перед позициями нашего войска…
— Что остановит или замедлит продвижение врага! – воскликнул Ли, старик пару раз хлопнул в ладоши.
— Молодец, парень. Задержит, можешь не сомневаться…
Ли вскочил, заходил в возбуждении по палатке:
— Особенно, если их ещё и поджечь, облив земляным маслом! Тогда стрелять можно будет прямо через пламя, а потом бежать под прикрытием дыма!
— И бежать по льду реки, мой мальчик! Наши воины и всадники одеты в лёгкий доспех, что, конечно, не особенно радует в бою, но на относительно тонком льду Хуанхэ это окажется решающим преимуществом.
Ли подскочил к философу и, подняв с циновки, порывисто обнял его.
— Старик, ты в очередной раз спасаешь нас!
Ло шутливо отбивался, а потом, когда воин ослабил свою медвежью хватку, отстранился и лукаво посмотрел ему прямо в глаза:
— Вот видишь, что можно сделать в безвыходной казалось бы ситуации, если под рукой есть хотя бы один мудрец! А если их собрать во дворце сотню, тысячу? Цени мудрость человеческую, мальчик, и твой трон будет непоколебим в веках!

…Конница Императора ударила на рассвете. В другое время одно это уже стало бы началом конца повстанческой армии, сделало бы эту схватку её последним боем. Но накануне Ли Цзычэну удалось убедить Ван Цзыюна и его ближайших помощников не давать войскам сна, а заставить воинов готовить оборонительные укрепления. Как и предлагал Ло Янг, телеги обоза были выстроены в ряд, на них сложили весь скарб, кроме провианта из расчёта носимого запаса на три дня, обильно полили всё это земляным маслом .
Воины с готовыми факелами стояли вдоль всей линии, по первому приказу они должны были создать огненную завесу перед вражеской конницей.
Сам Ван Цзыюн и его сподручные, приближенные к вождю полководцы, заняли место на небольшом холме в стороне, Ли Цзычэн и Ло Янг остались со своими тысячами на правом фланге обороны. Ли не сомневался в подготовке своих воинов, уже не раз в открытой схватке громивших правительственные войска.
Он посадил на коней по два воина, вооружённых луками. После того, как запас стрел у одного из них истечёт, он должен был занять место в шеренге пикинёров. Вообще, у Цзычэна в подчинении были только те, кто владел в совершенстве одной или двумя воинскими специальностями. И все, без исключения, отлично управлялись с мечами-дао, наиболее опасными в групповом бою, где нет времени и места на фехтовальные изыски.
Едва только утренняя серость сменилась лёгким зимним светом, на горизонте показались вражеские всадники. Ли даже замер на некоторое время в седле, поражённый: настолько неумолимой казалась эта конная лавина. Среди его бойцов послышался ропот - отважные рубаки, воины, не знающие слова «отступление» на какой-то миг оказались в шаге от паники. Этого Ли боялся больше всего – начав бежать очень сложно остановиться!
Но так продолжалось только несколько первых мгновений, спустя секунду шеренги вздрогнули и выровнялись. Воины только опустили головы, глядя на неумолимую лаву конников через обрезы щитов из-под нахмуренных бровей.
Но не все обладали такой стойкость. На левом фланге несколько полусотен, не выдержав психологического натиска мощной атаки императорских конников, сорвались со своих мест и бросились бежать вдоль обреза воды, утопая по колено в рыхлом ночном снеге.
От монолита вражеской конницы отделились несколько сотен всадников и ринулись на перехват беглецов. Цзычэн выругался сквозь зубы: участь трусов была предрешена. Оставалось только смотреть, как всадники Императора, набирая ход, опускают пики наперевес, приподнимаясь в сёдлах, расстояние между ними и убегающими повстанцами стремительно сокращалось.
Беглецы, наконец, увидели, откуда приближается к ним смерть, десятники поспешно сколачивали какое-то подобие строя, несколько пикинёров беспомощно вытягивали копья навстречу летящим на них наподобие демонов ада всадников. Но что могли сделать несколько десятков воинов на открытом пространстве против сбитых колено к колену шеренг профессиональных конных воинов?
Удар был смертельным. Ещё мгновение назад на снегу чернела кучка вооружённых людей, а в следующий миг раздался грохот удара, лязг металла и истошные человеческие вопли! Стальная масса накатила на восставших одним валом и покатилась дальше, оставив на мгновенно покрасневшим от крови снегу сотни растерзанных тел.
Один из всадников, горяча своего коня на месте, взбил его на дыбы, в вытянутой руке его, схваченная за длинные волосы, болталась отсечённая голова Белого Ожерелья, командира тысячи из провинции Сычуань. Ли отвернулся, бросил взгляд на своих бойцов: он не прочитал на лицах воинов ничего, кроме желания отомстить.
— К бою! – рявкнул он, и лучники наложили первые стрелы на тетивы. Факела уже были запалены, одно движение – и перед накатывающейся вражеской конницей встало стеной жаркое высокое пламя!
Императорские конники сбрасывали ход, по всему выходило, что открытая атака захлебнётся, не успев начаться. Оставалось пытаться прорвать огненную оборону или ждать до тех пор, пока не подтянется пехота, мечники на раз раскидают это неожиданное препятствие!
Но это было ещё не все: сквозь коптящее пламя в наступающих полетели стрелы! Обе стороны почти ничего не видели сквозь дым и пламя, но обороняющиеся имели преимущество: по ту сторону огневой завесы столпилось столько мишеней, что промахнуться было просто невозможно. И тетивы запели свою песню смерти…
Обойти линию обороны справа или слева не представлялось возможности – вереница телег упиралась в обрез воды по обе стороны от позиций восставших, а ступать на тонкий речной лёд имперские всадники не спешили, прекрасно понимая, что тотчас же окажутся в воде. Раз за разом конный вал накатывался на линию телег, и раз за разом, затормозив в десятке шагов из-за немыслимого жара, конница вынуждена была отходить назад, оставив на стремительно тающем под потоками крови снегу тела своих убитых или раненых товарищей.
Цзычэн внимательно контролировал ход сражения, прекрасно понимая, что долго так продолжаться не может: огонь вот-вот сойдёт на нет, и тогда ничто уже не остановит вражеский натиск. Видел он и то, как по льду Хуанхэ тонкой вереницей отступает повстанческая армия, вынося из лагеря своих раненых товарищей. Именно большое количество раненых и стало той причиной, по которой вообще пришлось принять этот бой, а не отойти, к примеру, ещё с вечера: времени на эвакуацию просто не хватало.
— Командир, - к Цзычэну, осаживая коня, подскочил Тао Му, некогда писец в канцелярии одного из сановников в Сияне, а ныне бесшабашный командир конной тысячи, – огонь спадает, пора уходить.
— Вижу, - процедил сквозь зубы Ли. – Начинай отвод тысяч на реку, прикрывайте вождя и командиров.
— Да, - кивнул Тао, - почти все уже вышли на лёд…
И в этот момент со стороны командирского холма раздался многоголосый вопль, Ли резко обернулся и увидел, как через растащенные невесть откуда взявшимися императорскими мечниками повозки в сторону холма стремительно льётся поток вражеских воинов. Одного взгляда на всю эту неприглядную картину было достаточно, чтобы понять - Ван Цзыюн обречён! Перед холмом поспешно строились резервные сотни, слаженно опустился навстречу нападавшим лес пик, но из-за погасающего зарева взлетели десятки тысяч стрел, и теперь уже восставшие оказались в положении, в котором недавно были императорские всадники. Охотник в мгновение ока превратился в дичь!
Ли успел увидеть, как рухнул на холме штандарт Ван Цзыюна, и шеренги обороняющихся растворились в массе нападавших мечников. Пошла настоящая резня…
Цзычэн замер на мгновение, поражённый зрелищем разгрома его армии, но в этот момент кто-то тронул удила его лошади: рядом на белой кобыле нетерпеливо поёрзывал в седле Ло Янг:
— Полководцу пора спасать своё войско. Или хотя бы то, что от него осталось.
— Да, - встряхнулся Ли, ударил лошадь пятками, пустив её с места ходкой рысью. Наклонившись к самой луке широкого чжэрчжэньского седла, он рванулся в сторону спасительного льда Хуанхэ. Старый философ устремился за ним. Их прикрывали конные тысячи, пришедшие с ними из Шэньси и прошедшие все сражения этой бесполезной, как оказалось, войны. Впереди была широкая река и знакомый берег, готовый принять своих блудных детей. Завершался первый поход на Столицу Поднебесной.

Они шли, не останавливаясь, почти трое суток. Многие из раненых, так и не дождавшись помощи врачевателей, умерли по дороге, остальные только сжимали покрепче зубы и терпели. Ли Цзычэн направлялся туда, откуда начинал поход на Столицу — на север провинции Шэньси, в долину Вольного Ветра, в Логово Зверя, как он сам называл затерянную в горах деревушку.
Там ждали тёплые дома, запасы продовольствия, там можно было зализать раны и, переосмыслив провальную военную кампанию, готовиться к новым сражениям. А в том, что они будут, никто уже не сомневался. Это восстание, начавшись в одной провинции, постепенно охватывало близлежащие территории, и потери этого похода быстро будут восполнены тысячами и тысячами новых желающих встать под его знамёна.
Лошадь Ли шла ровным шагом, не опережая основную колонну отступающих воинов. С высоты седла Цзычэн видел тысячи лиц – угрюмых и усталых, настороженных или освещённых улыбками надежды на будущее. Это была его армия, его семья, его братья и сёстры. И за них он был готов отдать всего себя по кусочкам. А они были готовы до последнего вдоха рубиться за своего вождя. Слишком многое их связывало, не только общая идея и эфемерные цели.
Рядом трусил Ло Янг. Он то дремал, то, напротив, очень внимательно рассматривал окрестности, что-то время от времени черкая на клочке бумаги кистью. Ли удалось подсмотреть украдкой: оказалось, что старый мастер зарисовывает подробности их путешествия, не пропуская ни одного, даже мельчайшего штрихи в узоре маршрута. Вот здесь значком обозначена приметная скала, а это – одинокое дерево возле ключа, где очень удобно останавливаться на днёвку. Пару часов назад они обсуждали это на привале, и вот уже особенности этой стоянки тщательно записаны и зарисованы. Теперь кто бы ни пошёл этим путём, имея на руках такое описание, он без труда доберётся до цели. Мастер рассказывал, что так поступают моряки, к примеру, составляя свои лоции того или иного залива или пролива.   
Войско Цзычэн вёл окольными тропами, на привал останавливались подальше от населённых пунктов, и не столько потому, что информация о пути их продвижения могла достигнуть ушей сановников, сколько именно по причине их многочисленности. Такая толпа могла оставить без провианта небольшой городок в один присест, всё-таки, как-никак, теперь под началом у Ли было почти десять тысяч мечей и вполовину меньше всадников. Он то и дело задумывался, как они все разместятся в Логове, но пока старался гнать эти мысли: до пункта назначения надо было ещё добраться.

В один из дней на излёте зимы, почти сразу после наступления года Гуй-Ю , Ли со старым мастером, оставив войско на стоянке, отправились в ближайшую деревеньку, чтобы разузнать, что да как там, на дальнейшем пути. А где вращаются все основные сплетни? Конечно же в местной харчевне.
Путники заняли места в сторонке, чтобы не слишком привлекать внимание. Старый мастер опустил на глаза капюшон своего плаща, а Ли надвинул поглубже широкополую шляпу, такие носили чиновники средней руки. Заказав у хозяина похлёбку и вина покрепче, под стать морозной и ветреной погоде, они принялись слушать, о чём судачит бродячий люд.
В основном все разговоры касались местных новостей. Делились видами на урожай, перемывали косточки своим помещикам и сановникам, втихомолку потешались и над Императором, который никак не может навести порядок в Столице. Всеобщую ненависть вызывали государевы евнухи, практически узурпировавшие власть не только в императорском дворце, но и в провинциях. Говорили, что есть города, где эти создания «третьего пола» ведут себя практически как хозяева, обирая крестьянский люд и ремесленников, надменно указывая ставленникам самого Императора, что и как делать.
Иногда вспоминали события недавнего времени, про сражение на берегах Хуанхэ ходили разные слухи, порой совершенно далёкие от реалий. Так, например, была в ходу новость о том, что в той битве полегло более двухсот тысяч повстанцев и уж теперь-то в ближайшие годы на возобновление сопротивления властям надеяться и не стоит.
С непосредственностью, свойственной молодости, Цзычэн несколько раз порывался вскочить и во всеуслышание обвинить говоривших во лжи, но каждый раз его останавливало ледяное спокойствие философа Янга, продолжавшего смиренно хлебать уже остывший суп из курицы и только легким смешком выдававшего его внимание и собственное отношение к разговорам окружающих.
И только раз, когда после очередного особенно нагло-лживого пассажа сплетников Ли уже совсем было собрался накостылять наглому вруну, и даже уже потянул с лавки ножны, прикрытые до поры полами дорожного плаща, старый мастер тихо произнёс:
— Если бы я владел знанием, то шёл бы по большой дороге… Единственная вещь, которой я боюсь – узкие тропинки. Большая дорога ровна, но народ любит именно узкие тропинки …
Ли замер, внимательно глядя на своего мудрого наставника.
— Что ты имеешь в виду, старик? – тихо вопросил он. Ло Янг только усмехнулся.
— Незнание порождает домыслы, вождь. И этим пользуются те, кому это выгодно. В нашем случае ложь о полном разгроме восстания выгодна сановникам, вот они и распространяют всякие домыслы среди простого люда, чтобы впредь перепуганный народ не подобрал из травы на месте последней битвы обронённый павшим героем меч.
— То есть, ты хочешь сказать…
— Главное не то, что я хочу сказать, а то, что ты сумеешь услышать. Я тебе который год повторяю, что вся опасность от незнания. Помнишь нашего первого «шпиона смерти», Танга?
Ли кивнул. Мастер продолжил:
— Тогда почему ты уверен, что наши враги не используют невежество простого люда против нас? У них для этого гораздо больше возможностей: они на свету и лгут открыть, а мы вынуждены пока таиться в тени и молчать о правде. Но нам это и на руку – спокойствие вод порождает спокойствие душ, мой юный вождь. Но именно в тихих потоках зарождается весеннее половодье, смывающее грязь с речных берегов…
— Или наносящее на них гнилую тину, - пробормотал Цзычэн, возвращаясь к миске с супом. Ло пожал плечами:
— Ну, не без этого. Даже самые красивые цветы должны время от времени удобряться навозом, это жизнь… Но погоди-ка…
Старик замер, прислушиваясь к чему-то, увлечённый его порывом, прислушался и Ли.
Через один столик от них сидела пёстрая компания таких же, как и они, странников. Их одежды, некогда добротные и явно знавшие лучшие времена, выглядели весьма ветхо, дорожные торбы были сложены в углу харчевни, по всему было видно, что компания расположилась здесь давно и надолго. Их было пятеро – кряжистых, жилистых мужчин с грубыми рабочими руками и открытыми, обветренными лицами жителей гор. Отличала их и сбитая особым образом обувь; так можно износить сапоги только путешествуя по крутым горным тропам. Обычного вида сезонные рабочие, спустившиеся на зиму с высокогорных пастбищ в поисках какого-нибудь немудрящего заработка. В горах в это время делать нечего, снега перемели тропы, горцы сидят у очагов, доедают прошлогодние запасы в ожидании весенней страды и времени, когда мужчины смогут выходить в леса на полноценную охоту.
Эти путешественники жарко спорили о чём-то, а привлекло внимание старого философа к ним то, что один из горцев, по-видимому, вожак компании, несколько раз с жаром повторил имя Ли Цзычэна. Тут и до самого Ли стали долетать отдельные фразы начатого не сейчас разговора:
— Брат моей жены говорил, что страшен тот Ли лицом, как сами демоны болот! Ликом он подобен жалу скорпиона и, вот не поверите, друзья, в маленьком флакончике на груди носит он несколько капель яда гу !
Ропот за столиком вырос, новость требовала обстоятельного обсуждения. Особенно – под доброе вино. Один из горцев, бедовый старичок с всклокоченной бородкой и длинными усами, которые он не забывал обмакивать в чашку с местным вином, ехидно встрял в разговор:
— Ты ещё скажи, что он родом из колдунов Гуанси или Гуандуна , сосед! Ври – да не завирайся. Из Шэньси он, откуда здесь взяться магии?
— Ах, неоткуда? – взвился знаток древних ядов. – А как, по-твоему, он разгромил несметные полчища войск самого Императора? Или ты считаешь, что простой батрак в силах управлять многотысячной армией? Тогда пойди и возьми меч, попробуй сам! А мы выпьем с приятелем за твой ратный талант!
За столиком послышались короткие смешки. Но старичок и не собирался сдавать позиции. Он вскочил на скамейку, опрокинув при этом пустую, на его счастье, бутыль из-под вина и скороговоркой выпалил:
— Зато ты, Чжан Вэньян, когда его войско шло мимо твоего селения на Столицу, поспешно строгал на супружеском ложе очередную дочку, которую тебе теперь нечем кормить!
Здоровяк Чжан вскочил было, но сразу несколько рук ухватили его за одежду и вернули на лавку, в широкой, как лопата, его ладони вдруг оказалась наполненная до краёв чаша с вином, которое не могло быть не выпито! Чем болтун и занялся с присущим ему усердием.
Чтобы перебить тему, с противоположного края скамьи горец, лицом своим, узким и вытянутым, смахивающий на крысу, поспешно, словно его могли лишить слова, вставил:
— Не знаю я там про ваше «гу», но вот точно говорят, что он в день убивает по человеку, чтобы распалить в себе жестокость. А потом в атаку мчится, словно обкурившись опиума! Непокорным он отрубает ногу и отправляет в изгнание, а кому нужен одноногий крестьянин? Вот и боятся все его пуще демонов ада…
Вокруг одобрительно загудели, видимо, новость легла на подготовленную почву. Тему тут же подхватили.
— Характером он необуздан, это верно! Режет непокорных почём зря…
— А чего от ждать от человека, который даже близких не щадит…
— Ты это о чём? – подозрительно прищурился давешний старичок. Говоривший, хмурый горец с густыми, как две копны сена, бровями, недовольно буркнул:
— Дык… Это… Жену-то он свою, того… Порешил же? Порешил! А что я? Почему я? Люди вон всё это говорят, любого на Севере Шэньси спроси, за что того Ли Цзычэна в тюрьму засадил наместник. Токмо, вон его дружки оттуда вытащили, это было, да…
При этих его словах вся ярость возмущённого заведомой клеветой Ли куда-то пропала, что не укрылось от проницательного Ло Янга. Он успокаивающе положил ладонь на ладонь Цзычэна, глянул в его глаза. И не прочёл там ничего кроме глубокой боли.
И в этот момент почему-то вспомнилось старику-философу, что в походах, да и между ними, никогда молодой вождь не пользовался услугами наложниц и девок лёгкого поведения в придорожных тавернах. А когда заходил обычный мужской трёп о любовных подвигах того или иного знакомого, быстро сворачивал разговор или просто уходил из компании, сославшись на неотложное дело. И у старого мастера укрепилось понимание, что он ничего толком и не знает про своего ученика. Но Ло Янг придерживался по жизни принципа, что в таких тонких материях главное – не наступать на больное, и человек сам тебе позже расскажет, отчего он поступил когда-то так именно или иначе. И жизнь сама всё расставит по местам.
Он поднялся, подождал, пока за ним последует Ли Цзычэн, и, надвинув поглубже капюшон, вышел под обильный снегопад, который моментально укрыл следы двух неприметных путников. А в таверне остались обсуждать коварство и кровожадность «вепря из Шэньси» люди, даже не предполагавшие, что мгновение назад предмет их споров мог запросто перерезать их продублённые вином глотки.
Ибо верно говорилось в древней книге: «Верные слова не изящны. Красивые слова не заслуживают доверия. Добрый не красноречив. Красноречивый не может быть добрым. Знающий не доказывает, доказывающий – не знает!» .


Столица Поднебесной. Пурпурный дворец.
По печальному стечению обстоятельств, приход к власти молодого Императора совпал с закатом движения Дунлинь. Эта духовная Академия под руководством мудрого Гу Сяньчэна долгие десятилетия пыталась привести к гармонии отношения власти Императора и его собственного народа в лице не только землевладельцев и чиновников, но и простых крестьян и ремесленников.
В городе Уси, культурном центре на Юге Поднебесной, одни из лучших умов Империи разработали и пытались год за годом с разным успехом внедрить в стране экономические и политические реформы, которые сумели бы вывести страну из глубокого династийного кризиса.
Дунлиньцы прекрасно понимали, что поистине разбойничий захват крестьянских земель помещиками, грабительские налоги, разврат и своевластие сановников на всех уровнях власти неизбежно приведут Поднебесную к хаосу и, в конечном итоге, к гибели.
Но власть упорно не желала слышать какие-либо доводы кроме тех, которые были приятны и угодны ей. И помогали власти в этом евнухи, прочно обосновавшиеся у подножия трона Императора.
Бывали, правда, периоды, когда представителя Дунлинь удавалось добиться расположения очередного Императора, как произошло, например, в год Гэн-Шэнь , когда их приблизил к себе молодой Владыка. И даже успел начать кое-какие реформы, пока клика недовольных грядущими переменами придворных традиционно не отравила его. Бунтари-реформаторы столь же привычно отправились по тюрьмам. И снова всё вернулось на круги своя…
Чжу Юцзянь слушал доклад советника от Дунлинь и вспоминал, как представители этого движения впервые оказались на Императорском Совете. Они сидели перед ним, потупив взгляды, не смея без его повеления даже перевести дыхание и терпеливо слушали словесный понос этого недоумка Чжао Сена, по недоразумению назначенного покойным Императором главой ведомства налогов. Толстенький Чжао, чем-то напоминающий Цай-Шэня , бога богатства и процветания – такой же круглолицый и всегда самодовольный, взахлёб вещал о грядущем подъёме Поднебесной, если Император одобрит его новые налоговые ставки для южных провинций.
Юцзянь тогда обратил внимание, как напряглись спины этих господ из Дунлинь, прямо-таки наполнились возмущением их позы. Дослушав доклад чиновника, Император распустил Совет, но предложил пройти в комнату для размышлений троих дунлиньцев. И дал и;м слово…
Они, отвыкшие от внимания власти, сначала смущались, а затем по пунктам разбили доклад Чжао Сена, на пальцах доказав, что его «передовые идеи» доведут страну до ручки в ближайшие два года.
И Император им поверил. И дал три Луны на то, чтобы они подготовили и представили ему своё видение будущего Поднебесной. И они выполнили его поручение. Правда, каждый раз, когда они коленопреклонённо передавали ему свои очередные предложения, у них был такой вид, словно бы они ожидали в награду за это как минимум шёлковый шнурок  от его милости. Поначалу его это даже забавляло, но, видимо, рождение долгожданной дочери сделало его более тонким политиком, и такая ситуация стала его коробить. Ему перестало нравиться, когда люди унижаются перед ним. Ему нужна была сильная страна, а такую могут построить только гордые люди, не раболепствующие перед властью. Пусть это будет даже власть самого Императора. Только так можно создать подле себя круг мудрых советников, которые предлагают не то, что ты желаешь слушать, а то, что действительно полезно для процветания страны и её народа.
Евнухи ему все уши прожужжали своими причитаниями и наветами на несомненно талантливых новоявленных помощников, но он выгнал евнухов прочь: кого на должности в провинции, кого просто – вон!
И вот теперь, слушая доклад представителя Дунлинь об экономическом положении в стране, он думал, что поступил мудро, приблизив этих людей. Всё, что они предлагают, безусловно, пойдёт на пользу Поднебесной. Только вот сроку на реализацию всей этой программы у него нет. Или почти нет.
А ещё это восстание в Шэньси, которое, вроде как, и разгромили (ну, по крайней мере об этом вещают глашатаи на каждом базаре), но, с другой стороны, в Сычуане и Ганьсу тоже поднимаются немаленькие силы крестьян… Так на всех и армии не хватит, ведь значительная часть её вынуждена теперь неусыпно охранять Великую Стену на Севере – чжурчжэни не дремлют, а только и мечтают, как бы отхватить себе жирный кусок Поднебесной, как они уже поступили с Кореей.
Но этому не бывать! А пока он бросит все силы на укрепление своей власти в провинциях и займётся вплотную этими мятежниками из Шэньси. Он должен оставить наследникам сильную и богатую страну. Если успеет, конечно…

Император Чжу Юцзянь был весь в беседе и не видел, как из-за портьеры за аудиенцией внимательно наблюдали настороженные глаза. И не было в них ни капли почтительности к особе Хуанди… Только безмерная ненависть и плохо сдерживаемая ярость. Верховный Евнух пережил уже не одного императорского фаворита. Он не сомневался, что жизнь и этого окажется непременно короче положенного ему Небом предела. Так было, так будет всегда с теми, кто пойдёт против веками сложившегося порядка. Ибо «драконий» трон опирается на плечи когорты людей «третьего пола», и никому в Поднебесной не дано изменить этот порядок.


Конец первой части


Часть вторая. Стратег

Глава первая. Перед бурей
Год Гуй-Ю, 4330 год по китайскому
летоисчислению, 1633 год
от Рождества Христова, весна

«Твой дом там, где спокойны твои мысли».
Конфуций

 Закат медленно умирал последними розовыми всполохами на западе, багряный шар солнца медленно скатывался за близкие горы. Лес темнел по сторонам поляны полными таинства провалами чащи, из которой не раздавался даже крик одинокой ночной птицы. Природа словно бы замерла в тревожной неге, ожидая развития ведомых только ей ночных трагедий.
На самой опушке, в сени; густой ракиты притаились двое, судя по одежде — воины. За плечами одного топорщился колчан, полный стрел, лук этот немолодой уже стрелок настороженно сжимал в левой руке.
Второй был готов в любой момент выхватить из ножен смертельно острый дао, его глубоко посаженные тёмные глаза цепко осматривали поляну. Одеты оба были в добротный кожаный доспех, щиты за спиной, брамицы шлемов предусмотрительно опущены на шеи. Видно было, что эти несомненно опытные вояки готовы при малейшей опасности действовать слаженно и максимально эффективно.
Но лес не будил ни один посторонний звук, ничто не говорило о возможной опасности. Присутствие чужого человека не выдавал скрип сломанной ветки или лёгкий шелест привычных к лесным тропам дорожных сапог. Чаща готовилась отойти ко сну.
— Что скажешь, мастер Чжан? – не утерпев, наконец вопросил молодой воин, обладатель меча-дао. Лучник, которого отличало могучее телосложение и развитый плечевой пояс, говоривший о том, что этот человек в мирное время не гнушался тяжёлого физического труда, неожиданно легко распрямился и шагнул на тропу.
— Не будет сегодня его здесь, помяни моё слово, - нехотя буркнул он, сноровисто забрасывая за плечи длинный лук. Поправив перевязь с коротким мечом на поясе (такое оружие более почитаемо личной охраной валов  и прочих сановных людей, нежели имперскими воинами) Чжан Син, бывший забойщик скота, а ныне командир одного из отрядов повстанцев из провинции Хубэй, ходким шагом направился к быстро чернеющим горам. Его молодой спутник – а им был бродячий поэт Ли Янь, прославившийся в последнем бою на берегу Хуанхэ тем, что именно его сотня лучников до самого последнего момента прикрывала отход основной армии по речному льду, последовал за товарищем.
— Отчего ты сегодня не в духе, мастер Чжан? Рано или поздно, но мы встретим его, - весело бросил он, поправляя перевязь с мечом и отряхивая камзол от хвои и прочего лесного мусора.
— Говорили мне знающие люди, что не ходит тигр дважды по одной и той же тропе, так нет, послушался тебя, оболтуса, торчим тут уже второй день вместо того, чтобы попытаться самим отыскать лагерь мастера Цзычэна…
— Отыщем, даже не сомневайся, - тихо рассмеялся Ли Янь. – Такое большое войско невозможно долго сохранять в тайне, уж больно оно прожорливо. Кто-то из местных наверняка уже что-то пронюхал, не без этого. Побродим по окрестным деревням, порасспрашиваем крестьян, глядишь – и вызнаем что-нибудь.
Чжан Син только недоверчиво хмыкнул: как же, вызнали они много за эти дни! Второй месяц весны – месяц Дракона  - выдался холодным, ночевать в промозглом шалаше несколько ночей подряд то ещё удовольствие. Но «Чуанский князь» Гао Инсян недвусмысленно намекнул им, что без соглашения с Ли Цзычэном им возвращаться, мягко говоря, не стоит. Он собирает под свою руку разрозненные отряды повстанцев, тех, кто выжил после той страшной рубки на берегах Хуанхэ, и войско Цзычэна, судя по рассказам очевидцев, на сегодня – одно из самых боеспособных в провинции Шэньси. Даже «неистовый» Чжан Сяньчжун, известный своим честолюбием и своенравным нравом, согласился встать в будущих битвах с Гао Инсяном плечом к плечу. А вот «сына удачи» Цзычэна двоим разведчикам «Чуанского князя», несмотря на все попытки, разыскать пока так и не удалось.
Мастер Чжан Син уже собирался было начать подыскивать место для очередного ночлега, когда прямо перед двумя воинами, словно демоны болот, перемазанные в болотной ряске и тине возникли четверо воинов, мгновенно приставившие острия своих дадао  к груди Чжан Сина и Ли Яня.
— Кто вы и что здесь вынюхиваете? – грозно нахмурив брови на совсем ещё юном лице, густо перепачканном грязью, вопросил молодой воин, видимо, начальник над их маленьким отрядом. Друзья переглянулись: отвечать правду об их задании было опасно в случае, если перед ними стоят воины вана данного удела или императорские копейщики. А смолчать, так и от дозорных Ли Цзычэна можно получить по чи  доброй стали в грудь.
— А вы кто, дерзкие такие? – наконец подал голос Чжан, разводя в сторону руки и показывая, что он безоружен. – Вас вон вдвое больше, вы и представляйтесь… Мы мирно шли своей дорогой, никого не трогали и дальше пойдём, если вы не возражаете.
— Не пойдёте, - отрезал воин, не опуская копья. – Эти земли находятся под рукой Ли Цзычэна, и нам тут ни к чему соглядатаи имперских сановников!
— Ли Цзычэна? – с плохо скрываемой радостью переспросил Ли Янь и оглянулся на спутника. Тот почти незаметно покачал головой. – Если ты, брат, служишь под началом мастера Цзычэна, то как не признал меня? Разве ты не бился со мной рука об руку на льду Хуанхэ?
Воины чуть опустили копья, потом посмотрели на говорившего, видимо, бывшего в их маленьком отряде за главного. Тот тоже опустил своё дадао, на перемазанном грязью его лице проступило что-то вроде смущения.
— Простите, господин, но я не участвовал в той славной битве… Я только луну как вступил в войско мастера Цзычэна, на берегах Великой Реки бился мой отец, Лао Чэн, он командовал пикинёрами левого фланга… Он погиб при отступлении, прикрывая переправу…
Чжан Син шагнул в юноше, опустившему копьё и подозрительно сопящему… Взял пальцами его подбородок, приподнял лицо к свету. Глаза хмурого забойщика скота просветлели:
— Без сомнения: тот же ясный взгляд, преисполненный честных помыслов… Я – Чжан Син, посланник «Чуанского князя» Гао Инсяна, а это – славный Ли Янь, поэт и романтик, командир тысячи лучников из Сычуани. Мы оба бились рука об руку с твоим отцом при Хуанхэ, мальчик. Он был славным воином и погиб, как герой, прикрывая наш отход. Как твоё имя, сын героя?
— Ван Чэн, - промолвил юный воин и, отведя копьё от груди Чжана, опустился на одно колено. Примеру командира последовали и остальные трое разведчиков. Чжан шагнул к Чэну и, взяв его за плечи, поднял с колен:
— Не время горевать о погибших. Слабые плачут о мёртвых, юноша, сильные за них мстят. Ведите нас к мастеру Цзычэну, время не ждёт.
Маленький отряд оставался на поляне всего лишь несколько мгновений, воины Цзычэна заняли место в его авангарде и арьергарде, и шестеро бойцов почти бесшумно растворились в опускающейся с гор на лес ночной мгле.

Лагерь крестьянской армии Гао Инсяна, Чуанского князя.
— Нас много. Нас сегодня так много, как никогда не было. И именно сегодня у нас есть шанс свернуть, наконец, шею этому Дракону, который взгромоздился на трон Поднебесной. Да, войско наше было разбито, мы потеряли много бойцов и опытных командиров, но, в основе своей, нам удалось сохранить костяк армии, - Ли Цзычэн перевёл дух, поднял глаза на мастера Ло Янга. Тот смиренно слушал, сидя на скамье в пустом деревенском трактире.
Было послеобеденное время, и кроме хозяина в зале не было никого. К тому же, всё прекрасно знали, что «мастер Ли» захотел уединиться со своим Учителем и просил его не беспокоить по такому случаю. А тем, кто про это не слышал, всё на месте проясняли двое свирепого вида личных телохранителей Ли Цзычэна, стоявших снаружи по обе стороны входной двери.
— Впечатляет, - наконец произнёс старый философ, отпивая вина из стоящей перед ним чаши и подливая ещё из принесённого, по случаю, хозяином кувшина. – И я даже сказал бы – вдохновляет. Только вот насколько сказанное тобой соответствует истине? Можно сколь угодно долго обманывать себя, можно какое-то время морочить голову тысячам людей, но нельзя безнаказанно обманывать идущий за тобой народ.
— Ты и сам прекрасно знаешь, что по большей части это – правда, - недовольно буркнул Ли. – Нас действительно сильно потрепали по зиме, но я всё же сумел вывести из-под удара большинство своих воинов. И сегодня в моей армии едва ли не больше мечей, чем было до похода на Столицу.
— Так, - кивнул поощрительно Ло. – Дальше?
— Мне надо год, от силы – полтора, и я смогу сломать хребет императорской армии! – поощрённый вниманием философа, горячо воскликнул Цзычэн. Старик размеренно трижды хлопнул в ладоши. Ли замолк.
— Опять та же самая песня, - недовольно буркнул мудрец. Цзычэн недоумённо воззрился на него.
— Что опять не по-твоему?
— Да всё, - хлопнул мастер по столу ладонью, отчего чашка с вином свалилась на пол, и вино растеклось по песку тёмной ароматной лужей. Из-за своей ширмы выглянул испуганный хозяин, но, увидев, что всё в относительном порядке, тут же нырнул обратно
— Всё опять ты видишь не так, как до;лжно! — уже более спокойно повторил мастер.
— Так поясни!
— Поясняю… Только терпения наберись, а то горяч, как камни в пустыне… Я тебе столько времени старался уложить в твою непутёвую голову простую истину, что столица пока не про нас, что надо начинать с того, что захватывать какую-нибудь одну-единственную провинцию и там устанавливать свои порядки. И только потом, имея за спиной верные и крепкие тылы, идти на Цитадель Императора. Ты вот бахвалился только что, дескать, я сохранил армию и припасы… А как тебе это удалось, скажи?
— Ну, - уверенно начал Ли, запнулся, некоторое время соображая, а потом рассмеялся. – Умеешь ты, старик, выбить из колеи чужую повозку! Сохранил – и сохранил, что в этот такого?
— А то, - наставительно поднял палец мудрец, - что ты, если запамятовал, изначально здесь подготовил запасы и резерв, а только уже потом подался в войско Ван Цзыюна. И тебе, в отличие от многих, было, куда возвращаться. Остальные командиры распускали бойцов по домам на отдых, а твоя маленькая армия в полном составе вернулась в эту долину, где продолжает ежедневно не только пополняться новыми воинами, добровольцами, но и ведёт регулярные тренировки, совершенствует свои умения под руководством теперь уже опытных, проверенных боями сотников и десятников. Поверь мне, мой мальчик, именно в этом залог твоего будущего успеха. А в том, что он придёт, я нисколько не сомневаюсь.
Старик рывком наклонился, не по годам ловко подхватил с пола чашку и плеснул в неё добрую порцию вина, когда за входным пологом раздались громкие голоса. Кто-то рвался внутрь. Через мгновение, не успел ещё Ли среагировать на шум, полог откинулся, и внутрь заглянул один их охранников:
— Господин, к вам разведчики с дальних отрогов, с ними какие-то чужаки… Прикажете впустить?
— Нет, я выйду сам, - Цзычэн поднялся и, поправив пояс с кинжалом, шагнул наружу.
Перед трактиром в сопровождении четверых разведчиков ждали его появления двое воинов, ему доселе незнакомых. Точнее, лицо одного Цзычэну кого-то смутно напоминало, а вот сурового здоровяка он видел явно впервые. Окинув их пристальным взглядом, Ли ткнул пальцем в грудь молодого, за спиной которого виднелся могучий наборный лук со стрелами в добротном колчане.
— Ты… Я ведь знаю тебя?
— Да, мой господин. Я – Ли Янь, командир тысячи лучников из Сычуани. Мы бились вместе в той последней битве.
— Ты ещё прикрывал наш отход на лёд, - подхватил Цзычэн, он шагнул к лучнику и крепко обнял его за плечи. — рад видеть тебя, брат, здесь, на севере Шэньси. А кто твой спутник? Представь его мне…
— Меня зовут Чжан Син, господин Ли, я, как и мой друг, являюсь посланцем Чуанского князя Гао Инсяна. Наш господин предлагает тебе союз и ждёт в своём лагере на севере провинции Сычуань.
— Чуанский князь, - пробормотал Цзычэн, обнимая также и второго посланника. – Интересно… И большое войско под его рукой?
— Около ста тысяч хорошо обученных мечников и почти столько же конницы, - гордо вздёрнул подбородок лучник Янь. Цзычэн усмехнулся.
— А где же были они, когда мы лизали лёд Хуанхэ?
— Гао Инсян был тогда просто первым среди равных, бился наравне со всеми, но только после той битвы в его войско стал стекаться народ, и он обрёл эту силу. Сычуань, в отличие от Шэньси, не была столь поражена голодом, и тамошние крестьяне прежде неохотно покидали насиженные места, им всем было, что терять. Зато, когда сборщики налогов, а также воины сановников и ванов пошли обирать все дворы, дабы пополнить казну после столь затратной зимней военной компании, до самого последнего крестьянина уже стало доходить, на чью сторону должно встать в будущих сражениях. А в том, что они непременно будут, теперь уже не даже сомневается последняя собака в самом дальнем горном селении.
— Кроме того, к ним присоединились люди из провинций Хубэй и Чунцин, там тоже свирепствуют императорские чиновники, собирая подати, скоро из амбаров выберут последнюю солому, не то, что рис или зерно, - добавил молчавший до поры хмурый Чжан Син. Ли Цзычэн задумчиво покивал, потом приобнял за плечи посланников Инсяна и легонько подтолкнул их в сторону двери трактира:
— Проходите, дорогие гости, вам надо поесть и отдохнуть с дороги… А заодно и поговорим о делах наших насущных. А вы, - он повернулся к разведчикам, усталым и грязным, - помойтесь и хорошенько отдохните. Вы славно несёте службу, я запомню вас, не сомневайтесь.
Он вернулся в трактир, а разведчики, поощрённые вниманием вождя, отправились по своим палаткам. Почти четверть луны, проведённая в лесу, не способствует праздности, а потому они искренне радовались путь недолгому – но отдыху, подаренному им командиром.

На следующий день, после того, как провёл бессонную ночь с посланниками Чуанского князя, Ли засобирался в дорогу. Старый Ло Янг с лёгкой иронией наблюдал за его приготовлениями, время от времени добавляя ехидные комментарии к его действиям.
— Подумать только, как скоротечна жизнь человеческая, - бормотал он, - помогая укладывать в дорожные торбы вяленое мясо и рис. – Ещё вчера ты и мыслить не смел о скорой дороге, а сегодня уже весь в пути… А на кого оставишь войско?
— В смысле – на кого? – недоумённо вопросил Ли, не отрываясь от своего занятия. Следом за мясом в торбу последовал горшочек с маслом, пара лепёшек, завёрнутых в холст чистой материи, мешочек с солью.
— У меня достаточно опытных командиров, которые и без меня знают, что делать с войском. Пока я буду в отъезде, им предстоит ещё гонять и гонять новичков, чтобы к моему приезду здесь не осталось ни одного «зелёного» бойца. Дороги уже подсохли, за пару лун, в течение которых я буду отсутствовать, отряды смогут по нескольку раз повести рейды по окрестным гарнизонам, чтобы пополнить запасы оружия и провианта, а заодно и потренировать новичков в настоящем деле. А ты что-то имеешь против?
— Да нет, ничего-ничего, - скороговоркой пробормотал мастер Ло, туго затягивая тесёмки горловины дорожного мешка. – Только вот если ты затеряешься где-то на горных тропах, кто поведёт это войско в Главное сражение?
— Не понял тебя, старик? – Ли Цзычэн даже опустил меч, который только что взялся полировать куском ветоши. – Что значит «затеряешься»?
— А то и значит, что человек твоего положения становится настолько важен для общего дела, что не может рисковать собой безоглядно. Ты уже не принадлежишь себе, пойми это… За тобой пошли люди, они тебе верят, и, потеряв тебя, окажутся беззащитными перед Императором и его войсками. Ты ответственен за них, мальчик, и не можешь положиться на волю случая.
— И что мне делать? – растерялся Цзычэн. Ло поставил дорожный мешок к его ногам, устало пожал плечами.
— Вряд ли есть какой-то рецепт в твоём положении, мастер Ли…Наверное, лучший совет давал когда-то, много веков назад мудрый Инь Си : «Следуй формам вещей вокруг тебя. Будь текуч, как вода, покоен, как зеркало, отзывчив, как эхо, и невозмутим, как тишина… Не стремись опередить других, но неотступно следуй за ними». Но это всё скорее в плане поучений, а на деле прихвати-ка с собой конвой посильнее, мало ли… Путь твой будет во мраке, так что бери свет с собой.
Цзычэн задумчиво поклонился старому мастеру. Выйти в путь он предполагал поутру, а пока ещё у него оставалось множество незаконченных дел. И, присев на скамью у окна, затянутого бычьим пузырём, поближе к свету, Ли принялся истово полировать свой верный меч.

Гао Инсян, Чуанский князь и предводитель почти стотысячной армии восставших в провинции Сычуань, внимательным взглядом окидывал свой лагерь. Ни один вождь до него не мог похвастаться столь громадным и хорошо обученным войском, собранным под единой рукой. Казалось, что ничто не сможет сокрушить эту неудержимую массу озлобленных, жаждущих мести людей!
Но сам Инсян прекрасно понимал, что для того, чтобы повергнуть в прах армию Императора, ему не хватит и втрое большего войска. Армия Поднебесной насчитывала около четырёх миллионов воинов. И что из того, что разбросаны они по гарнизонам и провинциям? Достаточно одного приказа – и монолитный кулак обрушится на восставших и сметёт их невеликие силы. Только есть одно «но»…
Если под свои знамёна удастся поставить всех тек, кто не словами, а на деле недоволен существующим порядком в Поднебесной, при котором дети крестьян пухнут с голоду, мор косит целые деревни, а всю скотину уводят императорские солдаты в качестве выплат налогов и оброка, тогда вряд ли даже прекрасно вымуштрованные императорские войска смогут остановить волну народной войны.
Умом Гао Инсян прекрасно понимал, что вряд ли такая ситуация сложится в ближайшие годы, слишком сильна власть Императора, да и чжурчжэни на Севере и Востоке поутихли, не показываются из-за Стены, не теребят пограничную стражу. И, тем не менее, значительные силы армии Императора пока оттянуты в восточные провинции, нападения оттуда можно ждать в любое время, северные соседи уже неоднократно демонстрировали свой свирепый и коварный нрав.
Но Гао Инсян выжидал. Он разослал гонцов ко всем известным ему вождям восстания. И он не рассчитывал, что все откликнутся на его зов, предпочитая «стричь своих овец» поодиночке, довольствуясь тем, что можно отнять у зажиревших чиновником и многочисленных купцов на месте. Такова уж человеческая суть: он всегда ищет простой путь, не ломая голову над решением излишне сложных головоломок.
И, тем не менее, Чуанский князь сознавал, что назад пути нет. Слишком многие поверили в него, пошли за ним, бросив дома, семьи, хозяйство в надежде обрести новую, лучшую долю. Им не приходилось ожидать прощения от Императора, они оставили или потеряли всё. Или почти всё. И таких в его армии было большинство.
Лагерь жил своей бурной и малопонятной для непосвящённого жизнью. Между рядами добротных шалашей сновали пешие и конные воины, коптили небо несколько кузниц, в стороне, на наскоро сооружённом плацу, тренировались в боевых перестроениях сразу несколько отрядов бойцов. Вдали, почти у кромки леса, расположилось обширное стрельбище. Там обучались своей тонкой науке лучники и мастера огненного боя. Конные сотни сбивали строй, колено к колену, на соседнем лугу. Всё говорило о том, что войско энергично готовится к активным боевым действиям. И хотя сам Гао Инсян прекрасно понимал, что до выучки императорских войск этим наскоро сколоченным десяткам и сотням ещё тянуться и тянуться, всё-таки прогресс был налицо, и это войско уже ничем не напоминало ему ту армию, которая потерпела сокрушительное поражение этой зимой. Он постарался учесть все ошибки прошлых лет с тем, чтобы избежать их в будущем. А будущее своё Гао Инсян видел не иначе как в жёлтых императорских одеяниях. Иначе задуманное и гроша ломаного не стоило: слишком многое было поставлено на кон.
Откуда-то издалека послышался глухой конский топот, к лагерю приближались как минимум десятка два всадников. Гао Инсян не ожидал никого постороннего, собственный конные разъезды уже вернулись с дневного патрулирования. Вождь кивком головы подозвал вестового:
— Поди, узнай, кто там спешит в лагерь? Да прихвати с собой дозорных. На всякий случай.
Быстро поклонившись, вестовой взметнулся в седло и, нахлёстывая лошадь камчой, поскакал прочь с командирского холма. Инсян проводил его взглядом и повернулся к своему помощнику, вождю восставших из западного Шэньси Чжан Сяньчжуну по прозвищу «Жёлтый Тигр», недавно примкнувшему к войску Чуанского князя. Воин, которому не стукнуло ещё и тридцати лет, был родом из Яньаня. Сын бродячего торговца финиками был одним из немногих среди повстанцев выходцем из армейских рядов. В армию Императора он подался, когда отец вконец разорился, и кому-то надо было содержать семью.
Воином Сяньчжун был справным, но его быстрое продвижение по службе не нравилось многим из потомственных вояк, и конец был вполне закономерен: «выскочку» обвинили в растрате казённых денег и поместили за решётку. Обвинение было настолько серьёзным – обидчики постарались, распространяя среди сослуживцев Чжана подмётные письма и громоздя нелепости друг на друга – что заключённому грозила неминуемая смертная казнь.
На его счастье и беду обидчиков, жена одного из старших командиров была влюблена в молодого и красивого воина. Она пробралась к нему в тюрьму и, подпоив стражников сонным зельем, отперла засовы его узилища. Так Чжан Сяньчжун оказался на свободе, чем он немедленно и воспользовался в полной мере, зарезав для начала освободительницу, чтобы меньше болтала, а затем и всех обидчиков вместе с военным судьёй. А поскольку в армии ему больше ничего не светило кроме верёвки или отсечения головы, неудавшийся полководец присоединился к восстанию в Шэньси, где его таланты тут же оказались востребованными.
Отряды под его командованием успешно воевали с императорскими силами, но вспыльчивый и своенравный характер Жёлтого Тигра пугал его соратников, ибо тот начал проводить на захваченных им землях политику уничтожения неугодных, к которым он причислял всех помещиков и чиновников. И, по сему, путь его войска был обильно полит их кровью. Честолюбивый и чертовски упрямый, Чжан Сяньчжун истреблял врагов не взирая на чины и ранги, от наместников в округах до их писцов. Его боготворили воины и панически боялись сановники. Ибо в их глазах он был Демоном Смерти.
— Что ты думаешь о возможности двинуться на Столицу? – вопросил Гао Инсян своего помощника. Тот на секунду отвлёкся от зрелища пыльной тучи на подступах к лагерю, со стороны северной дороги, и однозначно, но веско ответствовал:
— Нет, князь.
— Ты считаешь, что наша армия недостаточно подготовлена? – со скрытой угрозой продолжил допрос Гао. Чжан пропустил его интонации мимо ушей и по-прежнему коротко ответил:
— Не в нас дело – в них…
Он кивнул куда-то на Восток, где, по его размышлению, располагался Император со всеми его приближёнными.
— Не понял тебя, Чжан, говори яснее…
— Они слишком непуганы. Их ещё пьянит кровь Хуанхэ, кружит голову пьяное вино прошлой победы.
— И что же нам теперь ждать, когда они о ней забудут? – в голосе Гао Инсяна просквозила явная неприязнь. Но Сяньчжун и её пропустил мимо своего внимания.
— Надо умыть их собственной кровью. Вернуть в их сердца страх. И тогда можно будет брать власть в Поднебесной.
Гао Инсян собирался было поинтересоваться, как Чжан собирается осуществить этот план, как его внимание полностью отвлёк отряд вооружённых всадников числом в полусотню, приближавшийся к его холму в сопровождении посланных навстречу ему разведчиков.
Впереди вооружённых всадников верхом на каурой низкорослой чжурчжэньской кобылице скакал высокий всадник в плаще с подбойкой из шкуры горного барса. На голове его был меховой малахай под стать холодной весенней погоде. Из-под плаща топорщилась рукоять длинного меча-цзяня.
Вздыбив коня напротив группы военных на вершине холма, он учтиво поклонился, поговорив:
— Воины Северного Шэньси приветствуют тебя, мудрый Гао Инсян, приветствую и твоих полководцев. Моё имя – Ли Цзычэн, но вряд ли оно много что тебе обо мне скажет. Хотя, ты звал меня. И вот я пришёл.
— Ты прав, воин, - улыбнулся Инсян, отметив про себя, как скривились тонкие губы Чжан Сяньчжуна в недоброй усмешке. «Да они же оба из Шэньси!» - вдруг подумалось Инсяну. «Как бы не выйти соперничеству… Так и любое дело сгубить можно».
 Но вслух он этого не произнёс, а сказал просто:
— Приглашаю тебя и твоих людей в лагерь, мастер Ли. Располагайтесь как дома, отдохните с дороги, а вечером жду тебя на военный совет в моём шатре.
Цзычэн отвесил ещё один поклон Чуанскому князю и полоснул коротким взглядом по ставшему моментально непроницаемым лицу Чжан Сяньчжуна. Гао Инсян перехватил этот взгляд и только головой покачал.

Военный совет начался в шатре князя, едва по лагерю протрубили отбой. Воины разбрелись по своим шалашам – порядок в этом был железный, по дорожкам среди враз опустевших кострищ бродили только патрули ночной стражи.
На правах хозяина слово взял Гао Инсян. Ли, усевшийся чуть в стороне, отметил про себя, что, помимо него, на совет прибыли вожди ещё как минимум десяти крупных отрядов из разных провинций. Значит, дело предстояло нешуточное.
— Я рад, что вы оказали мне честь, оторвавшись от дел и преодолев сотни ли, чтобы присутствовать на этом совете. Все вы – заслуженные полководцы, многие из вас знакомы друг дружке по походу под рукой Ван Цзыюна – «Золотого Моста». Неважно, что тогда всё так трагически закончилось на льду Хуанхэ. Главное, что вы впервые сумели объединиться и дать бой императорским войскам, показав всем, что сообща их можно бить.
Гао Инсян сделал паузу, убедившись, что его внимательно слушают все.
— Пока ещё мы не готовы повторить такой поход, да и надо ли нам это? – продолжил он, но последние его слова поглотил сдержанный ропот недовольства. Инсян улыбнулся: он ждал этого. И сказал, возвышая голос, дабы его услышали. – Да, повторяю я: именно не готовы. Каждый из вас по-отдельности – сила, с этим не поспоришь. Но он никто против мощной армии Императора. А вместе вы пока ничего из себя не представляете. Как полководцы, вы знаете, как много времени требуется большому войску на боевое слаживание, на отработку перестроений и стремительных бросков на дальние расстояния. А что мы пока имеем? Много плохо обученных бывших крестьян и ремесленников, которым ещё только предстоит стать настоящим войском. Поэтому мы с моими советниками разработали план, и я хотел бы вас с ним ознакомить.
Чуанский князь опять сделал паузу, всмотрелся в лица командиров. На них он смог прочитать только почтительное внимание – ничего больше.
— Для начала мы действительно объединим наши отряды в одно войско с тем, чтобы наши бойцы научились взаимодействовать друг с другом, понимать друг друга с полуслова. А тем временем всё наше внимание мы уделим коротким, внезапным нападениям на вражеские гарнизоны и отдельные воинские подразделения. Это, во-первых, будет держать наших воинов в постоянной боевой готовности, даст им так необходимый сейчас реальный боевой опыт. Во-вторых, внесёт сумятицу в размеренную жизнь государственной чиновничьей братии, заставит сановников паниковать, совершать необдуманные поступки, принимать неверные решения. Тяжело найти ракушку в речном потоке, но как легко об неё порезаться! Наши отряды будут наносить короткие, болезненные уколы врагу там, где он меньше всего этого ждёт…
— Сунь-Цзы, - пробормотал Ли. – «Бей врага там, где он не ожидает».
— Именно, - кивнул Гао Инсян. – Удар – и мгновенный отход в лес, в горы. Туда, где нас невозможно будет преследовать. Мы должны заставить врагов наших потерять сон и обрести страх. Такой страх, чтобы им было не повадно после заката солнца даже нос высунуть из-за частокола крепости или из ворот замка.
Окружающие одобрительно зароптали. Чуанский князь улыбнулся: он добился главного – его стали слушать. А ведь ещё недавно каждый первый из присутствующих здесь горел желанием немедленно идти походом на Столицу! Даже забыв о том, что произошло этой зимой с такими вот смельчаками.
— Поэтому предлагаю вам на четверть задержаться в моём лагере. Это даст вам возможность перезнакомиться, обменяться кое-каким опытом, присмотреться друг к другу. А по осени уже со своими отрядами вернуться сюда, и мы вместе начнём, как гончар из сырой глины, лепить заново нашу общую армию. Если вы согласны – бросьте на стол перчатку…
Гао Инсян медленно выдохнул и прикрыл глаза. Он сказал всё, что собирался. И теперь, затаив дыхание, слушал, как на строганые доски падают одна за другой кожаные рукавицы. Он даже не стал про себя считать: успех у его плана был полный!

По осени, как он и предполагал, командиры привели к нему свои отряды, и началась новая война, не похожая на ту, что была до Хуанхэ. Небольшие, подвижные группы повстанцев нападали на гарнизоны провинциальных городков, добычей становилось всё – от оружия и доспехов до провианта, тканей, золота и серебра. Наместники в округах не успевали раздавать команды войскам: пока тот или иной «отряд возмездия» успевав прибыть к месту нападения, нападающие уже растворялись в лесах сразу после налёта подобно духам ночи!
Пару раз особо ретивые командиры попытались организовать преследование, но их воины попадали в засаду где-нибудь на лесной или горной тропе и, как правило, бывали истреблены полностью. Дело закончилось тем, что военачальники стали наотрез отказываться «…гоняться, подобно глупой собаке, за собственным хвостом», а уж тем более - вступать в бой с повстанцами, если у них не было однозначного превосходства над этим «необученным быдлом» хотя бы вдвое.
Но опыт показал, что такое превосходство - тоже не гарантия успеха той или иной баталии. Пару раз отряды Чуанского князя парой-тройкой сотен всадников умудрялись уничтожать гораздо более крупные военные соединения и отойти с минимальными потерями. Разведка генералам не помогала: посланные в леса лазутчики редко возвращались оттуда, а те, кто сумел вырваться, с ужасом повествовали о том, что «…эти мерзавцы создали в окрестностях такую частую сеть секретов, что и птица не пролетит, зверь не проскочит». Возможно, этим лазутчики пытались оправдать своё собственное бессилие и некомпетентность, но дела это не меняло.
В то же время сбор точных сведений о месте расположения того или иного отряда наместника для командиров «чуанских войск» не представлял никакой сложности. С их лазутчикам охотно делились последними новостями крестьяне в кабаках и трактирах, торговцы из редких в столь лихую пору караванов тоже не отличались лаконизмом, и на привалах, у костров, под чашу доброго винца, легко выбалтывали «случайным прохожим», заглянувшим на огонёк, всё, что знали о местонахождении и передвижениях военных в близлежащих к караванному пути городках.
Легконогие мальчишки, запускающие воздушного змея, остроглазые девушки, заигрывающие с солдатами на улицах деревень и посёлков, согбенные старики, полуслепые, в сопровождении юных поводырей – разве мог бы разглядеть даже самый искушённый имперский командир в этих самых обычных людях, на которых он иногда бросал лишь короткий презрительны взгляд, внимательных, хладнокровных соглядатаев!
Ли Цзычэн при помощи мудрого Ло Янга разработал и создал, наверное, самую совершенную на то время систему разведки. Посулами и угрозами, увещеваниями и лестью его людям удалось заставить работать на себя почти всё мирное население провинции Шэньси. Многие из его осведомителей даже и не представляли себе, кому рассказывают ту или иную историю, и насколько её содержание важно для Гао Инсяна и его командиров.
Учитывалось всё: в тот или иной городок пришёл большой армейский обоз с провиантом и фуражом – жди прибытия новых отрядов! В кабаке несколько солдат устроили весёлый кутёж в ожидании возвращения домой – их часть передислоцируется в другой округ или готовится к переформированию. В маленький посёлок сгоняют кузнецов и мастеров-кожевенников – располагающийся там отряд собирается в поход, правит оружие и чинит доспехи и обувь. Всё это – и ещё многое другое - давало командирам полную картину того, что творится в провинции, и какие ещё каверзы готовят им императорские генералы. И только благодаря отличной осведомлённости за этот год ни один отряд ни разу не потерпел поражения и не попал в подготовленную для него ловушку.
Правда, Чжан Сяньчжун и его командиры кривили губы, слушая донесение того или иного лазутчика, Чжан считал недостойным выспрашивать и вынюхивать нечто подобно ворам. Сам он был сторонником открытых действий, меч в меч, и до последнего времени удача всегда сопутствовала ему в схватках.
Но ведь и правительственные войска не пребывали в праздном ожидании нападения: их командиры постоянно учились, старались разгадать тактику этой «подлой» войны, упредить те или иные удары. Хотя пока это им не особо удавалось. Но Гао Инсян понимал, что так долго продолжаться не может. Рано или поздно Император обязательно бросит против восставших регулярную армию, а не отряды сановников и удельных князей, и вот тогда «чуанскому войску» придётся действительно туго. И он гонял свои отряды до седьмого пота. В этом его главным помощником был Ли Цзычэн.

— Командир Ли! Командир Ли! – невысокий воин в изношенном доспехе, худощавый, с лицом, обезображенным страшным ударом меча – шрам рассёк лицо на две неравные половины, левый глаз, видимо, как последствие того удара, немного косил и дёргался, оттого лицо это постоянно носило выражение какой-то вселенской скорби. Цзычэн, седлавший лошадь и собиравшийся совершить объезд дальних постов и уже ухватившийся за луку седла, недовольно обернулся:
— Чего тебе, Коротышка?
— Там эта… Тонг-Бубен попался с поличным, значицца… За руку его Малыш Муг поймал…
Ли отпустил луку, поправил рукавицы…
— Где он? – Коротышка даже съёжился от взгляда Цзычэна. Ох, не зря говорили, что командир иногда для воспитания в себе свирепости вырывает сердца у непокорных… Живых ещё… Хотя, чего уж там воспитывать, итак свиреп сверх всякой меры, достаточно в бою на него посмотреть… Он махнул трясущейся рукой в сторону площадки для тренировок мечников.
Толпу Цзычэн увидел ещё издалека. Сотни полторы воинов из отдыхающего после ночной вылазки отряда клубились вокруг нескольких бойцов, державших под локти – сам на коленях – здоровенного детину, на котором из доспеха были только кожаные штаны, перетянутые на поясе наборным ремешком, какие носят выходцы из провинции Чунцин, по большей части – мастера-ювелиры.
При виде командира воины расступились, Ли Цзычэн прошёл через толпу и остановился перед коленопреклонённым мародёром. Некоторое время тяжело смотрел на него, размышляя, как лучше поступить… Выход подсказал сам мерзавец.
Подняв на Ли налитые кровью глаза, он заорал, брызгая слюной и ругаясь через слово:
— Ты! Сын шакала, глупое яйцо! Притащился полюбоваться на моё унижение?
Не обращая внимания на Тонга, Цзычэн знаком подозвал человека, выглядевшего старшим над всеми в этой компании. Тот поспешно приблизился.
— Что именно сделал этот человек? – с ледяным спокойствием, от которого у Тонга спина покрылась липким потом, спросил Цзычэн. Подошедший презрительно глянул на мародёра и скороговоркой произнёс:
— Они вернулись из вылазки на Лишань, он хвастал в кабаке, что прирезал солдатскую вдову и вволю поживился в её фанзе…
— Это только слова? – Ли перевёл пристальный взгляд на Тонга-Бубна. Говоривший энергично помотал головой:
— Нет, господин, вот это мы отняли у него, остальное отыскали в его походном мешке…
Он вытащил из-за пазухи сначала большой золотой медальон на изящном шёлковом ремешке, а затем и пригоршню серебряных украшений, протянул всё это Ли Цзычэну. Тот одёрнул руку, и блестящие вещицы упали в пыль. Мародёр проводил их взглядом, а потом неожиданно крикнул в лицо Цзычэну:
— Тебе не нравится золото? А может потому ты не даёшь нам поживиться в городах, что сам мечтаешь тайком разграбить их со своими приближёнными? Для чего тебе личная тысяча бойцов? Не для того ли, чтобы по твоему приказу убивать тайком купцов и зажиточных приказчиков, а награбленное отправлять в твоё горное Логово?
Бандит истерически захохотал, Ли краем глаза отметил, что кое-кого его слова задели… Пора было с этим кончать и навести, наконец, порядок… Против ожидания, своим поступком Бубен развязал ему руки. Слишком у многих они чесались при виде храмовых богатств и золота сановников… Были звоночки уже…
— Ты обделался бы встретиться со мной в честном бою! – продолжал изрыгать слова бандит. – Вон вас сколько на меня одного, небось, потом моё, кровное, поделите промежду собой?
— Отпустите его, - неожиданно для всех приказал Цзычэн стражникам.
— Как – отпустить? – опешил один из тех, кто заламывал ему локти за спину. – Совсем?
Ли кивнул.
— Да, пусть идёт. И, кто-нибудь, дайте этой скотине меч…
Он рисковал… Но не больше, чем на поле боя. Потому, что с ювелирной точностью знал, что за всем этим последует. И не ошибся.
Тонг поднялся с колен, провёл тыльной стороной ладони по разбитым губам, нехорошо усмехнулся, некоторое время смотрел на протянутый ему рукоятью дао в ножнах. Ли тем временем повернулся к нему спиной и пошёл прочь. Он не видел, как Тонг-Бубен рванул на себя рукоять меча и, вскочив, одним движением оказался у него за спиной с дао, нацеленным между лопаток Цзычэна.
Да ему и не надо было этого видеть: настоящий воин имеет глаза на спине! Окружающие даже не поняли сначала, что именно произошло – настолько скоротечной была эта схватка! Вот Тонг стремительно бьёт мечом в спину командиру Ли, но того уже нет перед ним – он, неуловимым движением развернувшись и одновременно опускаясь на правое колено, с шелестом выхватывает узкий меч из наспинных ножен и вонзает его в живот нападавшему!
Некоторое время все словно бы стоят, окаменев… Разевает в беззвучном крике рот Тонг, его глаза медленно вылезают из орбит то ли от изумления, то ли от неимоверной боли, которые причиняет ему рассёкший внутренности смертельно острый цзянь… Потом Ли неспешно поднимается с колена, одновременно ведя свой меч от пупка, чуть пониже которого он вонзился, вверх и в сторону соска левой груди Тонга… Окружающие отлично расслышали тошнотворный хруст рассекаемых рёбер, из разреза повалились в пыль белесые колбасы кишок… Тонг, отбросив дао, принялся неловко запихивать их обратно, одновременно валясь в стремительно растущую лужу крови у него под ногами.
В наивысшей точке траектории Ли выхватил меч из тела мародёра, чуть наклонился и обтёр его о штаны ещё дёргающегося в пыли Бубна… Протянув меч оруженосцу, неведомо откуда подоспевшему, и приняв из его рук чистый меч, Ли вскочил в седло ожидавшей его лошади и небрежно бросил:
— Награбленное им добро передайте в казну «чуанского войска», а самого закопайте так, чтобы уже через луну даже лесные падальщики не смогли бы найти его могилы.
Он ударил пятками бока лошади и поскакал в сопровождении дюжины воинов к дальним отрогам. А ошеломлённые увиденным воины ещё некоторое время стояли над скрючившимся в жёлтой пыли Тонгом. Им было, о чём подумать…

Столица Поднебесной. Озёрный Дворец Императора.
Хун Чэнчоу, наверное, самый удачливый в Поднебесной командующий армией, мерил шагами дорожки Озёрного Дворца Императора. Ивы на берегу пруда, склонившиеся к самой воде, видели ещё времена прадедушки нынешнего Правителя Поднебесной. Глубокие тени лежали на тёмных водах, еле заметно колыхались на лёгкой волне кувшинки. Казалось, что даже птицы притихли в этот полуденный час, боясь потревожить тот зыбкий мир, которым были наполнены тенистые сады Дворца.
Хун Чэнчоу прибыл во владения Императора отнюдь не с праздным визитом или отчётом об очередной успешной военной компании. Он спешил раскрыть Императору глаза на истинное положение вещей в северных провинциях – Шэньси и Ганьсу.
Полтора года назад на льду Хуанхэ, казалось, истекла кровью последняя надежда восставших на хоть какой-нибудь успех их дела. Тогда полегли десятки тысяч крестьян-бунтарей из десятков уездов, и если бы не изворотливые умы этих бестий Гао Инсяна и Ли Цзычэна, то и быть бы той победе полной и окончательной. Но вот теперь они объединились, и с ними – огромная, почти полумиллионная армия, почти вдвое больше той, что предприняла то неорганизованное наступление на Столицу осенью-зимой года Гань-Чжи.
И, что самое страшное, армия эта изменила тактику. Будучи разбросана по большой территории, она действует отдельными отрядами, изматывая небольшие гарнизоны и целые полки нападениями из засад, подкарауливая потерявших бдительность солдат и их командиров где угодно, зачастую даже в их же собственном лагере! Потери военные несут колоссальные, провинции практически не платят налоги, все денежные и прочие, более материальные потоки, идущие оттуда, полностью контролируются повстанческой армией.
Хун Чэнчоу прибыл в Столицу, ко двору Императора с неожиданным предложением: он просил разрешения пойти на переговоры с восставшими, с их вождями. Нет, не стоит думать, что он, генерал и потомственный военный хоть в чём-то, каким-то краешком был готов идти им на уступки, вовсе нет!
Ему категорически надо было выиграть время. Он понимал: ещё несколько лун, и вся эта махина, именуемая «чуанским войском», окончательно сформируется, окрепнет, и тогда правительству противопоставить ей будет просто нечего! На Северо-Востоке чжурчжэни во главе с дерзким принцем Доргонем готовы в любой момент вцепиться в глотки императорским армиям, охраняющим Стену. И плевать им, что наскрести они могут по всем углам от силы триста тысяч воинов… Они жестоки и не остановятся не перед чем, едва лишь увидят, что трон Империи зашатался.
На западе эти «чуанцы» готовы вырубить под корень всё, что составляет незыблемую основу Поднебесной: её государственный уклад, её армию, её аристократию – цвет нации. Для них нет ничего святого! И что самое страшное, что стоит только им одержать первые крупные победы – а в том, что победы эти скоро последуют, если не принять своевременные меры, Чэнчоу не сомневался – как тут же полыхнут жареным уже южные провинции, ещё не оправившиеся от последствий чудовищного мора. И тогда уж Поднебесная точно будет доживать свои последние дни.
Хун Чэнчоу остановился: из резных ворот дворца в окружении немногочисленной свиты в своём тронном канареечном одеянии выступил сам Великий Хуанди Император Чжу Юцзянь. Рядом с ним шелестел одеждой преданный династии евнух Ван Чэнъэнь, полный, с поросячьими, глубоко посаженными глазками. «Сытый боров», - всплыло в голове генерала неожиданное сравнение, что-то из детства, когда он гостил в провинциальном имении своего дальнего родственника в Сычуани. Там, на крестьянских подворьях, играя с местными мальчишками, которых будущий генерал совершенно не чурался, он вдоволь насмотрелся по зловонным деревенским лужам на таких вот откровенно наглых и презрительно-довольных жизнью животных. Похрюкивающих в грязи в предвкушении скорого ножа мясника.
Губы Хун Чэнчоу исказила мимолётная презрительная усмешка. Этот прихлебала носил откровенно ветхую одежду, намекая на свою скромность и приличествующее положению смирение. Хотя, мог бы и не выставляться так, только природная деликатность и воинская дисциплина не дали генералу сплюнуть на посыпанную тончайшим речным песком дорожку парка!
Уж он-то знал про роскошные дворцы, которые отстроил себе Чэнъэнь в провинции Хэнань, подальше от всевидящего ока Императора. И ведь все прекрасно об этом знают, однако на людях относятся к этому душегубу с показным сочувствием и скорбным пониманием.
Вон, по другую руку от Императора неспешно несёт свои телеса Гун Мо, наверное, последний из «дунлиньцев». Говорят, что Император призвал их снова, надеясь на их мудрость… Но его предшественник слишком уж покуражился над их предводителями, на долгие годы они стали «прокажёнными» для окружающих и вряд ли теперь поднимутся. Хотя, поди ж ты, как пыжится учёный муж… Ему уже за пятьдесят, небось, мечтает напоследок хоть детишек пристроить при дворе. Ну, да это их игры…
Хун Чэнчоу шагнул навстречу Императору и согнулся в почтительном поклоне:
— Да продлятся до бесконечности твои благословенные дни, Великий Хуанди Поднебесной… Я прибыл к тебе с Запада с большой заботой, ибо только тебе решать, что ныне есть добро, а что худо в наших дальних провинциях. И как поступать нам в это сложное время.


Глава вторая. Перед бурей
Год И-Хай, 4332 год по китайскому
летоисчислению, 1635 год
от Рождества Христова, лето

«В управлении государством есть два правила:
в моменты опасности будь невозмутим,
в спокойное время будь осмотрителен».
Чень Цзижу

Лагерь крестьянской армии Гао Инсяна, Чуанского князя.
Стояли последние деньки месяца Змеи . Весна передавала свои права лету, в садах уже отходило бурное цветение, облетели яблони и вишнёвый цвет. Дороги окончательно просохли, солнце всё сильнее припекало с каждым днём.
В война дала нечаянную передышку. Тому было сразу несколько причин. С одной стороны, в Шэньси находилось не так уж много войск Императора, поэтому армия повстанцев чувствовала себя здесь вполне вольготно. С другой, Император поручил Совету как-то постараться урегулировать ситуацию в этой провинции, и чиновники, посовещавшись, решили выделить особо голодным деревням и городам продовольствия из государственных запасов. По восстановившимся дорогам потянулись в провинции, особо пострадавшие от засухи и голода, вереницы телег с мешками риса и зерна.
«Чуанские» воины не трогали эти обозы, прекрасно понимая, что это было бы предательством по отношению к таким же, как они, крестьянам. И никто сразу и не понял того тайного умысла, который был заложен с этой словно упавшей с неба помощи…
Первыми осознали грядущую опасность командиры отрядов, состоявших по большинству из местных, выходцев из Шэньси и Ганьсу: эти воины день ото дня становились всё раздражительнее вроде бы без видимой на о причины, у вечерних костров только и разговоров было, что о доме… Там и сям слышались призывы вернуться к родным очагам. Еды, мол, теперь в домах будет в достатке, пора уже пахать землю, и так с севом непотребно затянули… Хватит тут задарма кровь проливать, коли государь заботу такую проявил. Пошумели – и будет.
Напрасно Гао Инсян и его полководцы увещевали своих подчинённых, говорили, что риса, дескать, на всех не хватит, съедят его – и опять начнётся то же самое! Всё было впустую: один за другим крестьяне тайком выбирались из лагеря и отправлялись по домам.
Конечно, таких было меньшинство, но дурной пример, как мы знаем, заразителен. Те, кто остался в лагерях, с тоской смотрели вслед ушедшим. Чтобы как-то занять войско, вожаки занялись усиленными тренировками, сотни и тысячи ног месили дорожную глину в длинных маршах, кузнецы не переставали ковать наконечники для стрел, править мечи и «волчьехвостые» пики.
Всё своё свободное время Ли Цзычэн проводил с мастером Ло Янгом, стараясь постичь как можно больше его мудрости. Они могли часами говорить о государственном устройстве Поднебесной – в прошлом, в настоящем и в будущем. Старый мастер-философ спешил передать ученику все свои знания, но осознавал, что времени у него на это остаётся крайне мало – он сильно заболел. Всё началось с банальной простуды, а она уже потащила за собой прочие хори, по большей части – старческие.
Ли старался внимать каждому слову мастера, что-то записывал, что-то запоминал. Однажды он спросил, почему люди не могут понять друг друга, хотя и говорят на одном языке? Богатые не хотят понимать бедноту, бедные, в свою очередь, ненавидят землевладельцев и сановников… А ведь все так или иначе живут на одной земле!
Старик на это только усмехнулся:
— А знаешь, мой мальчик, почему последователи Конфуция спорят постоянно с апологетами буддизма?
— Нет, - честно признался Ли Цзычэн. – но, судя по твоему тону, разгадка лежит на поверхности.
— Истинно так! – склонил голову мастер, пряча весёлую улыбку. – Их споры из-за того, что конфуцианцы не читают буддийских книг, а почитатели учения Будды не знают труды Конфуция. И те, и другие судят о том, о чём представления не имеют.
— Ты это сейчас к чему? – удивился Ли. Мастер пожал плечами.
— Есть такая пословица: сытый голодного не разумеет. Не может вельможа понять простого ремесленника или крестьянина, когда сам всю жизнь не вылезает из дворца, как и его отец, и отец его отца… также и крестьянину чужды по жизни проблемы чиновников и землевладельцев. Они живут словно бы в разных мирах. И поэтому рис и мука в обозах скоро закончатся, а проблемы останутся. И колесо Судьбы раскрутиться по новой.
— Значит, выхода нет? – в голосе Цзычэна просквозила такая тоска, что старый философ даже поёжился. – И все эти жертвы напрасны? Эти люди, - Ли кивнул в сторону выхода из их шатра, - обречены?
— Я так не говорил, - сварливо пробормотал Ло Янг. – Я сказал только, что надо не лечить болезнь, а устранять её первопричину. Помнишь, когда-то ты спрашивал меня, как переустроить этот мир? Так вот, переустроить его можно только сверху, если разрушить его сначала снизу.
Ли даже приподнялся…
— То есть, стать… Императором?
— А почему бы и нет? – развёл руками Ло Янг. – К чему тогда вся эта возня, если не ставит под собой власть над страной?
— То есть, мы должны идти на Столицу?
— Когда-нибудь – обязательно, пока же вполне можно построить своё царство и здесь, например, в Шэньси.
— В Шэньси?
— А что тебя удивляет? Или, по-твоему, управление провинцией в чём-то отличается от управления страной? Лично я не вижу большой разницы.
Ли только головой покачал.
— Умеешь ты загадывать загадки, мастер… Голова кругом от такого…
За стеной шатра послышался шут. Полог откинулся, и, пригнувшись на входе, внутрь шагнул Чжан Син собственной персоной. Бывший скотобой, а ныне командир десяти тысяч мечников из Ганьсу подружился с Ли Цзычэном с той поры, как провожал его впервые в лагерь Гао Инсяна. Они прошли плечо к плечу множество сражений за эти пару лет, и неизбежно рядом с ними всегда был и Ли Янь, поэт и превосходный лучник. Кстати, он не отставал от Чжана и сейчас, входя в палатку следом.
Поклонившись мастеру, гости коротко обнялись с Ли Цзычэном, присели перед накрытым к чаю столом. Ло Янг зажёг спиртовку под фарфоровым чайником, под сводами шатра пополз дурманящий аромат волшебного напитка. Ли окинул взглядом озабоченные лица друзей и спросил напрямую:
— Происходит нечто, о чём я не знаю? А должен знать?
Гости переглянулись, затем Янь неловко пробормотал:
— Чжан Сяньчжун…
— Что с ним?
— Он отказывается подчиняться приказам Гао Инсяна. После того случая, когда ты казнил мародёра, он решил, что ты слишком много на себя берёшь.
— Странно, - пробормотал Ли Цзычэн, задумчиво морща лоб. – Мне казалось, что в моём войске с мародёрами и ворами всегда так поступали, и никто особенно не возражал…
— В ТВОЁМ войске, мастер Ли, - буркнул, прихлёбывая горячий чай Чжан Син, – беда в том, что этот мерзавец не имел отношения к ТВОЕМУ войску. Он был из передовой сотни Чжан Сяньчжуна.
— Увы, - кивнул Ли Янь.
— Этого нам только не хватало, - развёл руками мастер Ло Янг. – Как так получилось, что он оказался в нашем лагере?
— Он вернулся тогда с рейда, который совершали вместе наши разведчики и передовая тысяча Сяньчжуна. Они не стали сразу возвращаться к себе, остановились отдохнуть у нас, а на утро собирались вернуться в свой лагерь. На свою беду, Тонг обладал слишком длинным языком и, перебрав молодого вина, стал бахвалиться своими «трофеями»… В общем, дальше ты сам знаешь.
Ли поднялся с циновки, сделал несколько стремительных шагов по шатру туда-сюда, собираясь с мыслями. Потом резко остановился, спросил:
— А что Чуанский князь? Гао Инсян уже сказал что-то по этому поводу?
Чжан Син отставил чашку, аккуратно смахнул капельки с пышных длинных усов.
— Он предлагает всем собраться на Большой Совет через четверть Луны здесь, в этом лагере. Уже посланы гонцы к тринадцати большим вождям, под рукой которых стоят семьдесят два отряда. Мы полагаем, что Чуанский князь собирается снова всех объединить в громадное войско и ударить по Столице.
— Это безумие, - пробормотал Ли Цзычэн, опускаясь на циновку рядом с мастером Ло Янгом. Тот успокаивающе похлопал его по плечу.
— Не вижу причины, по которой стоило бы волноваться, - мягко произнёс он. Всё удивлённо уставились на старого философа, которому привыкли верить почти безгранично и чьё мнение часто оказывалось решающим в спорах больших вождей.
— Поясни свою мысль, - попросил Ли учителя. Тот вздохнул, как старый наставник, разочарованный недалёкостью своего лучшего подопечного.
— Не ты ли недавно предлагал объединить силы восстания с тем, чтобы выработать единую позицию и план действий?
— Я… Но…
— Ты хочешь сказать, что задумывал это не для того, чтобы войско бросалось в самоубийственный поход на резиденцию Императора, не так ли?
— Да, мастер, но…
— Так в чём же дело? Наполовину вопрос, почитай, решён: вожди соберутся на Совет. А вот что именно они станут там обсуждать, теперь зависит только от тебя. Так что предлагаю не устраивать тут петушиные бои, а лучше хорошенько подумать, как использовать ситуацию с Советам на свою пользу. Что же касается Чжан Сяньчжуна, то здесь всё ещё проще: в присутствии большого количества уважаемых вождей он не станет размениваться на дрязги по поводу какого-то там мародёра, хотя бы чтобы не выглядеть мелочным. Он ненавидит тебя, Ли, и ненавидит с первой вашей встречи…
— За что? – удивлённо вскинул брови Цзычэн, его друзья также изумлённо уставились на мастера. То улыбнулся:
— Вы оба – талантливые полководцы, у вас почти равные по силе отряды, вы честолюбивы и порывисты. В общем, каждый как отражение другого на ровной поверхности утреннего озерка… Вам тесно в одной упряжке.
— И что, из этой ситуации не видно выхода? – растерянно спросил Ли Цзычэн.
— От чего же? Просто нужно каждому из вас действовать во имя общей цели, но в своём направлении.
— Путанно вещаешь, старик, - засмеялся молодой вождь. – «Вместе, но порознь»…
— Вовсе нет! Разве не ты рассказывал мне про план обороны на четыре стороны Света?
— Точно! – Ли Цзычэн хлопнул себя ладонью по лбу. – Точно, именно этот план я хотел предложить Чуанскому князю. И там действительно найдётся дело всем… Как я сразу не догадался… теперь мне не выспаться до Совета, волнения сгложут меня…
Молодой поэт Ли Янь негромко продекламировал:
Солдаты не спят.
И не в силах заснуть полководец.
Как иней,
Белеет в его волосах седина .

Ли Цзычэн посмотрел на него долгим взглядом, исполненным глубокого раздумья, и медленно кивнул.

Совет с самого начал пошёл не так, как замышлял Гао Инсян. Чуанский князь полагал, что его авторитет и то, что такая представительная встреча происходит на его территории, будет иметь значение при обсуждении главного вопроса – похода на Столицу Поднебесной. Он считал – как показало дальнейшее течение событий, безосновательно - что все его предложения будут приняты на «ура». Ну, не укладывалось в голове вождя, для которого захват Запретного Города был своего рода пунктиком, что для кого-то из тех, кто с мечом в руке выходил против войск Императора, такая идея может не иметь решающего значения.
Инсян из опыта своей борьбы знал, что нужно поставить перед людьми высокую цель, и тогда с ними можно горы свернуть, делать с ними всё, что угодно. Но оказалось, что за годы деятельного сопротивления властям эта эмпирическая, какая-то просто-таки заоблачная цель - господство над Поднебесной – постепенно раздробилась на сотни мелких, но таких близких отдельным людям целей.
Кто-то хотел отомстить за своих близких, погибших от голода или меча императорских воинов. У кого-то зрела мечта о спокойной жизни и собственном деле, и неважно, будет это стадо овец или литейная мастерская - лишь бы не было войны. А третьим и вовсе всего хватало: у них была власть над своими воинами, какие-никакие средства, достаток и уважение окружающих.
Им ни к чему был долгий и весьма сомнительный по результатам поход на Восток. При всех своих доспехах и оружии они по сути оставались крестьянами и ремесленниками. И здесь у большинства из них был дом.
В общем, с первых минут, задуманное как размеренное и обстоятельное, обсуждение генерального плана летней и осенней компаний превратилось в столкновение различных мнений и зачастую безосновательных амбиций.
Толкаясь локтями и сверкая безумными взглядами, вожди восстания упорно не желали слушать оппонентов и старались взять собрание «на голос», переорать присутствующих с единственной целью – донести до всех свою точку зрения. При этом на мнение остальных всем и каждому было категорически наплевать.
Те из присутствующих, кто представлял объединения восставших крестьян, ратовали за то, чтобы продолжать военные действия на территории только своих провинций. Объяснялось это знанием местности, общей ситуации, особенностей отношений с местными помещиками и сановниками. Да и собственные наделы нельзя было оставлять без присмотра.
На походе в Столицу настаивали бывшие «конные бандиты» и прочие личности с сомнительным прошлым. Все они по большей части примкнули к восстанию в поисках наживы, и рассчитывали в походе пограбить всласть. Эти были без роду, без племени, их ничто не держало на месте.
Попадались среди них действительно талантливые командиры. Но вот беда: на Ли Цзычэна они посматривали с плохо сдерживаемой яростью, понимая, что «зверь из Шэньси» не позволит им удовлетворить свою пагубную страсть к разграблению захваченных городов. У всех перед глазами стояло зрелище умирающего в пыли с выпущенными кишками Тонга. А если кто воочию и не застал эту расправу, то был по самые уши переполнен рассказами про случай в лагере Цзычэна и сделал соответствующие выводы.
Чуанский князь первое время старался направлять обсуждение по ранее выработанному курсу, но надолго его не хватило. Гао Инсян тяжело опустился на скамью в стороне и смежил веки. Постепенно шум и гам в помещении стал уходить куда-то вдаль, полководец погрузился в медитацию.
Из оторопи его вывел толчок в плечо подручного, мальчика-оруженосца:
— Господин, господин, послушайте…
Гао Инсян встряхнулся, как собака, забежавшая в амбар из-под дождя и прислушался. К его изумлению, гвалт голосов уже стих, все внимательно слушали одного выступающего. Чуанский князь присмотрелся к толпе вождей и увидел, что заправляет всем не кто иной, как Ли Цзычэн!
Он что-то спокойно говорил, а остальные внимательно слушали, и даже непримиримый Чжан Сяньчжун одобрительно кивал в такт словам, хотя ни для кого не были секретом их с Цзычэном «дружеские» отношения.
Теперь прислушался и Инсян. Ли излагал свой план летней компании:
— Вы сами видите, вожди, что долины провинции Шэньси и даже поля Ганьсу не прокормят нашу армию достаточно долге время. А поход на Столицу требует не только больших сил, но и громадного количества припасов. Мудрый Сунь-Цзы в своём «Искусстве войны» говорил, что «…если войско долго находится в полевых условиях, то в государстве возникает нехватка средств. Если оружие притупится, и острия обломаются, силы истощатся и средства иссякнут, чжухоу , воспользовавшись слабостью государя, поднимутся на него. И тогда, даже если у него будут мудрые помощники, он ничего не сможет поделать. Поэтому бывает так, что неискушённый полководец выигрывает на войне, если действует быстро, но не бывает, чтобы искусный полководец воевал долгое время». Чем дольше мы бездеятельно торчим в поле, тем слабее наша армия. Наша сила в натиске и скорости. Поэтому предлагаю следующий план. Мы разделим наше войско на четыре части количеством, отвечающим поставленным перед ними задачам. Три армии будут сдерживать натиск императорских войск с Севера, Запада и Юга, охраняя уже захваченную нами территорию. А четвёртая часть станет продвигаться на Восток, расширяя наши владения. Так мы сможем выполнить сразу несколько задач. Армии, остающиеся здесь для обороны, будут укомплектованы местными отрадами. Это позволит не срывать крестьян с места, а по осени получить урожай и обеспечить армию на зиму провиантом. Все те, кто жаждет наступления, пойдут с четвёртой армией. Так мы сможем захватить земли, которые смогут прокормить наше теперь уже немалое войско. Таков мой план в общем. Согласны ли вы его принять?
Рёв восторженных голосов из сотен лужёных глоток был ему ответом. Чуанский князь умиротворённо прикрыл глаза: не ему, так этому лису Ли Цзычэну удалось сохранить армию! Сила армии – в единстве командиров, а с этим теперь здесь всё было в полном порядке.

Ли Цзычэн сидел над картой восточных пределов провинции Шэньси, когда в его палатку кто-то поскрёбся снаружи.
— Кого там принесло на ночь глядя? – недовольно буркнул Ли, скатывая свиток карты. Он поднялся и откинул полог. Перед ним стоял посыльный от начальника стражи. Поклонившись, тот почтительно произнёс:
— Командир просит вас проследовать к южному посту, там вас спрашивает какой-то всадник, с ним – женщина…
— Кто такие, - Цзычэн быстро набросил на плечи халат, шагнул в ночь, посыльный посторонился.
— Он назвался вашим племянником, господин… Сказал: передай ему привет от малыша Ли Го…
На секунду Цзычэн остолбенел, на лице его последовательно сменялись выражения недоумения, недоверия, изумления. Неожиданно он, оттолкнув в сторону гонца, бросился к южным постам.
Уже издалека он заметил кучку воинов, окруживших кого-то. На таком расстоянии отдельных голосов не было слышно, но раскаты громового хохота доносились даже сюда. Ли остановился на секунду и тоже улыбнулся. Если это прибыл действительно тот, о ком он думал и кого считал погибшим все эти годы, то понятно веселие воинов – «малыш Ли Го» мог бы рассмешить и мёртвого, столько он знал баек и весёлых историй.
Перейдя на степенный шаг, Ли Цзычэн решительно врезался в кольцо воинов, его узнали, расступились… В круге стоял, держа под уздцы, высокий статный юноша, одетый в добрый доспех княжеского дружинника. Рядом с ним, на вороной кобыле, сидела одетая в роскошное платье молодая женщина. На плечах её была накидка, выполненная в узорах далёкого Юга, волосы цвета воронова крыла, собранные на затылке в густой пучок, придерживала замысловатая золотая заколка в виде вьющейся змеи, украшенная каменьями и голубой глазурью. Зелёные глаза внимательно смотрели из-под капюшона накидки.
Хохот смолк, и Ли Го заметил появления постороннего. Он медленно обернулся и… Дядя и племянник обнялись, на секунду потеряв дар речи. Вокруг повил удивлённый гомон. Цзычэн в какой-то момент опомнился, отодвинул от себя юношу на настояние вытянутой руки, всмотрелся в черты его лица…
— Не сомнений, но разум отказывается верить в очевидное… Разве ты не остался на пепелище Мичжи?
Ли Го моментально помрачнел, глубоко вздохнул, пресекая готовое вырваться рыдание…
— Нет, брат мой и… дядя. Меня не было в Мичжи, когда всё это произошло. За пару лун до этого я нанялся в дружину мелкого князька из Сычуани, мне нужны были деньги, а на дорогах в тот год в одиночку было трудно заработать. А ничего другого, как махать мечом, я не умею – не удосужился, в отличие от тебя, прислониться к какой-нибудь мирной профессии. Вот и пришлось продавать свои воинские умения на сторону. Я узнал о Мичжи от почтальонов. Узнал и то, что бы побывал на пепелище с каким-то старцем… Я искал тебя, дядя… Я не успел к Хуанхэ, я рыскал по лесам и горам, расспрашивая тех, кто уцелел в той битве и разбежался по домам… И только луну назад мне подсказали, что какой-то Цзычэн поступил под руку Чуанского князя. Я прихватил с собой Киу , свою подругу, и мы отправились сюда в надежде отыскать тебя. Я так счастлив! – и он снова бросился в объятия Цзычэна.
Со стороны за ними внимательно наблюдал Ло Янг.

— Невероятная история, ты не находишь? – мастер Ло внимательно посмотрел на своего ученика. Ли только плечами пожал… Он ещё был под впечатлением встречи с племянником, которого считал погибшим все эти годы. – Расскажи о нём, кто он, как нашёл тебя… Вы же о чём-то болтали всю ночь? И кто, кстати, эта девчонка?
Цзычэн потёр лоб, глубоко вздохнул.
— Ли Го – сын моего дяди, брата отца. Мы ровесники, я старше его на две недели. Дядя рано умер, и Ли Го воспитывался вместе со мной. Он, так же, как и я, постигал воинскую науку под руководством нашего третьего общего дядя, двоюродного брата отца. Вместе мы играли, вместе наводили страх на соседние деревни. Мы росли, как родные братья, да так про нас все и думали. Потом я отправился в Ганьсу, в дружину князя, ну, когда дома мне стало несколько… неуютно. Да ты помнишь…
Старик кивнул.
— Вот… И тут наши пути разошлись окончательно. Тогда, на пепелище деревни, я скорбел именно по нему. Больше у меня в Мичжи родственников не оставалось… Это была бы самая большая утрата в моей жизни, если бы Небо не смилостивилось надо мной и не свело бы нас вновь.
Старик задумчиво покивал, пососал чубук пустой трубки.
— А эта его спутница…
— Киу?
— Ну да.
— Они познакомились в одном из трактиров на севере Сычуани, на работала там танцовщицей… Киу – сирота, горбатилась на хозяйку из-за куска хлеба для своей младшей сестрёнки. Но три луны назад девочка погибла от руки случайного разбойника, не на шутку разбушевавшегося в трактире. Ли Го тогда его зарубил, но хозяйка, испугавшись мести товарищей убитого, выгнала Киу на улицу. Ли Го предложил ей идти с ним, и она согласилась…
— Умная девочка, как я успел вчера заметить, - вставил Янг, Цзычэн рассеянно кивнул.
— Говоришь, она с Юга?
— Нет, учитель, она с Запада, на Юг попала после того, как её деревня была сожжена, как и Мичжи, а родители убиты. Ей многое довелось пережить.
Философ ещё раз кивнул. Потом ткнул чубуком трубки в грудь Цзычэна.
— Позови её…
— Она ещё спит, наверное, - недоумённо пробормотал Ли. Старик помотал головой.
— Зови. Время не ждёт…
Когда Киу, запахнутая в простой дорожный халат, вошла в шатёр, Ло Янг кивнул ей на скамью напротив себя и начал с места в карьер:
— Твоя семья погибла от руки императорских воинов, не так ли, моя девочка?
Киу кивнула, недоумевающе, и перевела вопросительный взгляд на Цзычэна. Тот только руками развёл: отвечай, мол.
— Да, господин. Всё так и было.
— А ты хотела бы отомстить за их смерть?
В глазах Киу на миг вспыхнула словно бы молния, но она мгновенно прикрыла веки. Старик ждал. Она молчала. Наконец, старый мастер тихо произнёс:
— Можешь не отвечать… Я всё понял сразу, как только тебя увидел. Только это будет дело смертельно опасное, то, что я хочу тебе предложить…
— Я не боюсь смерти, - вскинулась девушка. Старик успокаивающе поднял руку.
— Смертельно опасное, если ты только не станешь соблюдать простые правила осторожности.
— Что мне надо будет делать? – тихо спросила Киу, поднимая на Янга глаза, полные скрытой ярости. – Резать их, душить, травить? Я готова на всё…
Старый философ усмехнулся в седые усы:
— Ты будешь танцевать для своих врагов, - просто сказал он, ожидая её реакции. И не ошибся…

Лагерь Западной армии. Ставка главнокомандующего.
Хун Чэнчоу, главнокомандующий второй армией Запада, уже прозванный льстивыми сановниками «смертью бунтарей» за великолепные победы над ордами обезумевших крестьян, слушал донесение своего «шпиона жизни»  и всё больше хмурился.
Уже несколько лун генерал вёл успешную компанию против отдельных крестьянских соединений. Им были уничтожены тысячи повстанцев. Он не щадил этих бандитов, их жён и детей, оставляя за собой выжженную землю. Его по праву боялись, его по праву ненавидели. Причём, не только вожди бунтарей, но и даже высокие чиновники в самой Столице.
Ненавидели за его крутой нрав и твёрдость в принимаемых решениях, а боялись его усиления и возможности того, что его авторитет позволит ему подняться при дворе и получить определённое влияние на Императора. И всем наплевать на то, что сам Хун Чэнчоу ни в грош не ставил славу и почёт, он просто исполнял приказы с присущей ему педантичностью и пунктуальностью.
И вот теперь перед ним сидел человечек в потасканной одежде ремесленника, с ничем не примечательным лицом, которое наполовину скрывала надвинутая на лоб коническая шляпа, такие любят носить крестьяне, работая в поле.
Потёртые почти до прозрачности штаны, стоптанные сандалеты, худые руки и ноги, несуразно торчащие из рукавов и штанин – что может выглядеть ещё нелепей!
А скажи кому, что под нескладной внешностью скрывается пронзительный ум непревзойдённого мастера рукопашного боя, способного голыми руками отправить к праотцам дюжину умелых воинов – никто бы не поверил. И всё-таки этот «мастер Чо» был именно таким смертельно опасным человеком. Никто уже не помнил его настоящего имени, много лет назад, поступив на службу к Хун Чэнчоу, он оставил своё имя за порогом его дворца, душой и телом продался своему господину.
«Мастер Чо» был действительно Мастером своего дела. За годы безупречной службы он собственноручно убил не менее пяти десятков неугодных хозяину личностей, в числе которых были не только вражеские полководцы и их приспешники, но и кое-кто из постоянных обитателей Запретного Города, входящих в ближайшее окружение Императора. Тут уж ничего не поделаешь, такова специфика придворной жизни, там или ты, или тебя… Генерал Хун Чэнчоу предпочитал в этом вопросе всё-таки держать пальму первенства. Поэтому и дожил до своих лет в относительном порядке и спокойствии. Несколько лун назад его лазутчик отправился в провинцию Шэньси, чтобы выяснить, отчего наступило подозрительное затишье в боевых действиях.
Как опытный военный, генерал понимал, что два года назад на льду Хуанхэ полегла далеко не вся повстанческая армия. Его шпионы доносили, что основная часть её перетекла обратно в свои провинции, по большей части – в ту же Шэньси, в Ганьсу и Сычуань. Иначе откуда бы появиться «чуанскому войску»?
Потом, судя по всему, бунтари изменили тактику, перешли от открытых боевых действий к тактике отдельных налётов. И она себя оправдала: были парализованы все пути сообщения между провинциями, войска на местах, перестав получать довольствие из метрополии, постепенно садились на голодный паёк и если открыто не переходили на сторону восставших, то, по крайней мере, старались не вмешиваться в их действия.
Многочисленные удельные князьки со своими дружинами и вовсе не могли теперь оказывать сколь-нибудь серьёзного сопротивления отрядам восставших: ввязываться в драку, когда твой замок могут в любой момент спалить вместе со всеми домочадцами – на это мог бы решиться только абсолютный идиот или тот, кому уже нечего в этой жизни терять.
Но была и другая сторона этой истории. Даже полностью контролируя территорию провинций и имея под рукой все необходимые ресурсы, столь большая армия должна была рано или поздно либо самораспуститься, либо заняться расширением своих владений. Простой подсчёт говорил, что после нескольких голодных лет эти земли не могли прокормить такое количество голодных ртов, не занимающихся напрямую обработкой наделов, сеющих рис и пшеницу.
Да, до генерала доходили сведения, что некий Ли Цзычэн, несомненно, личность неординарная, что уже доказал в боевых действиях два года назад, пошёл по пути создания военных поселений по образцу государевых. То есть, его бойцы в мирное время обеспечивают себя сами. И не только себя! Он даже делится рисом и хлебом с крестьянами из ближайших деревень, чем уже снискал их уважение и любовь.
Но он такой один, остальные не прекратили грабежи и поборы… Взять хотя бы такую одиозную личность, как Чжан Сяньчжун… Этот потомок торговца финиками словно бы вымещал на сановниках и их семьях всё то, что претерпел по бедности в далёком детстве. Он вырезал под корень целые роды, не щадя ни женщин, ни детей… Его боялись и враги, и свои… Но при этом его воины любили своего командира за неизменную удачливость и полную бесшабашность в бою! Кого-либо подкупить с тем, чтобы заполучить его голову, было сколь заманчиво, столь и бесполезно. Попытки были, но заканчивались неизменно тем, что головы искателей такой удачи сами оказывались на колу.
И вот теперь «мастер Чо», только что вернувшийся из Шэньси, подтверждал самые мрачные его опасения: восставшие готовятся к походу на Восток. Собравшиеся на сходку вожди, имеющие под рукой чуть меньше полумиллиона клинков, выработали, наконец, общую стратегию и тактику и готовы выступать. Ещё вчера они с презрением отзывались друг о друге – в этом немало поспособствовали шпионы Хун Чэнчоу, разбрасывающие налево и направо подмётные письма и сеявшие самые неприглядные слухи о вожаках восстания – и готовы были вцепиться друг другу в глотку, когда речь заходила об их первенстве в общем деле. И вдруг все, как один, принесли присягу Чуанскому князю и признали его главенство. Кстати, такое происходит уже во второй раз, только ныне собралась по-настоящему сильная армия, с которой будет нелегко справиться.
Хун Чэнчоу уже послал гонцов к командующим остальными армиями, изготовившимися нанести удары с Юга и Запада, чтобы раздавить эту заразу одним махом. «Мастер Чо» славно поработал, но нельзя же, действительно, оставлять столь ценного шпиона без полезного занятия.
Хун Чэнчоу поднялся, человечек бухнулся перед ним на колени…
— Ты славный человек, Чо, нет тебе цены в твоём ремесле, как нет и равных… Но одного ответа я так и не получил. Догадываешься, какого?
— Моё смирение не позволяет мне высказывать свои домыслы в вашем присутствии, мой господин…
— Тогда я задам один только вопрос, и ты постараешься на него ответить. Меня интересуют именно твои мысли, если ты понимаешь, о чём я?
— Надеюсь, да, господин…
— Тогда скажи, почему ещё недавно бунтари готовы были глотки перегрызть друг другу за власть над крестьянской армией, а сегодня все дуют в одну дудку? Как такое могло получиться после всех тех слухов, что мы уже столько месяцев распространяем по округе?
Человечек приподнял голову, из-под полей соломенной шляпы сверкнули опасным блеском серо-стальные глаза профессионального убийцы…
— Имя этой причины – Ли Цзычэн, мой господин. Эта хитроумная лиса смогла объединить всех одной целью, одним планом. Подробности коего, увы, мне пока не ведомы.
— Тогда это и будет твоим новым заданием. Я хочу знать всё, что касается новых планов восставших, и мне нужна на моём столе голова этого бунтаря Ли Цзычэна. Можешь идти. Вознаграждение и средства на расходы получишь у моего секретаря.
«Мастер Чо» упал на колени и, постоянно кланяясь, задом выполз из кабинета генерала. А Хун Чэнчоу наконец понял, что у его проблемы теперь есть имя собственное. И это имя - Ли Цзычэн.

Лагерь крестьянской армии. Провинция Шэньси.
Гао Инсян в сопровождении Ли Цзычэна и мастера Ло Янга стояли на вершине холма и смотрели, как многотысячная колонна войска движется на восток, в сторону границы провинции Хэнань. Направление главного удара Совет военачальников выбрал на Лоян, столицу провинции. В Хэнани Гао Инсян собирался сделать базу для нападения на столичную провинцию и последующий захват императорской Столицы.
Была середина месяца Обезьяны , по обе стороны холма золотились тучные нивы, в далеке; зеленели поля риса. После многолетней засухи земля словно бы просыпалась от спячки, спешила вернуть человеку то, что не додала из-за капризов погоды, просила прощения у измотанных голодом и мором землепашцев.
Только вот снимать богатый урожай было некому. Единицы оставались в селениях, остальные ушли на войну, встав под флаги восстания несколько лет назад. Да так и не вернулись с политых кровью полей.
Ли Цзычэн смотрел на всё это природное великолепие с потаённой горечью, прекрасно понимая, что отсутствие крестьян на полях может стать по последствиям сопоставимым с недавней засухой. Погибнет урожай, и тысячи, сотни тысяч семей окажутся на грани вымирания. Именно поэтому он предложил вести в этих провинциях только оборонительные действия, чтобы высвободить хотя бы на луну крестьянские руки для сбора урожая. Понятное дело, что всех не отпустишь, но оборона всяко менее нуждается в человеческих ресурсах, нежели нападение. В общем, выбирать не особенно-то и приходилось, сам же Ли двинулся с частями, которые должны были нанести удар императорской армии.
Гао Инсян, приложив руку козырьком ко лбу и прикрываясь от слепящего солнца, пробормотал:
— Мне кажется, или наши передовые разведчики кого-то захватили?
Мастер Ло Янг привстал в седле, вгляделся вдаль и удовлетворённо кивнул:
— Так и есть, генерал… они ведут в поводу две лошади с всадниками.
Гао Инсян рассмеялся:
— У вас в ваши годы настолько острое зрение, мастер Ло! Даже мне не удалось рассмотреть подробности на таком расстоянии!
Ли Цзычэн рассмеялся:
— Он видит их силой разума, мой генерал… По крайней мере, складывается такое ощущение…
Ло Янг скромно потупился:
— Заметьте, господа, не я это сказал.
Все рассмеялись.
Тем временем группа всадников приблизилась к холму, один из них, видимо, главный, поспешно спрыгнул с седла прямо на ходу, бросил повод помощнику и бухнулся на колени перед лошадью Гао Инсяна.
— Господин, мы перехватили вражеских лазутчиков! Они говорят страшные вещи!
Он рухнул лбом в траву и замер. Гао Инсян перебросил ноги через луку седла и, ступив на согнутую спину разведчика как на живую ступень, спустился на землю. Командир разведчиков тут же вскочил на ноги и, сурово нахмурив брови, встал за его плечом, глядя на пленников.
Ими оказались двое военных, судя по нашивкам на доспехах из войска самого генерала Хун Чэнчоу. Богатая добыча…
Гао Инсян внимательно всматривался в их лица, разбитые во время скоротечного боя, но по-прежнему преисполненные достоинства. Хотя, что-то же они рассказали по пути сюда его людям?
— Ты кто? – Чуанский князь ткнул пальцем в ближайшего бойца, пожилого, закалённого, судя по многочисленным шрамам на обветренном лице, воина. Тот спешился, поспешно опустился на одно колено.
— Воин третьей тысячи отряда правой руки южной дивизии армии генерала Хун Чэнчоу, господин.
— А твой спутник?
Всадник помоложе также спешился, опустился на колено:
— Сотник Ли Шуан-си, господин генерал.
— Кто вы, откуда и куда следовали?
— Нам было приказано отдать приказ командиру отряда в Хубэе нанести удар по тылам армии Чжан Сяньчжуна на юге, в Сычуани… Отрезать его от основных сил и уничтожить.
Подошедший Ли Цзычэн рывком поднял с колен пожилого воина, ухватив за ворот халата.
— Когда и где планируется атака?
— Она была запланирована ещё две луны назад, оставалось только ждать, когда войско Сяньчжуна окажется на своих позициях…
Ли нахмурился…
— То есть, ты хочешь сказать, что генералу Хун Чэнчоу было заранее известно о нашем плане?
— Да, господин… Он полторы луны отрабатывал с полководцами операцию по окружению вашего южного фланга…
— Тухлое яйцо! – воздел руки к небу Гао Инсян. – У нас в лагере работает лазутчик!
Ло Янг невесело усмехнулся.
— Было бы странным считать, что великого Сунь-Цзы почитаем только мы, а императорские генералы воюют по наитию. Остаётся только уважать мастерство вражеских шпионов, хорошо сделавших своё дело… Но надо что-то решать.
Чуанский князь резко повернулся к нему:
— А что тут решать? Я возьму пять тысяч всадников и нападу на императорские войска с тыла как раз в тот момент, когда они уже будут считать, что победили! Есть короткий путь через Чэсянское ущелье, мы сможем выиграть по времени!
Ли Цзычэн подошёл в нему, положил руку на плечо:
— Князь, я не отпущу тебя одного. Мы пойдём с тобой, я и мастер Ло Янг.
— Ты же, вроде как, не особенно в дружбе с Чжан Сяньчжуном, - хитро посмотрел на него Гао Инсян. Ли пожал плечами.
— Мы все в одной упряжке, и гибель одного из нас развернёт поперёк дороги всю нашу колесницу. Или я не прав?
— Прав, конечно прав… Эй, там, готовьте мой обоз, я направляюсь в Сычуань, Этих двоих – накормить, дать отдых и пристроить к делу… Если, конечно, у вас нет на этот счёт других мыслей? – повернулся Чуанский князь к пленникам. Те облегчённо расправили плечи: до сего момента они не сомневались, что жестокий князь, а особенно «смертельный скорпион» Ли Цзычэн, убивающий утром для разминки невинного младенца и пьющий его кровь, в лапы к которому они так некстати попали, отправят их к праотцам, вот только выберут для них жребий пострашнее… Отчаянно помотали головами.
— Тогда – вперёд, - просто скомандовал Гао Инсян и пустил лошадь ходкой рысью к подножию холма. А ощетинившаяся копьями змея «Чуанского войска» продолжала ползти на восток, в сторону Фэнъяна, старой столицы Поднебесной.

Лагерь Западной армии.
Хун Чэнчоу уже собирался опрокинуть чашу дорого вина на сон грядущий, когда в его палатку кто-то поскрёбся. Полководец подумал, что не зря остался в доспехе, в походе он привык и ночью не снимать защиту. Даже несмотря на то, что его шатёр располагался почти посередине лагеря его огромной – под полмиллиона численностью, армии.
Генерал прекрасно понимал, что просто так к его палатке никого не допустят, помимо штатного охранения за входом наблюдали «хэнаньские псы» - сотня его личной охраны, мимо которых и мышь не проскользнет. И, тем не менее, Хун Чэнчоу потянул из ножен верный цзянь…
— Войди, - бросил он в пространство и, поднявшись из-за накрытого стола и принимая позицию жэньво. Он знал, что справится с любым противником и потому был спокоен.
Полог откинулся, и внутрь скользнул невысокий человечек в свободных серых одеждах, делающих его фигуру бесформенной и оттого зрительно неопасной. Увидев обоюдоострый меч, направленный ему прямо в грудь, он замер, благоразумно не совершая лишних движений, лишь его лицо, перепачканное в тёмной глине со сверкающими из неё белками глаз словно бы окаменело. Ночной гость тихо и раздельно произнёс:
— Тебе, генерал, известие принесла ночная птица от границ Сычуани…
Хун Чэнчоу слегка опустил меч и, видя, что гость слегка расслабился, бросил коротко:
— Говори.
— Тот, кого ты ищешь, будет на месте к сроку.
— А если он пойдёт другой тропой?
— Этого не случится, - просто бросил гость. – Мастер Чо умеет быть очень убедительным…
Гость сделал какое-то неуловимое движение рукой, на что генерал отвлёкся, длилось это долю секунды, а когда Хун Чэнчоу опомнился, в палатке уже никого не было. Генерал взял с походного столика серебряный колокольчик, позвонил два раза.
Тут же в палатку вбежал полусонный ординарец.
— Трубачам – трубить тревогу! Позови ко мне командиров передовых тысяч, остальным – готовиться к походу!
Кивнув, ординарец выскочил из палатки.
Хун Чэнчоу самодовольно усмехнулся: ловушка, которую он готовил последние месяцы, вот-вот должна была захлопнуться! Настроение его заметно поднялось, можно было теперь пригласить к себе одну из тех новых танцовщиц, что появились недавно у старины Чжао. К примеру, ту, с симпатичной змейкой в волосах… Вчера от её танца он просто готов был выскочить из штанов, все демоны ада на её голову… Но она постоянно ускользает в последний момент! Ну, нет, сегодня он не даст ей такого шанса! И генерал потянулся к колокольчику, чтобы позвать слугу…

Крестьянская армия. Окрестности Чэсянского ущелья.
Не знал Ли, почему ему не хочется идти этим ущельем. Ну, вот просто не понимал – и всё. То ли интуиция обострилась в последнее время до невероятной степени, то ли чувство близкой опасности подавало сигналы… Цзычэн смотрел на колонну войск, втягивающуюся в сумрачную горловину, зажатую склонами, покрытыми осыпями, и думал, что лучшего места для засады и не придумаешь…
А что, если эти двое разведчиков были «шпионами смерти»? Разменной картой в игре на выживание? Однако, прочитав все варианты, они с мастером Янгом пришли к выводу, что тогда вся эта задумка с пленными была просчитана настоящим мастером. И ему полностью удалась. Вот оно, «чуанское войско», почти в полном составе само ползёт в ущелье. Достаточно перекрыть оба выхода – и ловушка захлопнется!
Чэсянское ущелье протянулось в длину на почти двадцать ли , когда голова колонны достигнет южного выхода, хвост уже тоже втянется в эту расселину. Пока ничто не предвещало опасности, разведчики контролировали все подступы к ущелью с обеих концов. Идущие впереди воины несли наготове факелы с намотанной на них специальной паклей, которая при горении даёт густой чёрный дым, так договорились сигнализировать по колонне о возможной опасности. Корме того, возле Ли Цзычэна всегда была в боевом облачении личная тысяча, готовая в случае крайней опасности прикрыть отход главарей восстания. На беду, Гао Инсян, предполагая остаться в Сычуани на достаточно длительный срок, прихватил в свой обоз наложницу со всеми пожитками, и теперь эта тысяча должна была следить и за её безопасностью.
Но особенно напрягло Ли Цзычэна то, что проводник, показавший им эту дорогу, в прошлом гонявший волов этим путём, едва армия втянулась в горловину ущелья, заторопился домой, ссылаясь на неотложные дела и старательно пряча глаза. То, что он боялся, было естественным: он видел вблизи самого «демона во плоти» - Ли Цзычэна. Полководец уже привык к тому, что люди, мало его знающие, при одном этом имени готовы были обмочить полы халата, что уж тут говорить о безграмотном забитом крестьянине. И всё-таки Ли старался держать проводника поближе к себе.
Вот и сейчас проводник гарцевал на своей тоще кобылке подле, с тоской поглядывая на север. Там была родная Шэньси, там был дом.
Старый мастер подъехал поближе и, наклонившись к уху Ли, негромко произнёс:
— Мальчик мой, или мне кажется, или что-то сверкнуло вон там, высоко на горном склоне? Слева?
Цзычэн остановил коня, внимательно пригляделся… Солнце было уже высоко, но склонялось к далёким горам. Склоны ущелья были изрезаны иссиня-чёрными глубокими тенями, в которых ничего нельзя было разглядеть. А вот на гребне…
Ли всматривался примерно минуту, а потом гортанно крикнул:
— Опасность слева и справа! Лучникам – спешиться и прикрывать колонну! Остальным занять позицию к обороне!
И в очередной раз убедился в отличном зрении старика: отблеск заходящего солнца отразился на наконечнике чьего-то копья. А поскольку вся армия находилась в долине, это могла быть только засада!
Выхватив из-за голенища сапога плётку, Цзычэн одним взмахом захлестнул петлю на шее проводника и резким рывком свалил его с лошади. Не успело ещё его тощее тело коснуться земли, как Ли ринулся на него прямо из седла. Перевернув предателя на живот, он пропустил рукоять плётки у него под шеей и оттянул голову к спине:
— Говори, мразь, сколько их?
Проводник забился, захрипел, Цзычэн чуть отпустил плётку, и тот прохрипел:
— Не меньше тридцати тысяч! – и хрипло захохотал. – Вам конец, шакалы! Вы все сдохните здесь, в этом ущелье!
— Но ты-то умрёшь первым, - спокойно изрёк Ли и резким движением свернул предателю шею. Вскочив, он махнул рукой Гао Инсяну:
— Ко мне, быстро ко мне! Засада! Ли Го, со своей сотней прикрой левый фланг!
Всё-таки за эти годы бывшие крестьяне получили громадный боевой опыт! Едва прозвучал сигнал, как тысячи воинов моментально стали перестраиваться из походного порядка в оборонительную позицию. По осыпям враг не смог бы атаковать, и люди, и кони переломали бы себе тут ноги! А вот ударить вдоль ущелья, с его входов, зажав колонну с двух сторон – вполне себе реальная возможность!
Ли уже видел спешащие вниз, с гребней по сторонам ущелья, вражескую конницу, у него не хватило бы сил встретить её фронтом – почти все войска уже втянулись в длинную котловину! И тогда он принял единственно верное решений, крикнув: «Лучники, ко мне!».
Пока мечники и пикинёры перегораживали вход в ущелье, лучники, быстро вскарабкавшись повыше на склоны, заняли позиции на господствующих высотах и сразу же начали обстрел вражеских отрядов.
И тут старый мастер заметил, что обоз Гао Инсяна отстаёт и не успевает добраться до входа в ущелье. Он что-то закричал и указал на несколько телег Ли. Тот понял всё в одно мгновение, взметнулся в седло и, крикнув бойцам «Прикройте!», понёсся к еле ползущим повозкам, обитатели которых что-то кричали им, постоянно оглядываясь на приближающуюся волну вражеской конницы.
Ли прикинул, что к обозу они доскачут почти одновременно с отрядами императорских всадников. Он, не сбавляя ход, поднял правую руку. Прекрасно понимающие его сигналы бойцы личной тысячи прямо на скаку наложили стрелы на тетивы, ещё взмах – и бойцы дали первый залп, тут же снова взводя луки.
Стремящиеся к обозу всадники не ожидали такого отпора! Первые их шеренги покатились под ноги собственным коням, так и не поняв, что происходит! Задние напирали, но и их ждала та же участь… Не ожидая встретить сопротивления обескураженного неожиданным нападением врага, они налетали грудью на калёные наконечники стрел, даже не понимая, что уже мертвы! В мгновение перед обозом образовался завал из человеческих и конских тел, остальные отвернули в стороны, стараясь избежать той же участи, которая постигла особо ретивых бойцов первых шеренг.
Ло Янг увидел на передней телеге стоящую во весь рост молодую женщину с бьющимися по ветру волосами. Только чудом её пока ещё не сразила случайная стрела. Направив к ней коня, старый мастер на скаку одним движением сорвал её с подводы и, перекинув через седло, помчался галопом в сторону ущелья. Пришедшие в себя возницы тоже наподдали мулам, повозки покатились под спасительный ливень из стрел, которые сплошным потоком пускали «чуанские» лучники! Потеряв всего лишь нескольких человек, отважные всадники ушли под защиту своего войска, на их лицах сияли торжествующие улыбки.
Тем временем Гао Инсян успел полностью перестроить армию, и конницу преследователей встретил дружный залп из ручниц! Не успело ещё облако пороховых газов рассеяться, как сбитый плечо к плечу строй пикинёров выступил навстречу вражеским всадникам. Густая стена копий встретила первую волну атаки, всадники, прошитые стрелами и пиками, покатились по земле, ржали смертельно раненные лошади! Началась жестокая битва, в которой обе стороны пощады не ждали и не знали.
Спешившийся за стеной своих людей Ли Цзычэн увидел, как Чуанский князь нежно обнимает красавицу из обоза, которую только что спас старый философ. Смахнув пот со лба мокрым от крови рукавом халата, Ли усмехнулся и, выхватив меч, рванулся в сторону близкой битвы. Почему-то ему показалось, что сегодня ему не суждено умереть…

Столица Поднебесной. Императорский Дворец.
Чжу Юцзянь вполуха слушал подобострастные речи своего первого евнуха и хмурился. Хотя Вэн Чэнъэнь и говорил достаточно приятные вещи.
— Генерал Хун Чэнчоу, командующий армией Востока, сумел установить, где прячутся мятежники и подготовил операцию по их уничтожению. Сегодня или завтра большая часть войска Чуанского князя будет уничтожена в Чэсянском ущелье. На поимку Гао Инсяна и Ли Цзычэна брошены поистине великие силы, мой государь…
Император кивал, а сам думал, что опять кровь, кровь, кровь… Неужели невозможно построить власть на доброте и человеколюбии? Неужели нельзя не воевать, а договариваться? Неужели всегда и во всём прав только сильный?
— Нет, Ваше Великолепие! Нам не о чем договариваться с этими бандитами, - вдруг услышал он голос евнуха и покраснел, что, хвала Создателю, было незаметно под толстым слоем рисовой пудры на лице. Видимо, задумавшись, последние слова он произнёс вслух. Надо было «сохранять лицо», и Император сказал:
— Тогда я хочу услышать ваши реальные предложения: чем мы можем исправить ситуацию, кроме как военными методами? Наша казна тоже не бездонна, и войну на длительный период мы не выдержим. Нам нужен любой мир, почти на любых условиях. Хотя бы на пару лет. Даже если мы сейчас сможем уничтожить главарей восстания. В чём я лично весьма сомневаюсь…
Евнух поспешно кивнул и достал из-за пазухи роскошного халата перетянутый алой тесёмкой свиток. Император приготовился слушать.


Глава третья. Новые друзья, новые враги
Год И-Хай, 4332 год по китайскому
летоисчислению, 1635 год
от Рождества Христова, осень

«Нет греха тяжелее страстей».
Лао-Цзы

Лагерь армии Гао Инсяна, Чуанского князя.
Ли Цзычэн откинул полог шатра Чуанского князя и вошёл в слабоосвещённое помещение. За длинным столом уже собрались вожди отдельных отрядов, участвовавшие с ними в походе на Юг. При появлении Цзычэна все встали, сам Гао Инсян остался сидеть, но глаза его лукаво улыбались. Вошедший следом за Цзычэном старый Ло Янг успел шепнуть ему на ухо:
— Бойся милости правителей… За их лаской скрываются лишь новые напасти…
Ли отмахнулся, но где-то там, под сердцем легонько кольнуло.
— Присаживайся, герой и брат мой, - громогласно провозгласил Чуанский князь, показывая на свободное место по правую руку от себя. Ли от неожиданности даже притормозил на месте, но, получив под рёбра ощутимый тычок от мастера Ло Янга, невольно шагнул вперёд. Остальные восторженно заголосили, ближайшие к нему воины хлопали его по плечу, улыбались. Ли недоумённо озирался, пробираясь сквозь тычки и рукопожатия на указанное ему место.
Оказавшись подле, Инсяна он на мгновение замер, в этот момент Чуанский князь поднялся во весь свой немалый рост и обнял его за плечи, повернул лицом к присутствующим, поднял руку:
— Слушайте все, и не говорите потом, что не слышали! Я, Чуанский князь Гао Инсян, вождь объединённой армии Западных и Южных провинций, заявляю, что отважный Ли Цзычэн, «вепрь из Шэньси», командующий одной из моих армий отныне и навеки мой брат названый и муж моей сестры!
Ли вздрогнул, слегка отпрянув, но Гао Инсян уже махнул кому-то рукой, и в палатку вошла, скромно потупив глаза, невысокая миловидная девушка. Одета она была в скромное сиреневое платье до пять, на плечах – меховая накидка по погоде, в руках она держала изящный бамбуковый веер, который прикрывал лицо, но не мешал ей рассматривать будущего «мужа» миндалевидными улыбающимися глазами.
У Ли перехватило дыхание, он недоумённо уставился на Чуанского князя. За спиной насмешливо хекнул старый мастер… Цзычэн прямо взглянул в глаза Гао Инсяну.
— Мой господин, я благодарен тебе за оказанную честь быть твоим братом, хотя, по правде говоря, не совсем понимаю, за что я её удостоился… Ну, так тебе виднее… Но жениться… Я как-то не думал пока об этом, впереди – большие сражение, и не время воину расслабляться на тёплом женском ложе… Мои бойцы, оторванные от своих семей уже который год войны, могут не понять меня, отвернуться и уйти к своим очагам! А как им иначе поступить, если сам командир подаёт такой пример?
Гао Инсян нахмурился, отчего на его всегда открытом и простодушном лице между бровей пролегла суровая складка. Некоторое время он всматривался в глаза Ли Цзычэна, вокруг повисла изумлённая тишина…
— Тебе не нравится Гаоши? — неожиданно мягко спросил вдруг Чуанский князь. От такого вопроса Ли даже поперхнулся и закашлялся, краем газа отметив, что в тёмных, как осеннее небо в горах, глазах девушки промелькнули весёлые бесенята. Он прямо взглянул в лицо Инсяна.
— Мне очень нравится твоя сестра, Вождь. Но свои резоны я тебе уже сказал.
— Ты юлишь, лис из Шэньси, - рассмеялся полководец, обхватив сестру за плечи и прижимая к себе. – Твои воины каждый год уходят к семьям, чтобы успеть возделать поля по весне и снять урожай по осени. А заодно и заделать наследника, если получится. А ты, словно волк одиночка, коротаешь время в изнурительных тренировках и подготовке новых военных компаний. Ты думаешь, что мне это неизвестно? Есть ли вообще у тебя свой дом, командир Ли?
Цзычэн нахмурился и обернулся к старому мастеру. Ло Янг испуганно замахал на него руками, попятился:
— А что я? Всем это известно, мастер Ли! Тоже мне, великий секрет…
— Так ты берёшь в жёны мою сестру? – вернулся к вопросу Чуанский князь, насмешливо наблюдая за растерянным Ли Цзычэном.
Тот глянул по сторонам: на него смотрели весёлые и добродушные лица его друзей и соратников по борьбе, с которыми он плечом к плечу бился все эти долгие годы войны… Ни в одном взгляде Ли не прочитал осуждения или зависти – только радость за его успехи и пожелание счастья. Племянник Ли Го состроил из-за спин товарищей уморительную гримасу, но смотрел одобряюще. Цзычэн повернулся к Гао Инсяну, слегка усмехнулся:
— Скажи, князь, ты считаешь меня умным человеком?
— Пока я не сомневался в остроте твоего ума, полководец, - слегка опешил Инсян. – А что, ты хочешь меня разубедить в моём мнении?
— Конечно, нет! Именно поэтому я женюсь на Гаоши, поскольку только полный идиот станет отказываться от своего счастья!
Остальные слова потонули в восторженном рёве присутствующих в палатке военачальников. Они были в восторге от того, что человек, спасший «Чуанское войско» в Чэсянском ущелье, наконец-то обретёт семейный очаг!

Ту битву в ущелье они выиграли… Не сказать, что это легко им далось, если бы не мастер Ло Янг, разглядевший на вершине хребта отблеск от пики имперского воина, всё могло бы повернуться иначе. Победа итак досталась им дорогой ценой: в общей сложенности в той схватке полегло более трёх тысяч «чуанских» воинов, но и армия Хун Чэнчоу была разгромлена практически наголову, оставив в Чэсянском ущелье восемь тысяч мечников и почти пятнадцать тысяч конных воинов.
Сам главнокомандующий армией Запада был вынужден отступить с позором, всадники Ли Цзычэна, опьянённые кровью недавней схватки и ещё не отошедшие от ужаса возможного окружения и неминуемой гибели, стремились выместить на враге свои недавние страхи и не знали пощады. Да и командир не отдавал приказа брать пленных. Эта война шла уже на выживание…

Ли Цзычэн откинулся на подушки, набитые свежим сеном, отчего по палатке разносился такой знакомый и успокаивающий давно запах забытый аромат дома. Дома, которого он теперь уже и не помнил, который покинул много лет назад, и на пепелище которого дал клятву не успокоиться, пока не найдёт и не покарает истинного виновника трагедии, произошедшей в родной деревне. Только вот с годами список тех, кто подлежит неминуемому уничтожению, всё растёт и растёт… Прав был мастер Янг: в трагедии многих не бывает одного виноватого. Только от этого не становится легче на душе, обременённой сотнями отобранных жизней.
Под боком заворочалась во сне и что-то прошептала Гаоши, вновь обретённая жена, подарившая ему давно забытое наслаждение женских ласок. Эти два дня они практически не выходили из палатки, а в лагере словно бы забыли об их существовании. Даже дотошный мастер Янг дал ему отдых от своих поучений и наставлений…
…Гаоши скользнула ему горячей змейкой под бок, прильнула всем телом и прошептала:
— Как же долго ты был один, мой Воин…
— Долго, Гаоши, очень долго…
Ли Цзычэн, истощённый этой первой безумной ночью любви, погладил её по пушистым волосам, пахнущим лавандой и ещё какими-то травами, бог весть, чем их мыли её прислужницы, одну из которых мастер Янг даже назвал «хранительницей тайных знаний», что в его устах было знаком высочайшего уважения.
— А почему ты до сих пор не женился?
— На ком? – тихо рассмеялся Ли. — Я и так уже женат на своей армии, на женщин в последние годы у меня не было времени.
— Но ведь ты был женат? – Гаоши погладила его по широкой груди, тихонько укусила за сосок, засмеялась. – Признайся, муж мой, отчего ты все эти годы сторонился женщин? И не лги мне: я чувствую это…
Ли вздохнул.
— Да, Гаоши, я был женат. Когда-то я действительно любил и был, ну, как мне тогда казалось, любимым. Я вырос в семье небогатой, но вполне обеспеченной. Отец всегда мечтал о наследнике и был рад своему первенцу, моему старшему брату. Но, видимо, он чем-то согрешил перед Небом, и оно подарило ему больное дитя. Но отец не переставал мечтать о достойном его преемнике, и продолжал ходить на гору Хуашань и молиться, теперь уже – о ниспослании ему второго сына. Он говорил, что как-то раз во сне Дух прошептал ему на ухо: «Так и быть, человек, подарю я тебе Звезду, разящую Войска!». После этого я и родился… А в тот же год умер и мой старший брат…
Пальчики Гаоши успокаивающе проскользили по его густым, круто изогнутым бровям.
— Ты рос один в семье?
Цзычэн усмехнулся.
—Да как тебе сказать… Я остался единственным сыном, но рядом был мой ровесник, племянник – Ли Го, мы вместе росли, нас воспитывали как воинов, хотя приходилось и овец пасти, такова деревенская жизнь. Наш двоюродный дядя обучал нас фехтованию, стрельбе из лука, мы изводили себя разными упражнениями, чтобы быть сильными, ловкими… Я был глупым тогда, своим друзьям говорил постоянно, что главное – сила и воинские умения, а учёба мне ни к чему… Да и в свои года я выделялся из них силой, чего уж там говорить. Ли Го был послабее, но я всегда оказывался рядом и никогда не давал его никому в обиду. Так и жили, пока не наступила первая засуха…
Ли потянулся к кувшину с родниковой водой, стоящему у изголовья, жадно глотнул, Гаоши терпеливо ждала продолжения рассказа… Ведь рядом с ней лежал не просто её муж и мужчина, а тот, о котором по всем окрестным провинциям разносились самые ужасные слухи… И вот он, горячий и сильный, обнимает её, а ей почему-то совсем не страшно…
Ли откинулся на подушки, прикрыл глаза. Образы далёкой юности всплывали перед ним, словно это было ещё вчера.
— Дела наши шли всё хуже… Я нанялся батраком к соседскому помещику, семья зажиточная – нам не чета, крестьян в грош не ставили… Платили мало, и однажды я бросил всё и подался в Сяньян, искать счастья. Здесь пристроился помощником кузнеца при войске местного наместника, заодно обучался воинскому делу в свободное время. Говорят, что в стрельбе из лука мне в провинции равных не было, - с хвастливой ноткой в голосе поведал он, Гаоши тихонько рассмеялась.
— А чего ж в воины не пошёл?
— Честно? – девушка кивнула в темноте. Ли пожал плечами. – Дружки сбивали с панталыку, вино там, девочки… Городская жизнь… Нас боялась вся округа, настолько мы были бесшабашные. Но однажды я встретил Мэй Лин, свою будущую жену и понял, что пора завязывать с такой жизнью. У неё всё было поставлено правильно: дом, хозяйство, муж накормлен, детей ждали вот… Денег работа при войске мало приносила, так я устроился курьером на почтовую станцию. Жизнь наладилась… Потом из деревни прилетела весть, что умер отец, и кому-то надо было становиться на хозяйство, пока ушлые родственнички по зёрнышку всё не растащили… Вернулись в Мичжи, дома я быстро нашёл себе дело, стал кузнецом, благо опыта у меня было полно. Жили неплохо, из соседних деревень часто стали заказы приходить, туда ездил на приработки… В одну из таких поездок и приключилась эта беда. На полдороги у меня лошадь ногу подвернула, да так неудачно, что пришлось возвращаться…
Мэй вся подалась к нему в волнительном ожидании, вот-вот должна была раскрыться одна из самых больших тайн этого загадочного человека…
— Дома меня не ждали. Жёнушка Мэй в моё отсутствие ублажала соседского барчука, сыночка помещика, из той самой семьи Ай, где я когда-то овец пас… При моём появлении этот гадёныш как был без штанов, так и нырнул в окно, на коня – и до дому!
— А что жена? Как она оправдывалась? Нашлись, конечно, слова? – Гаоши почти не дышала, пытаясь поймать в темноте взгляд мужа.
— Не знаю. Я не ждал оправданий… Мой нож всегда был при мне, хватило одного удара… Меня так и повязали стражники, их тот барчук вызвал… Я стоял над её телом, рыдал и даже не сопротивлялся… Я ведь так её любил и верил ей… И ещё – я был тогда молод и плохо знал людей. Увы…
Цзычэн опять потянулся к кувшину, Гаоши протянула его ему.
— Спасибо, - хрипло бросил он, напившись. – А дальше всё было по закону: суд, тюрьма, приговор… Камера смертников… В ночь перед казнью мои приятели по городским забавам напоили стражу и взломали замки в моей камере. Так я и бежал. Но в дальние края подался не сразу, а вернулся в Мичжи и прирезал того самого молодого ублюдка из семьи Ай… Только после этого рванул в Ганьсу, где и устроился наёмником к одному из местных князей.
— А почему там не остался? Платили мало? – тёплые пальцы Гаоши скользили по шрамам на его боках, и от этого казалось, что прошлая боль возвращается. Ли усмехнулся старым воспоминаниям.
— Нормально платили, уж всяко не меньше, чем в армии. Да только заниматься приходилось совсем уж непотребными делами: то у соседского князька отару отбивали, то выжимали из крестьян оброк, то резали деревни, из которых, по мнению князя, приходили «конные» банды. В общем, грязь. А потом началась эта засуха, до меня дошли слухи, что в родной деревне дела совсем уж плохи, и я отправился туда, чтобы отыскать своего племянника, Ли Го, и помочь ему, если что… Я и со своей службы отсылал ему гостинцы и немного денег, ведь у меня никого, кроме него, не осталось. Так я оказался в Мичжи…
— Его тогда убили вместе со всеми, или он ушёл раньше? Не делай такие глаза, про твою историю и историю твоей деревни знают если не все, то многие в твоей армии. Да и старый Ло Янг мне кое-что рассказывал…
Цзычэн тихонько рассмеялся:
— Старый лис… Везде поспел… Нет, Гао, в деревне я его не нашёл… Точнее, сначала я думал, что его убили и сожгли вместе со всеми, но потом, после одного из столкновений с императорским отрядом мы захватили пленных, и один из воинов рассказал, что именно они жгли Мичжи по приказу наместника и что кое-кому из жителей деревни удалось сбежать в горы. Тогда-то и появилась надежда. А после, когда я уже командовал своей маленькой армией, до меня дошла весточка от него, он скрылся на Юге и только ждал возможности вернуться обратно. И вот он вернулся, и теперь отряды под его началом успешно громят врага…
Гаоши приподнялась на локте, глаза её удивлённо расширились:
— Ли Го… Так это он – «третий среди равных» у подножия трона моего брата?
Цзычэн рассмеялся.
— Да, Гаоши, он со мной, как и всегда был. Рядом. Подле. Моя правая рука. Когда-нибудь мы поселимся в одной деревне, поставив наши дома друг против друга и будем дружить семьями. Так мы, по крайней мере, всегда с ним мечтали.
— А наступит ли она когда-нибудь, это время? Наше время? – печально спросила Гаоши, глядя ему прямо в глаза. Ли Цзычэн некоторое время выдерживал её взгляд, потом потупился.
— Хочешь честный ответ? – Гаоши быстро-быстро кивнула. Ли вздохнул. – Не знаю. Я уже ни в чём не уверен.
— Почему? В Чэсянском ущелье мы же победили?
— Слишком много крови, дорогая, слишком много… Мне всё чаще снится один и тот же сон: что я вхожу в чистую горную реку, её вода холодит моё разгорячённое недавней битвой тело. Я делаю шаг, другой, вода уже мне по пояс, и вдруг она начинает окрашиваться в алый цвет… И это уже не вода вовсе, а неудержимый поток крови… И мимо плывут тела тех, кого я убил… Много тел… Сотни тел… И, милая Гаоши, просыпаясь в холодном поту, я не могу найти ответ на единственный вопрос: будет ли мне прощение за это?
Мэй смотрела в сразу потухшие глаза мужа с лёгкой печалью. Ей было жаль этого сильного человека, свои юные годы отдавшего бесконечной войне с «владыкой десяти тысяч лет» … Войне, до конца которой им навряд ли суждено дожить. Но из которой и не выйти, пока они живы.

Лагерь Западной армии.
Хун Чэнчоу стоял на холме и смотрел на костры своей армии. Холодный ветер трепал его волосы, забирался под тёплый халат, старался распахнуть его полы навстречу холодному осеннему воздуху.
Выдающийся полководец, гениальный стратег и прирождённый тактик, Хун Чэнчоу не проиграл ни одной битвы до той злосчастной схватки в ущелье… А казалось, что всё так прекрасно продумано! Этот Чуанский князь безропотно шёл в расставленную ему ловушку, оставались считанные минуты – и всё, мышка в мышеловке, но нет, каким-то чудом удалось передовым разведчикам этого исчадия ада проходимца Ли Цзычэна обнаружить войска на перевале! И всё обернулось с точностью до наоборот: через пять часов тяжелейшей битвы уже войску Хун Чэнчоу пришлось спасаться бегством, чтобы не попасть в окружение… Позор для командующего армией Запада… Он с точкой ждал ответ на свой доклад из Столицы. И предполагал в нём самое худшее, вплоть до приказа на его арест. В армии ходили страшные слухи о том, как свирепствует молодой Император, злые языки при каждой новой вести из главного города Поднебесной считают полетевшие с плеч головы… Речь сейчас даже не идёт о том, чтобы как-то выправить ситуацию, пора озаботиться спасением собственной головы.
По большому счёту, что он мог сделать против той силы, которая ему противостоит? Он бился столько, сколько мог, дальше, видимо, сама Судьба преградила ему дорогу. Значит, один выход – шёлковый шнурок, но что станет с его близкими, на них падёт вся мощь императорского гнева! Нет, думать и ещё раз думать…
Сзади послышались тихие шаги, кто-то приблизился и встал за правым плечом. Хун Чэнчоу невесело усмехнулся:
— Это ты, старый друг?
Цзу Дашоу, его правая рука, неизменный спутник во всех военных компаниях, зябко кутаясь в тёплые одежды, подошёл ближе.
— Да, Хун, вот тоже не спится… Что теперь с нами будет, как считаешь?
Главнокомандующий пожал плечами:
— На всё воля Императора, сам знаешь…
— Это-то меня и пугает, - хмыкнул старый вояка. – Этот сопляк ни в грош не ставит прошлые заслуги и полководческие таланты. Он живёт по наветам придворных евнухов…
— Вот кого бы я перевешал с особым удовольствием, - буркнул Главнокомандующий армией Запада. – Собственными руками поскручивал бы им всем холёные жирные шеи… Язва на теле Империи. Паразиты, проникшие во все щели Запретного Города.
— Император так не считает, - неопределённо пробормотал Цзу Дашоу. Хун Чэнчоу покосился на него через плечо.
— После последних событий мне наплевать на то, что считает этот сопляк… До меня доходят слухи о том, что творится в Столице. Боясь, что возвращение туда мне противопоказано.
— Предполагаю, что и мне тоже, - вздохнул Цзу Дашоу. – Не знаю, как ты, а я позаботился о своих близких и отправил их пока куда подальше, на Восток…
— К своему племяннику?
— Ну, не напрямую… Но У Саньгуй присмотрит за ними.
— Как он поживает?
— Слишком молод, горяч… Но в тридцать лет командовать одной из сильнейших армий Поднебесной – определённое достижение. Нам с тобой так не везло.
— Другие времена, другая политика, - пробормотал Хун Чэнчоу. – Хотя, политика всегда одна и та же: подальше от властей, поближе к армии… Значит, уже спрятал семью, говоришь?
— Истинно так, - кивнул Цзу Дашоу. Чэнчоу рассмеялся:
— Значит, никто нам теперь не помешает отдохнуть в компании истинно приятных дам. Тут появилась у меня одна танцовщица… Киу, маленькая ласковая «осень»… попрошу её, пригласит и для тебя кудесницу поприличней. Будет славный вечер, который позволит нам согреться и скоротать время в изящном обществе за душевной беседой.

Лагерь Гао Инсяна
Гао Инсян зябко кутался в медвежью шкуру, грея руки у маленького очага. Напротив него, в почтительном молчании, замерли вожди восстания - Чжан Сяньчжун, Ли Цзычэн, Цао Цао, Большой Красный Волк, Заполняющая Небо Звезда, Ли Го и другие. Чуанский князь звериным чутьём ощущал, что в войске, до недавнего времени монолитном, как скала, зреет раскол, и виной тому – противостояние двух величайших вождей, командиров крупнейших его армий, Ли Цзычэна и Чжан Сяньчжуна.
Эти двое ни на людях, ни по-отдельности не показывали вида, что глубоко неприятны друг другу. Настолько неприятны, что от простой неприязни до звериной ненависти обоим – один шаг. Они беспрекословно слушались Чуанского князя, выполняя все его приказы, были бесстрашны в бою, их воины были преданы своим командирам и телом, и духом. Но даже сейчас, когда все, как один, поддержали его план похода на Восток, на Фэнъян – Среднюю столице Поднебесной, в воздухе чувствовалось напряжение, как перед грозой…
Гао Инсян поднял голову, обвёл внимательные лица присутствующих тяжёлым взглядом. Глухо бросил:
— Если ни у кого нет вопросов, то вот мой приказ: выступаем завтра. Обозов не брать. В авангарде идёт армия Чжан Сяньчжуна, остальные прикрывают фланги. Ли Цзычэн, за тобой тылы и разведка. Командуйте войску поход…
Он снова уставился на огонь, но от его взгляда не ускользнуло превосходство, с каким Чжан Сяньчжун – Жёлтый Тигр, Восьмой Великий Князь посмотрел в сторону Цзычэна. Но того словно бы это и не интересовало, он что-то обсуждал со своим племянником Ли Го, оба были настолько увлечены беседой, что даже не сразу покинули шатёр. И только когда последний вождь задёрнул за собой полог командирской палатки, Ли Цзычэн вдруг резко прервал беседу и, поднявшись, подошёл в Чуанскому князю.
— Гао, я не понимаю, почему ты удостоил чести идти впереди армии именно Сяньчжуна? Разве Жёлтый Тигр более меня достоин чести первым вступить в Среднюю столицу?
Инсян грустно усмехнулся, поправил накидку на плечах.
— Вы, дети Хвостатой Звезды , неугомонны, словно малыши в своих играх на речном песке… Вы ставите личные амбиции превыше общей цели. Вы видите частное там, где мне видится бо;льшее. Иди, брат, и не держи на меня зла. Постарайся просто выполнить приказ…
Ли Цзычэн некоторое время смотрел на Чуанского князя с плохо скрываемым гневом, потом неожиданно, словно вспомнив что-то, разом успокоился, покорно кивнул и, поманив Ли Го, вышел из палатки. Гао Инсян вздохнул: он никому не мог сказать, что с недавних пор его не покидает предчувствие скорой смерти. Никому, даже этому любимцу удачи и гениальному полководцу Цзычэну. Ибо то, что ждёт его в Грядущем – его личное дело, и не стоит тащить за собой в небесные чертоги лучших из лучших… А сестра, по-любому, должна остаться в надёжных руках.

Лагерь Чжан Сяньчжуна.
Чжан Сяньчжун был доволен, как никогда в жизни, а с ним ликовали и его воины. Наконец-то им доверено первым ворваться в большой и богатый город, перед ними распахнут свои двери сокровищницы храмов, самые красивые пленные наложницы будут ублажать усталых солдат в их шатрах. Они отправят семьям богатые подарки! За одно это стоило сражаться.
Сам Сяньчжун и его ближайшие сподвижники – Старый Мусульманин и Цао Цао, в палатке Жёлтого Тигра обсуждали, как им поступать дальше.
— Не только я – многие считают, что нам не нужен единый Вождь, - запальчиво вещал Цао Цао, отхлебнув крепкого южного вина прямо из кувшина. – Тигр, нам бы только взять Фэнъян, а там можно и уйти в своё собственное плавание! Поверь мне, это настолько богатый город, что хватит всем… Даже этому выскочке Ли Цзычэну.
При звуках имени ненавистного соперника Чжан Сяньчжун болезненно поморщился, но промолчал. Старый Мусульманин задумчиво жевал сушёную рыбу и демонстративно смотрел в потолок. На его морщинистом, словно печёное яблоко, личике, бродила мерзостная улыбочка, так раздражавшая Сяньчжуна. Но тут уж Восьмой Великий Князь ничего не мог поделать – за спиной этого с виду невзрачного старикашки стояло восемьдесят тысяч прекрасных бойцов, проверенных в схватках. Все вместе эти трое имели под своей рукой двести тысяч воинов – больше, чем Восточная армия императора! И придёт время – в этом Жёлтый Тигр не сомневался - когда перед ними падут ворота Запретного Города. А пока довольствуемся Фэнъяном, изголодавшимся бойцам давно уже пора бросить жирную кость!
Чжан Сяньчжун тоже отдал должное вину, благо, добра этого в последнем городе они захватили с избытком. Повернулся к Цао Цао:
— Ты дашь мне сегодня вечером три тысячи своих бойцов или парней из обоза, пленников?
Цао Цао захихикал:
— Опять озеро копать будешь?
— Буду, - жёстко бросил Жёлтый Тигр и бросил пустой кувшин в сторону. Старый Мусульманин посмотрел на него с укоризной:
— Зачем золото под водой хоронишь, Вождь? Тепло жёлтого металла греет сердца воинов, ведёт за собой, золото берёт города не хуже штурмовых отрядов… А ты отнимаешь его у солдат и закапываешь в землю…
— А мне надо, чтобы воины шли за мной, а не за золотом, Мусульманин… Жадность губит самые славные порывы души… Мои воины знают, что достать клад могут они только все вместе, осушив мои рукотворные озёра, одному это не под силу. Вот и стимул им держаться друг друга, вожди. Или я не прав?
— Что-то в этом, конечно, есть, - склонил голову Цао Цао, - но это же какой труд: возвести плотину, углубить озеро, закопать клад, потом снова пустить воду… Не проще ли схоронить добро в какой-нибудь пещере?
Чжан Сяньчжун расхохотался:
— Я не настолько верю в преданность своих людей, чтобы доверить ключ от пещеры кому-либо одному, ибо что знают двое, то знает свинья… А здесь, вроде как, и все при деле, а в то же время руки-то коротки…
Вожди рассмеялись, подняли кружки.
— Я дам тебе воинов, сколько ты скажешь… Одно дело делаем, - произнёс торжественно Цао Цао. Старый Мусульманин покивал седой головкой:
— Я тоже пришлю солдат, Тигр. Им полезно размяться перед дальним походом.
Чжан Сяньчжун кивнул и смежил глаза, показывая, что отпускает своих полководцев. Те тихо поднялись и, почтительно поклонившись, вышли из палатки. Восьмой Великий Князь, Жёлтый Тигр Чжан Сяньчжун остался наедине со своими смутными мыслями. Он ещё ничего не решил, но, похоже, за него всё уже решили остальные. Что ж, следовать большинству проще, чем тащить ярмо ответственности в одиночку. Только бы взять Фэнъян, а там уже Судьба сама всё по местам расставит.

Лагерь Западной армии.
В первую четверть месяца Крысы  «чуанские войска» подступили к Фэнъяну. Весть об этом достигла ушей Хун Чэнчоу сразу же, как только передовые разъезды конницы этого самозваного Восьмого Великого Князя показались ввиду стен города.
Это не стало для Главнокомандующего западной армией такой уж большой новостью. Он полагался на гарнизон Средней столицы Поднебесной, сам же пока только стягивал силы для решительной битвы. Всё-таки восставшие умудрились сколотить громадную армию! Здесь надо было быть осмотрительным. Схватиться с ними в чистом поле решился бы только безумец, а вот когда их вымотает осада, то можно будет ударить им в спину, и тут уж результат предсказуем, с учётом выучки императорских войск.
Хун Чэнчоу приказал позвать командующих вэйами  для постановки боевой задачи. Предстояло определиться с направлениями и датами главных ударов, а также решить вопрос с резервами, которые почему-то застряли в дальних провинциях, хотя приказ императора должен был бы уже достичь ушей их командующих. Если вдруг этого не произошло, и почему такое вообще могло случиться – об этом Хун Чэнчоу старался даже и не думать.
Он уже разложил на столе карту окрестностей Фэнъяна, когда за пологом тихонько поскреблись. Генерал достал из ножен меч и положил его под карту на столе.
— Входи, - резко бросил он. И не удивился, когда внутрь скользнул серой тенью «мастер Чо». Чэнчоу усмехнулся. – Ты всегда являешься как призрак несчастья, ночной охотник. Что на этот раз?
Шпион склонился в глубоком поклоне, широкие складки одеяния сделали его фигуру совсем бесформенной, более похожей на ворох осенних листьев.
— Мой господин, они выдвинулись на Фэнъян, у города нет шансов.
Хун Чэнчоу хлопнул ладонью по карте, сморщился, словно проглотил как минимум четверть лимона… Его взгляд на «мастера Чо», брошенный из-под сошедшихся на переносице чёрных бровей, казалось, мог испепелить гору!
— И я узнаю об этом только сейчас?! Ты посмел явиться ко мне с такой новостью? Стража!
Шпион медленно разогнулся, откинул капюшон плаща, на генерала глянули глаза, принадлежащие, казалось, самой Смерти…
— Мой господин, я не пришёл вестником болезни, я принёс лекарство…
— И как зовётся твоё лекарство, бродяга? Шёлковый шнурок в качестве послания от Императора?
Шпион опять поклонился. В этот момент полог откинулся и четверо воинов дежурной стражи вломились в шатёр главнокомандующего. Но Хун Чэнчоу остановил их взмахом руки:
— Успеется, воины… Подождите у входа в шатёр, если будет нужно – я позову.
Поклонившись, стражники вышли из палатки, бросая подозрительные взгляды на фигуру ночного гостя. Генерал уставился на своего шпиона, облокотившись на стол, предусмотрительно держа руку поблизости от прикрытого картой меча.
— У твоего «лекарства» есть имя, мастер Чо, или это просто очередная болтовня, оправдывающая твоё ничтожество?
— Мой господин, у каждого предмета в этом мире есть своё имя и свойства, позволяющие им управлять. Имя моего лекарства – Чжан Сяньчжун, а свойство, с помощью которого им можно манипулировать – непомерная гордыня.
— Слушаю тебя, змея моей удачи…
— Сын крестьянина, в детстве наблюдал публичное унижение отца и поклялся когда-нибудь отомстить…
— Странно, что же такое могло произойти, чтобы под меч легли тысячи тысяч невинных? Сколько лет тогда было этому мерзавцу?
— Пятнадцать, мой господин. Он с отцом приехал на ярмарку в один из городков, где отец случайно привязал своего осла к мемориальной арке, воздвигнутой в честь одного из местных богачей. Ну, а осёл, животное неразумное и в высшей степени бесцеремонное, навалил там же кучу навоза. Вот местные жители и вымазали в нём отца Сяньчжуна на глазах его сына. Молва говорит, что Чжан это запомнил…
— Дальше…
— Подрос и стал разбойником. Сегодня под его рукой двести тысяч мечей, это одно из сильнейших соединений у разбойников. Принял титул Восьмого Великого Князя…
— Почему «восьмого»? А не Первого или Шестого?
— До него было уже семь самозваных «великих князей», например, Чуанский князь Гао Инсян (генерал поморщился) и другие его сподвижники. А ещё Сяньчжуна называют Жёлтым Тигром. Про него разное говорят. Например, что после взятия Чунцина и казни местного князя он осмелился из пушки палить в Небо!  Что он хитёр и лукав, что смертельно беспощаден в ненависти, грозен в гневе. Злые языки говорят, что он становится унылым и печальным, если в какой день не убьёт хотя бы одного человека… Стремится истребить в Поднебесной всех богачей, учёных мужей, в городе Учан устроил поголовную резню так, что гнилое человеческое мясо плыло по Янцзы, покрывая всю реку…
Генерал вздрогнул, шпион продолжал.
— Но есть и другое мнение: взяв Хэнчжоу, не истребил ни одного человека, много общается с иезуитами-миссионерами, называя их «учёными людьми», говорил, что в случае его победы даже воздвигнет в их честь христианский храм. Мне говорили, что монахи тайком поставляют ему португальские мушкеты и аркебузы, это делает его войско особо опасным для нас. Близкие к нему люди сообщают, что он заставлял приближенных шэньши читать ему «Троецарствие»  и «Речные заводи» , откуда заимствовал тактику скрытных и внезапных ударов по врагу. Но это всё слова… А главное то, что он в последнее время на ножах с другим любимцем, а с недавних пор и родственником Гао Инсяна – Ли Цзычэном… Они терпеть друг друга не могут и постоянно соперничают в жизни и в войне. Достаточно бросить между ними искорку раздора, чтобы разгорелся пожар нешутейной вражды.
Хун Чэнчоу вскинулся, внимательно посмотрел на своего шпиона.
— И ты знаешь, мастер Чо, как это сделать?
Шпион поклонился, пряча торжествующую улыбку: он не растерял доверия господина после того провала в Чэсянском ущелье.
— Иначе меня бы не было здесь, - твёрдо произнёс он. – Поскольку Фэнъян нам всё равно не удержать, надо использовать отдельную победу врага для того, чтобы нанести ему окончательное поражение. Удар, после которого он уже не оправится!
За занавеской полуобнажённая танцовщица Киу, прихватив с ложа свою одежду и наспех закалывая густые волосы своей золотой змейкой, быстро оделась и бесшумно выскользнула из палатки генерала через порез в задней стенке, аккуратно поправив за собой складки. Придётся генералу коротать остаток ночи в холодной постели…
Киу очень рисковала, только что услышанное было столь важным, что должно было как можно скорее достичь ушей Ли Цзычэна. А с влюблённым доверчивым генералом женщина надеялась всё решить потом. Ведь Природа щедро снабдила её всеми самыми неотразимыми аргументами, не так ли?

Столица Поднебесной. Пурпурный Дворец в Запретном Городе.
Император Юцзянь скорбно смотрел на евнуха, раскладывающего перед ним белые траурные одежды. Его душу разрывали безудержные рыдания, и только присутствие постороннего в опочивальне не позволяло «терять лицо» и дать слезам беспрепятственно литься по обелённым рисовой пудрой щекам.
Эти мерзавцы взяли Фэнъян! Город, Среднюю столицу Минской Империи, кладбище основателей династии и его предков!
Они сожгли, предварительно разграбив, мавзолей! Императорская сокровищница попала в руки бандитов и убийц… Но не это главное!
Это сборище воров и убийц осквернило память его предков! Неслыханное кощунство в Поднебесной! Они подняли руку на святое: на символы императорской власти в стране. А значит, они не остановятся не перед чем…
Облачаясь в траурные одежды, глотая слёзы скорби, Император бросил:
— Пригласите ко мне Ван Юи, я продиктую свою волю…
Он не оглядывался, потому что знал, что где-то там, за складками портьер по стенам кабинета, чуткие уши придворных уже уловили его тихий приказ, у уже понеслись по коридорам дворца легконогие гонцы, разыскивая его личного секретаря.
Ван Юи появился в кабинете Императора буквально через несколько минут, согнулся в придворном поклоне ровно настолько, насколько это положено при его ранге и подобострастно уставился на Владыку Поднебесной.
— Диктую волю Неба, - не оборачиваясь, бросил Юцзянь, глядя влажными глазами в окно, на гору Прекрасного вида…

Лагерь Западной армии.
Хун Чэнчоу проверил ещё раз крепления вьюков на спине заводной лошади, хлопнул её по крепкому крупу. Обернулся на Цзу Дашоу – старый друг и сподвижник был неподвижен, но в его позе генерал увидел только понимание и сочувствие, никакого обвинения в произошедшем. В конце концов, они сделали всё, что могли…
Как бы не считали там, в Столице, но замысел «мастера Чо» удался в полной мере. Хотя войско Чуанского князя и захватило Фэнъян, победой это можно было назвать с большой натяжкой.
Для начала, как и предсказывал «мастер Чо», Ли Цзычэн и Чжан Сяньчжун окончательно рассобачились, и Жёлтый Тигр со своей армией ушёл от Гао Инсяна. А виной всему стал с виду мелкий конфликт между двумя этими гордецами: Цзычэн потребовал, чтобы Восьмой Великий Князь отдал ему захваченного при Мавзолее Мин маленького евнуха, который отменно бил в барабан. Чжан Сяньчжун, естественно, отказал, причём – в самой резкой и нелицеприятной форме. Ли Цзычэн пришёл в ярость и заявил Чуанскому князю, что отказывается оставаться в одном лагере с «этим выродком». Уже были готовы обнажиться мечи, и недавние соратники приготовились выдрать глотки друг другу… Но мудрость Инсяна победила: он предложил своим генералам разойтись по палаткам и хорошенько подумать, как они собираются дальше воевать плечо к плечу… они разошлись. И подумали.
Наутро армия Жёлтого Тигра, прихватив свою долю награбленных в Фэнъяне сокровищ, покинула расположение повстанческого войска и направилась на Юг, в долину Янцзы.
Казалось бы, успех, внесён раскол в ряды бунтарей, а тут ещё и указ Императора об амнистии и продовольственной помощи тем, кто откажется воевать на стороне восставших. Не очень своевременный, его бы на год-другой пораньше… Глядишь, и Фэнъян был бы цел… Но в том, что многие покинут «Чуанское войско», Хун Чэнчоу не сомневался. И, тем не менее, теперь вот он бежал на Север, к непостижимым и вечно враждебным чжурчжэням, чтобы спасти свою жизнь.
В том же указе Юцзяня генералам недвусмысленно приказывалось захватить и препроводить в Столицу для скорого и справедливого суда виновных в сдаче Фэнъяна и разграблении Мавзолея династии Мин. А в том, что вчерашние сослуживцы повесят всех собак именно на него в самых лучших традициях минской армии, Хун Чэнчоу не сомневался. Слишком уж хорошо он знал своё окружение.
Цзу Дашоу протянул ему медальон с непонятными чжурчжэнскими письменами:
— Это пайцза , мне передал её верный человек из окружения принца Доргоня . На границе, я думаю, у тебя не будет проблем, там всё-таки ситуацией заправляет мой племянник, а вот за Великой Стеной эта вещица имеет весьма большой вес. Молодой принц ищет сподвижников по эту сторону Стены и щедро их одаривает властью и золотом. В отличие от нашего Императора, который рубит головы преданным слугам своим. И передай там привет моей семье, скажи: я скоро буду.
— А зачем сам остаёшься? Думаешь, наши дружки-генералы, зная о дружбе между нами, пожалеют тебя, не назначат виноватым за провал под Фэнъяном?
— Не беспокойся обо мне, друг, я уже всё подготовил. Даже твой отъезд обставлен как инспекция дальних гарнизонов. С тобой поедут два десятка верных воинов, пока вас хватятся, пройдёт много времени. Главное – избегайте больших трактов, следуйте горными тропами. И передай мой привет У Саньгую, скажи: скоро буду сам. Зря мой брат, а его отец остался в Столице, скоро там будет очень жарко старой гвардии. Этот злобный мальчишка Юцзянь начнёт в азарте вешать и своих, и чужих.
Хун Чэнчоу нахмурился:
— Не знаю, за что Небо прогневалось на нашу страну, ниспослав такого правителя… Всё, пора… До скорой встречи, друг… И позаботься о моей Киу… Я был не слишком щедр к ней…
Дашоу кивнул. Танцовщица приглянулась и ему. Уж он-то постарается быть с ней поласковей.
Полководцы обнялись, Чэнчоу поправил меч на перевязи, легко вскочил в седло, тронул коня. Следом двинулись два десятка почётного конвоя.
Цзу Дашоу долго смотрел вслед печальной процессии. Впрочем, когда он думал о будущем своей страны, лицо его принимало ещё более печальное выражение. Ему казалось, что он видит её кончину, и она - не за горами.

Гао Инсян слушал доклад Большого Красного Волка и с каждой минутой становился всё мрачнее и мрачнее.
— Значит, за Чжан Сяньчжуном последовали ещё двадцать вождей со своими отрядами, - скорее констатировал, чем вопросил он. Красный Волк кивнул. Он был одним из немногих, кому удалось сохранить в полной целости своё войско.
Поддавшись на посулы императора Юцзяня, многие бойцы просто покинули «Чуанское войско» и отправились по домам. А тут ещё этот Тигр со своими вывертами… Плохо, когда у войска тупой командир, но ещё большая беда, когда схватываются без особой причины двое действительно талантливых полководцев! Тогда уж страдает вся армия… Гао Инсян прекрасно представлял, что за этим последует: остальные, наблюдая это бодание со стороны, сделают выводы, и авторитет Чуанского князя в их глазах рухнет окончательно: ведь он не сумел предотвратить эту «семейную» свару, следовательно, не достоин командовать объединённой армией. Этого недолго ждать, поэтому следует принимать решительные шаги.
Он поднялся, оправил одеяние:
— Позови сюда Ли Цзычэна и передай команду войску: готовиться к походу. Мы выступаем на Столицу! Хватить протирать штаны в лагере, пора показать Императору всю мощь нашего праведного гнева.
С просветлевшим лицом Большой Красный Волк выскочил из палатки. Гао Инсян расправил плечи. Наступал момент истины, решалась судьба восстания, он в этом не сомневался.

Столица Поднебесной. Императорский Дворец.
Сын Неба, Император Юцзянь прошествовал в Палату налогов, где его ожидал с докладом посланник из провинции Ганьсу Дао Цзунси. Император ожидал добрых вестей, ведь недаром в последнее время его приближённые, имеющие уши в передовых частях Западной армии, рассказывали о расколе в среде бунтовщиков и о тысячах крестьян, возвращающихся в свои селения после указа о помиловании и императорской помощи пострадавшим от засухи.
По чести сказать, он не выделил бы этим предателям ни одного даня  риса, пусть и дальше дохнут с голоду, но тут неожиданно позиции советников-евнухов и умников из Дуньлинь сошлись, и те, и другие настаивали о необходимости такого политического шага. В общем, ему пришлось согласиться.
И вот теперь он ждал от Дао Цзунси вестей, ласкающих его императорский слух. И они последовали.
Сановник, постоянно кланяясь и захлёбываясь от восторга, живописал о том, что в казну потекли-таки налоги, что крестьянские хозяйства снова стали оживать, а сами их владельцы по всем тавернам поют хвалу Сыну Неба и спасителю Поднебесной. Военные действия в его провинции пошли на убыль, отдельные отряды терпят поражения от регулярной армии, а этот «демон во плоти» Ли Цзычэн носа не кажет в пределы Ганьсу.
Император кивал, а сам думал о том, что дочка растёт в какой-то горящей стране, и это неправильно… Он постоянно отвлекается от своей семьи, наложниц, каких-то приятных вещей вроде игры в маджонг с приятелями детства, приближенными им ко двору, ради того, чтобы решать военные проблемы… Не о таком царствовании он мечтал когда-то, не такую власть видел в своих детских мечтах.
Чиновник уже завершал доклад, Император слушал его вполуха, когда в Палату вбежал запыхавшийся сановник для церемоний, бухнулся с ходу на колени и замер, ожидая слова Императора.
Юцзянь почувствовал, как у него вдруг болезненно сжалось сердце…
— Говори? – глухо бросил он.
Сановник церемоний поднял трясущуюся голову:
— Владыка десяти тысяч лет, армия Чуанского князя двинулась в поход на Столицу Поднебесной. А Хун Чэнчоу…
— Надеюсь, он повесился? – мрачно усмехнулся Император. Придворный ткнулся лицом в ковёр.
— Он переметнулся к чжурчжэням, мой Император…
Юцзянь ощутил вдруг себя голым на столичной рыночной площади. И понял, что это, скорее всего, начало конца Великой Империи.

Глава четвёртая. Чуанский князь
Год Бин-Цзы, 4333 год по китайскому
летоисчислению, 1636 год
от Рождества Христова

«Как можно иметь дело с человеком, которому нельзя доверять?
Если в повозке нет оси, как можно в ней ездить?».
Конфуций

 
Провинция Шэньси. Лагерь крестьянской армии.
Философ Ло Янг был плох. Первую четверть месяца Кролика  он встретил в постели, во временном лагере, которое войско Чуанского князя разбило на севере провинции Хэнань, неподалёку от городка Либао. Старик возлежал на шкуре медведя, принесённой ему по такому случаю Ли Цзычэном, и, по своей вечной привычке, сетовал на жизнь. Его ученик внимал наставнику с почтительным вниманием, которое, впрочем, время от времени сменяла лёгкая добрая усмешка.
— Ты воспользовался ситуацией, мальчик, когда твой наставник не в силах контролировать тебя, и стал принимать неоправданно жёсткие решения, - бормотал Ло, качая головой. – Зачем ты прилюдно выпорол того воина из вана Богомола, Говорящего с Предками? Что тебе сделал плохого этот юноша?
— Учитель, он попытался подарить мне захваченную силой женщину, жену наместника из соседнего городка.
— И что ты узрил в этом плохого? Парень просто хотел угодить тебе…
— Ты же знаешь, учитель, что я против грабежей в любом виде… Я ещё могу понять, когда мне предлагают доспехи, снятые в убитого в бою князя, или драгоценное ожерелье, захваченное при штурме крепости. Это – военные трофеи, собственность того, кому они достались силой оружия. Но мне, всю свою жизнь борющемуся с угнетением простых крестьян и унижениями моего народа, предлагают стать насильником…
— И как ты поступил? Надеюсь, не обезглавил соратника за излишнюю верность?
Ли Цзычэн улыбнулся, поправил покрывало на груди старика.
— Не бойся, он жив. Я одарил его золотом из нашей сокровищницы, а женщину вернул её мужу. И отпустил обоих. С недавних пор лишние смерти претят мне.
Мудрец одобрительно кивнул и прикрыл глаза.
— Я ухожу, Ли… Пора тебе становиться самостоятельным, ты уже достаточно мудр, что тебе ещё может дать в этой жизни старый философ? Покрытые пылью цитаты великих? Или совет в делах, в которых ты последнее время смыслишь куда больше моего?
Ли попытался что-то возразить, но мастер предостерегающе поднял руку:
— Не перебивай меня… Сделай эту милость хоть на старости лет… Мне много ещё надо тебе сказать.
— Перестань, учитель, тебе ещё жить да жить! Кстати, сколько тебе лет-то, всё никак не удосужусь спросить?
Старик сморщился в притворной досаде:
— Да какая разница, хоть сто, хоть двести… Надо жить тот срок, который тебе отпустило Небо, ни больше, ни меньше… Мудрый Ян Чжу  сказал однажды: «Сто лет жизни – большой срок, но прожить его не удаётся даже одному из тысячи! Но предположим, что такой окажется. Но срок младенчества на материнских руках и дряхлость в старости, забвение в ночном сне и даже в дни бодрствования съедают почти половину оставшегося времени. А страдания и утраты, мучения и горести, печаль и страх одиночества отнимут ещё львиную долю отпущенного человеку срока». И теперь подумай сам: за оставшиеся десяток с небольшим лет найдётся ли хотя бы одно мгновение, когда человек был бы беззаветно весел и беззаботен? Так зачем тогда живёт человек? Для наслаждений, для яств и красоты, для музыки и любви? Но нельзя вечно пиршествовать и любоваться красотой – наступает пресыщение… Любви и музыки тоже невозможно жаждать постоянно. А тут ещё запрещают и соблазняют, зовут вперёд, к наградам и славе, и толкают назад силой закона. Живём в спешке, пытаясь поймать пустой миг вожделенной славы, зато получаем её в избытке после смерти. Если мы неспособны даже на миг бесконечности, то чем же мы отличаемся от пленника, носящего тяжкие оковы? В жизни все вещи друг от друга отличаются, а в смерти все одинаковы. При жизни люди различаются на умных и глупых, знатных и низких, в смерти же все одинаковы. Поэтому надо успеть делать дела свои и наслаждаться их плодами при жизни, мой друг. И не мечтать о жизни вечной.
Ли с сомнением покачал головой.
— Столько ты наговорил, мастер Ло… Но не торопись к духам предков, у нас есть ещё здесь неоконченные дела.
— Кто бы сомневался, - недовольный тем, что его «классическая» тирада не возымела должного успеха, пробурчал Ло Янг. Он подтянул повыше меховое покрывало и недовольно вопросил.  - Что там ещё у тебя?
Ли рассмеялся: старый философ в очередной раз раздумал помирать и на глазах возвращался к привычному для себя менторскому тону. И это радовало молодого вождя: он относился к мудрому старику так, как относился бы к своему отцу, которого уже почти не помнил.
— Наш Чуанский князь собирается направить свои стопы в сторону Столицы, - взвешивая каждое слово, бросил Цзычэн. Старик кивнул. – Но почему-то у меня плохое предчувствие…
— У всех нас плохое предчувствие в последнее время, - сказал Ло Янг. – Когда предают близкие соратники, чего ждать от остальных?
— Ты о Сяньчжуне?
— А что, кто-то ещё переметнулся на сторону?
— Пока только он и его приспешники.
— Но дорога уже показана…
— Новым указом Император милует тех, кто уйдёт от нас и вернётся к мирной жизни. Им предлагают продаться за пригоршню риса.
— Не велика цена, однако, - тихо рассмеялся философ. – Но они купятся.
— Почему ты так считаешь?
— А когда-то было иначе? Все эти годы по весне глупцы грезили пахотой и севом. Самое время опять пригласить их по домам… тем более, что среди вождей-то нет согласия. Разбегаются вожди, как тараканы при свете лампы… разбегаются и их войска.
Ли нахмурился, старик пренебрежительно махнул на него старческой – всей в прожилках синих вен – ладонью.
— Оставь свои гримасы для врагов, меня ими не испугаешь… Лучше постарайся отговорить Гао Инсяна от похода на Столицу, у вас сейчас слишком шаткие позиции. Даже если вас не предадут в открытой битве, то всегда найдётся мерзавец, который всадит под лопатку чи -другой калёной стали. Сегодня нельзя верить никому.
— Ещё бы князь меня послушался… Говорил я ему про всё и не раз…
— Тогда действуй через свою Гаоши… Надеюсь, её слова в уши брата поскорее дойдут…
— А вот это мысль, - просветлел лицом Цзычэн. – Бегу немедля, промедление подобно смерти…
— Беги-беги, - кивнул старик. – Только принеси мне кувшин того вина, из Сычуани…
Ли захохотал:
— Смотрю, планы твои изменились? Это я насчёт общения с Небом…
— Подождёт меня Небо, - хмыкнул старик, - когда такие дела заворачиваются. Уж что-что, а подобную глупость я всегда сделать успею.

Лагерь Западной армии.
Цзу Дашоу проснулся от чувства, что в его шатре кто-то есть. Он скосил глаза на спящую красотку… Киу безмятежно спала, дыхание было ровным, волосы разметались по шёлку подушек.
Генерал гибко сел на постели, притянул к себе ножны с мечом. Привычка сказалась, тренированное годами походов и схваток тело не выдало своего хозяина ни одним неосторожным движением, глаза по-прежнему оставались прикрытыми, всё равно в сумраке ночной палатки ничего было не разобрать. Но этого старому воину и не требовалось: он кожей чувствовал движение воздуха в замкнутом пространстве, произведённое телом постороннего человека. Едва уловимое движение, но опытный вояка его всё-таки учуял…
— Я пришёл не убивать, - в гулкой ночной тишине шёпот «мастера Чо» прозвучал раскатами грома.
Цзу Дашоу замер. Теперь привыкшие к темноте глаза полководца сумели различить на фоне стены шатра, подсвеченной снаружи огнями костров стражи, смутный силуэт «шпиона жизни».
— Они собираются двинуться на Столицу, - без паузы на приветствие сановитого хозяина палатки продолжил ночной гость. – И уже через пару седмиц будут в нескольких сотнях ли  отсюда.
Цзу Дашоу, одним скользящим движением сел на ложе, набросил халат, встряхнулся, прогоняя остатки сна. Глянул исподлобья на ночного гостя.
— Как они решились? После ухода Чжун Сяньчжуна у них мало сил…
Шпион пожал плечами:
— А им и не остаётся ничего другого… Уход Жёлтого Тигра расшевелил разумы многих… Не стоит забывать, что «Чуанская армия» является по сути всего лишь скопищем отдельных банд, по недоразумению или каким-то другим, неведомым нам, капризам Неба собравшихся в одно время в одном месте. Каждый из их вожаков исполнен собственных амбиций, поставил себе личные цели в этой войне, которые, зачастую, сильно разнятся с интересами других и уж тем более – с целями Чуанского князя. Говорят, что его зять, Ли Цзычэн, хитрая бестия, старается отговорить его от похода, но это ему вряд ли удастся.
— Почему же? Как я наслышан, Гао Инсян весьма лояльно относится к мыслям и идеям Цзычэна. И во всём поддерживает последнего.
— Но не в этом случае. Его войско сегодня только чудом не разбежалось. Последние указы Императора слишком многим дали почву для размышлений. Всё-таки крестьян в этих войсках гораздо больше, чем записных разбойников, они постоянно посматривают в сторону дома, по привычке ждут пору сева или сбора урожая. И мечтают о том дне, когда вернутся к своим семьям. А тут предложение амнистии, щедрые дары тем, кто откажется продолжать войну… Их интересы приземлённы, далеки от большой политики. И они только и ждут повода, чтобы разбежаться по домам. И вы, мой господин, можете одним ударом обезглавить главную змею этого восстания… Именно сейчас, когда вокруг Гао Инсяна так много тех, кто желает его падения, а то и смерти.
Цзу Дашоу даже приподнялся на ложе…
— Ты что-то знаешь? Говори!
Темнота не скрыла усмешки шпиона.
— У старого Го везде уши, мой господин… Будет только одна такая возможность. Из того, что знаю лично я. Второй может и не представиться.
Оба не заметили, как на ложе чуть напряглась танцовщица Киу, прислушиваясь в их разговору…

Окрестности Чжоучжи, провинция Шэньси. Армия Гао Инсяна.
Гао Инсян отправился в этот городок, взяв под руку половину войска, остальные остались под командованием Ли Цзычэна и Ли Го, им предстояло взять Шаньян на границе с провинцией Хэнань, там, по сведениям лазутчиков, скопились большие запасы продовольствия, собранные для императорской армии.
Чжоучжи, неприметный городок, центр местного округа, привлекал Гао Инсяна возможностью захватить обоз с ценностями, собранными местным сановником в качестве налога в имперскую казну. Год воины наместника обирали местных купцов и ремесленников, собирая подати, и вот теперь, в самом начале месяца Дракона , вереница подвод под усиленным конвоем должна была выдвинуться в сторону Столицы. Но что значит даже усиленный конвой для закалённых в сражениях чуанских воинов! Так, на один зубок…
Ли Цзычэн отговаривал его от этого предприятия, даже Гаоши приложила руку, но уж больно заманчивым было в раз оказаться снова на коне и при богатстве! А то его военачальники уже посматривают на сторону вместе со своими войсками. Самое время бросить им жирную кость, а такой жирный куш мог бы изрядно поправить не только политическую ситуацию в армии, но и пресечь все те разговоры, что ведутся тайком по ночам в палатках воинов… Неприятные, прямо скажем, разговоры… Грязные…
Отсюда, с вершины холма, городок был как на ладони. Хилые городские укрепления не выдержат даже первого удара, не будет необходимости прибегать к помощи инженеров и строить осадные укрепления. Скорее всего. Сведётся всё к переговорам и добровольной сдаче Чжоучжи, так всегда бывало. Ну, по крайней мере, в подавляющем большинстве случаев… Кому охота отстраивать заново сожжённый во время приступа деревянный городок! Проще откупиться, передав нападающим то, зачем они пришли. Как говорится, и волки сыты, и овцы целы.
Разящий Молот, командир третьего вана конницы, осадил коня возле Чуанского князя и его свиты, приветственно поднял руку:
— Господин, можно начинать атаку, город окружён.
Гао Инсян задумчиво смотрел на еле различимые в утренней дымке чахлые строения окраин за хлипким частоколом, заброшенные земляные укрепления в предполье, давно не чищенные от дикого кустарника дальние подходы к городку. И сомнения всё больше овладевали его разумом. Не оказался бы в конечном итоге прав его зять, предупреждавший о возможной ловушке…
— Как-то слишком уж они беспечны для тех, кто сторожит богатый груз…
В голосе командующего Разящий Молот уловил лёгкие нотки непонятной горечи. Но ему, уже порядком уставшему считать медные гроши, не хотелось думать о том, что, возможно, они «давят пустышку», и все эти разговоры о несметных богатствах на поверку могут оказаться пустой болтовнёй…
— А разве такого не бывало раньше? – он своей усмешкой постарался внушить уверенность князю в его собственной правоте. – Всяко бывал, вспомни…
Князь помнил. Были города, которые брали большой кровью, но там сокровищ не оказывалось и на золотой. И тот же мавзолей Минской династии Чжан Сяньчжун – чтоб рис ему встал поперёк горла ему, изменнику! – захватил почти без потерь. Но выработанная годами войны осторожность всё-таки брала своё.
— Значит, так… Пошли в город переговорщиков, предложи сдаться миром. Тогда мы только заберём то, зачем пришли, и не станем жечь эти деревяшки. В противном случае своё-то мы так и так заберём, но при этом перебьём всех мужчин, способных носить оружие, и продадим в рабство всех их женщин и детей, а также стариков. Я думаю, они согласятся. Ступай…
Молот кивнул и, ударив коня пятками в бока, поскакал вниз, к своему войску. Гао Инсян задумчиво смотрев ему вслед. Солнце только-только поднималось из-за далёких гор, занимался ясный весенний денёк. «Самое время, чтобы умереть», - отчего-то вдруг торкнулась в мозг идиотская мысль, но Чуанский князь тут же отогнал её. Огляделся.
По правую руку горячил коня пятками его любимец, Цин Семь Драконов, молодой – не более двадцати лет от роду – вождь отряда из провинции Ганьсу. В прошлом наёмник, «конный бандит», главарь одной из самых успешных банд округа, он пришёл к Чуанскому князю в поисках справедливости, когда его отец удавился в пустом амбаре не в силах платить оброк. Семью угнали в кабалу в ближайшему помещику, а любимую девушку Цина попользовали княжеские солдаты да так и бросили умирать в подожжённой ими кузне её отца. Семь Драконов не знал пощады к императорским чиновникам и полководцам, убивая их, где бы они ему не попадались. Он слыл самым жестоким в окружении Гао Инсяна, но и самым преданным, ибо помнил, кто подал ему руку в тяжёлую минуту сомнений, когда он, вырезав всю семью князя и его подручных, стоял с окровавленными клинками в руках на пепелище замка и рыдал, не зная, что делать теперь, когда мстить больше некому. Чуанский князь взял его тогда за плечи и привёл в свою палатку. Долго с ним беседовал, и из неё Цин вышел с чётким пониманием того, что его главный враг всё-таки уцелел в той бойне. И враг этот – Император Поднебесной.
Семь Драконов неожиданно приложил ладонь козырьком к обрезу шлема, всматриваясь во что-то вдали, у самого горизонта. Обернулся к Инсяну.
— Князь, конная атака!
— Не может быть…
Гао Инсян приподнялся в седле, вгляделся в том, направлении, куда указал Цин. И в следующее мгновение у него по спине покатился холодный пот: из-за дальнего перелеска, разворачиваясь в атакующие порядки, стремительно неслась императорская конница! Но как? Откуда?!
Времени на размышления не было.
— Цин, бери своих воинов и останови атаку, даже если придётся задействовать всех бойцов с огнестрельным оружием! Остальным разворачивать войска к бою!
— Но их же не менее ста тысяч, а у нас от силы семьдесят! – жалко проблеял кто-то из окружения. Гао Инсян горько усмехнулся:
— Волк останется волком даже в окружении шакалов… Нам остаётся только победить. Или умереть. Но тут уж – как повезёт…

Атака армии Цзу Дашоу была подобна удару океанской волны в глиняный откос: армия Чуанского князя, ещё не успевшая полностью развернуться в организованные боевые порядки, была сначала смята, а потом начала отступать под натиском превосходящих сил врага. Бойцы бились насмерть, понимая, что пощады в случае плена не будет. Конница Разящего Молота, едва соприкоснувшись с первыми рядами нападавших, оказалась деморализована их превосходством и рассеяна и тут же пустилась в бега…
Лучше всех сработали пикинёры, успевшие занять позиции у подножия командирского холма. Сказалась прекрасная выучка Ли Цзычэна, предававшего подготовке именно этого подраздиления Чуанского войска наибольшее значение. А кто ещё мог бы остановить атаку конницы, составлявшей главную силу императорской армии?
Но силы были слишком неравны! В первые же мгновения боя на пики оборонявшихся оказались нанизанными по два, а то и три нападавших коня или всадника – задние давили на передних, не в силах затормозить сразу перед сплошной стеной копий! И пики тут же становились бесполезными и были брошены наземь, а атакующие всё давили и давили…
Столь же бесполезными были и мушкеты с ручницами: после первого залпа на перезарядку и второй выстрел у оборонявшихся просто не было времени, пришлось бросать оружие на землю и тащить из ножен мечи. А тут уж численное превосходство играло главную роль. И выучка имперских солдат – тоже.
Буквально через четверть часа после начала атаки на поле перед Чжоучжи развернулась форменная резня, усугублявшаяся тем, что войско Чуанского князя оказалось зажатым между нападавшими и городом, гарнизон которого, хоть и невеликий, но, между тем, усиленное заранее прибывшим подкреплением, оказалось тем запором, что перекрыл крестьянской армии пути отхода на запад и север, в сторону гор… Ловушка, прекрасно подготовленная стратегами Цзу Дашоу, захлопнулась! Чуанская армия оказалась в окружении.

Гао Инсян рубился наравне со всеми. Он понимал теперь, что это – засада, и он в неё глупо попался, хотя Ли Цзычэн и всячески отговаривал его от этого похода. Но времени раскаиваться не было, враги навалились толпой, и оставалось только положиться на свои умения и удачу, которая, похоже, от него всё-таки отвернулась.
Чуанский князь почувствовал, как что-то больно полоснуло по правому плечу, он отбился наудачу, раздался вскрик боли, и всадник справа, облачённый в цвета Императора, повалился с коня с раздробленной ключицей… Дьявол, опять попали… Доспех уже был растерзан множеством ударов и защиты почти не давал, меч был зазубрен по всей длине, уже третий – первые два давно просто сломались при отражении ударов. Инсян шало оглянулся: всюду кипел бой, где его воины один в один, а то и один против двух-трёх противников старались не подпустить врагов к своему князю… Но ситуация была безвыходной. Вокруг кипело громадное сражение, и исход его был предрешён… Слишком большим перевесом обладали нападавшие… Пришло время думать о грамотном отступлении, да что там – отступлении – бегстве!
Гао Инсян, отбив удар очередного нападавшего и проткнув ему длинным выпадом брюшину, на секунду отвлёкся от боя, ища глазами хоть кого-нибудь из своих ближайших помощников… Увидел Цина Семь Драконов, валившего нападавших на него всадников с каким-то шалым азартом… Гао успел даже отметить, что юный убийца даже, вроде как, и не очень-то ранен… И махнул ему рукой, не надеясь на помощь…
Но Цин заметил, косым ударом почти напополам перерубил сотника, отчаянно рванувшегося к нему с занесённым для удара дао, и приблизился к князю…
— Мне не вырваться… Не перебивай! Они знают, кто я, и устроят охоту… Бросят все силы… Возьми бойцов и прорвись, спеши к Ли Цзычэну… Расскажи ему, что здесь произошло… Прикажи от моего имени сберечь войско… Сегодня мы проиграли, но всё изменится, путь не спорит – просто поверит! Гони!
Он хлестанул плёткой коня Цина по крупу, и Семь Драконов, коротко кивнув, бросился в сторону, на ходу делая какие-то знаки своим бойцам. Гао Инсян успел ещё отметить, как следом за ним устремились сразу несколько десятков всадников из числа его вана, и облегчённо вздохнул. А в следующее мгновение стрела из тяжелого арбалета поразила его в грудь, пробив доспех и выбив из седла… Его война закончилась.

Ли Цзычэн купал коня в чистом лесном ручье. Позади был долгий переход, пара стычек с разрозненными отрядами неприятеля, окончившихся, к счастью, бегством последнего. Вообще-то, на пути его войска встретилось на удивление мало императорских войск и даже патрулей. Создавалось ощущение, что все отряды были стянуты куда-то на север, и от этого весь поход превратился в сплошную охоту за призраками. Но войско не теряло бдительность, хотя на душе у Цзычэна было неспокойно.
Получив сообщение своего лазутчика во вражеском стане о том, что Западная армия готовится в поход, он предусмотрительно ещё в начале этой кампании отправил Гаоши в своё Логово, от греха подальше. Наученный опытом долгой войны, да и всей своей, хоть и недолгой, жизни, он понимал, если не звериным чутьём ощущал, что уход Чжан Сяньчжуна с войском был только началом вереницы предательств. Чуанское войско было слишком разнородным образованием, не спаянным одной общей целью. Крестьянам хотелось земли и мирной жизни со всем своим семейством в маленьком домике посреди тихой природы. Бывшие разбойники мечтали о сиюминутной добыче, да и побогаче. А о чём мыслили сами вожди восстания? Одно Небо знает. Да Будда, быть может, если кто уж в него верит.
Они воевали уже несколько лет, были и победы, и поражения, но всегда они, по сути, топтались на относительно небольшом клочке земли, песчинки на просторах Поднебесной.
Под начало вождей вставали армии, сопоставимые в армиями других стран, той же Кореи или империи чжурчжэней.  А в итоге по осени большинство «воинов», по сути остававшихся простыми крестьянами, разбредалось по своим наделам в надежде собрать хотя бы крохи оставшегося урожая.
Так продолжалось год за годом, но что-то подсказывало, что наступает момент перелома, последнего выбора, за которым или победа, или пустота. Войско истощено походами и лишениями, а эта бесконечная война без конечной цели уже всем порядком надоела. Дом, семья, виды на урожай – вот темы большинства разговоров воинов у вечерних костров. А он сам, разве он задумывался, что именно может предложить этим людям, чтобы возбудить в них азарт завоевателей и бросить в поход на Столицу, свергнуть ненавистную власть Императора? Увы, и здесь вопросов больше, чем ответов…
Затрещали кусты на дальнем конце поляны, и на открытое пространство вылетел всадник на взмыленной лошади. Это был бывший кузнец, а теперь командир его личной сотни Лю Цзунминь, в последнее время занимавшийся патрулированием дальних окрестностей лагеря его армии. За ним нахлёстывал камчой своего скакуна никто иной, как Цин Семь Драконов, один из командиров Гао Инсяна.
Цзычэн отбросил пук травы, которым скоблил лошадиную холку, в сторону и потянулся к перевязи с мечом. Сердце болезненно сжалось. В какой-то момент Ли показалось, что он слышит слова, которые произнесёт вот-вот Цин, «посланник Смерти», в этом почему-то Цзычэн не сомневался.
И опережая события, Ли спросил хрипло:
— Где?
Цин Семь Драконов рывком выбросил своё тело из седла и рухнул перед ним на колени, коснувшись лбом влажной от утренней росы травы:
— Под Чжоучжи, нам устроила западню армия Цзу Дашоу… Их было в разы больше…
Костяшки сцепленных в кулаки пальцев Цзычэна побелели до мраморного оттенка.
— Меня же предупреждали, она меня предупреждала… А он не захотел меня слушать и ушёл в этот поход, - непонятно пробормотал он. Цзычэн поднял глаза на воина: как мрамор, был холоден и его взгляд. Вопрос был краток и безжалостен:
— Расскажи мне, как же ты выжил, воин? Поделись, как завоевал благосклонность Небе в той схватке?
Покосившись на вождя, Лю Цзунминь потянул из ножен меч…Семь Драконов только пренебрежительно скривился, заметив его движение.
— Меня отправил к тебе сам Гао Инсян, когда понял, что битва проиграна, и его минуты сочтены. Он хотел предупредить тебя, вождь, о том предательстве, которое творится в твоём войске. Иначе нельзя объяснить то, что произошло в Чжоучжи. Нас ждали и подготовили славную встречу. Но и им она вышла дороговато: я думаю, четверть их воинов осталась в тех полях навечно.
Цзычэн подошёл к Цину, приобнял его за плечи, поднял с колен…
— Пойдём в лагерь, расскажешь вождям о гибели Чуанского князя…
— Он не погиб!
— Что?!
— Его пленили, это так, но не убили.
—Так чего же мы стоим? Лю, немедленно поднимай войско, отправляемся на перехват армии Дашоу, постараемся отбить Гао…
Семь Драконов поднял руку, привлекая внимание.
— Это не поможет, только армию положишь, а князя не спасешь. Его отправили в Столицу под сильнейшим конвоем в строжайшей тайне. Пока мы выясним, по какой дороге они будут следовать, пока соберём достаточно сил, чтобы атаковать отряд, пройдёт слишком много времени. К тому же, они наверняка предусмотрели и этот случай. Лучше подумай, как дальше жить…
Ли Цзычэн замер на мгновение, прикрыв глаза, набрал полную грудь воздуха, но в последний момент медленно и натужно выдохнул. Звериный рёв боли, готовый вот-вот вырваться из его глотки, умер, не родившись…
Как там говорил когда-то Мастер? Мужчины не оплакивают павших, мужчины за них мстят… Что ж, мы будем мстить, и от мести той содрогнутся окрестные горы!

Столица Поднебесной. Императорский Дворец. Тюрьма.
Император, брезгливо прикрывая нос шёлковым платком, презрительно посмотрел на гору окровавленного мяса, бывшую когда-то человеком и его подданным. А заодно – и самым его заклятым врагом. Гао Инсяна привезли в дворцовую тюрьму столицы четверть Луны назад, за это время над главарём бунтовщиков со всем тщанием и прилежанием поработала дружная команда специалистов по пыткам и палачей.
Они старались выведать у «старого вождя», где именно расквартированы основные силы повстанцев, где хранятся запасы награбленного золота, но чуточку перестарались: их драгоценный трофей быстро выпал из реальности от боли и только мычал что-то невразумительное в ответ.
Напрасно лучшие специалисты Императора прилагали свои умения: Чуанский князь молчал или рычал от боли, но не ответил ни на один их вопрос. И теперь Юцзяню предстояло решать, что с ним делать дальше.
С одной стороны, можно было проявить милосердие и отпустить его на все четыре стороны, это повысило бы популярность императорской власти в народе, хотя, какое дело народу до поверженного кумира?
С другой, столичная знать не поняла бы такого милосердного шага, слишком многие натерпелись страха, слыша одно только имя этого самозваного «князя». К тому же, придворные соскучились по зрелищам, почему бы и не побаловать их какой-нибудь публичной казнью? Всё как-то складывается, подумалось Юцзяню, говорят, что двумя руками трудно схватить двух угрей, но может быть, сейчас как раз тот случай?
Ещё раз покосившись на нечто, распростёртое перед ним, Император бросил через плечо писцу:
— Юцзянь говорит: мятежника прилюдно казнить на площади перед Запретным Городом.
Подобрав полы жёлтой одежды, Император отправился в покои любимой жены: пора было с дочкой поиграть, дитя совсем не видит отца за всеми этими придворными делами… Да и трёх сыновей от побочных браков стоит побаловать своим вниманием: кто-то из них наверняка станет его приемником на «драконьем троне». И он по-доброму улыбнулся этим своим мыслям.

Лагерь крестьянской армии. Провинция Шэньси.
— Его казнили, - Ли Цзычэн удивился, насколько просто прозвучали эти слова. Он готовился произнести их всё утро, подбирал интонацию, время, место. И не мог предсказать, как к этой новости отнесётся Гаоши, как переживёт гибель своего брата…
— Я знаю, - просто ответила жена, и Цзычэн с удивлением не заметил в её глазах ни слезинки.
— Как? Откуда? – он задавал эти вопросы потому, что надо было хоть что-то сказать. Они стояли над бездной водопада, в паре-тройке ли от Логова Вепря. Вода рушилась вниз громыхающим хрустальным столбом, из провала даже сюда, на вершину гранитной скалы, долетало облако искрящихся брызг.
Облачённая в белые одежды Гаоши печально посмотрела на него.
— А разве можно было предполагать какой-нибудь другой исход?
Ли Цзычэн вздохнул, зябко поведя плечами.
— Вряд ли. Но я надеялся.
— Мы, - она произнесла это «мы» с нажимом, - надеялись. Все надеялись. Но у Императора нет сердца, нет милости, только грязная ненависть, у которой нет цвета. Но я вижу и его смерть. Уже скоро…
Ли подался к ней, взял за руки:
— Я отомщу, можешь даже не сомневаться. Ты знаешь меня.
— Знаю. Потому и боюсь. Боюсь потому, что сейчас ты слишком слаб. Все вы слабы. В вас нет того единства, былой мощи, одной веры. Мой Гао был вождём потому, что точно знал, чего хочет. Всегда, с раннего детства. Как-то, когда ему было всего десять лет от роду, он сказал, что построит лодку. Мальчишки, что жили по соседству, смеялись над ним, а он отыскал в лесу большую деревянную колоду, днями и ночами долбил её свои маленьким топориком. Каково же было изумление этих не верящих в него мальчуганов, когда в один прекрасный осенний день воды Хуанхэ приняли в свои ладони его творение. И пусть та лодка была проста и неказиста, но она – плыла… И это он сам, без чьей-либо посторонней помощи выдолбил её из старого ствола. Так всю жизнь. Ему не верили, а он – делал. И у него всегда получалось. Но я уверена – мести твоей он не желал бы. Он всегда был против лишнего кровопролития. Нужно уметь договариваться, быть мудрым и хитрым. Я знаю, что ты - такой. Ты сможешь продолжить его дело, этим ты достойно почтишь его память. А война… Это, конечно, дело мужчин, но от неё женщины страдают не меньше, а то и больше. Матери теряют сыновей, жёны – мужей, сёстры… братьев. Так не должно быть.
Ли горько усмехнулся:
— Увы, не все так думают. И по ту, и по эту сторону правды.
— Я знаю, — просто сказала Гаоши. – И от этого сегодня мне особенно печально. Нет-нет, подожди, - она слабо улыбнулась, отводя его желанные руки. – Вон к тебе спешит твой поэт, красавчик Ли Янь… Наверняка у него для тебя новости, и, если верить его сияющей физиономии, приятные.
Ли Цзычэн слегка отстранился от супруги, оглянулся. Ещё издалека поэт-воин замахал ему руками, улыбаясь во весь рот.
— Вождь, вождь, прискакал гонец из войска!
Цзычэн отпустил Гаоши и шагнул ему навстречу, друзья обнялись.
— Так что за новость ты принёс?
— Вожди решили продолжить войну. Они собираются выбрать нового Чуанского князя. И, как доносят слухи, это почётное звание они собираются присвоить тебе, брат!

Вождь Ли Шуанси, командующий конницей правой руки, поднялся со своего места на холме Совета и махнул рукой. Словно по мановению волшебной палочки гул голосов от подножия холма, где собрались более двухсот вождей больших и малых отрядов бывшего «Чуанского войска», стих, и все взгляды устремились на него.
Подле него, на полковых барабанах сидели видные военачальники повстанцев, известные всем командиры, отчаянные рубаки и талантливые полководцы. Все они не раз ходили рука об руку со своими товарищами в дерзкие атаки, совершали вероломные охваты и внезапные нападения на вражеские гарнизоны. Всем им их подчинённые верили, как самим себе. И вот настал час, когда предстояло выяснить, кому они готовы вверить свою судьбу, как когда-то Гао Инсяну. На кону стояла судьба восстания.
— Воины…
Ли Шуанси, больше привыкший повелевать конскими сотнями, нежели такими представительными собраниями, запнулся, закашлялся и, не обращая внимания на редкие смешки, продолжил:
— Друзья… Братья!
Голос его креп, вождь наконец подхватил выпавшую из его рук уздечку и теперь вёл собрание, как боевого коня, на коротком поводу.
— Несколько лет назад мы на этом же холме провозгласили великого Гао Инсяна Чуанским князем, вверив ему свои судьбы. До последнего вздоха он был верен нам, не посрамил высокого титула. За ним – череда великих побед и свершений. Не стану их сейчас перечислять, всё-таки мы собрались не его помянуть, а выбрать его преемника.
Вожди закивали, перешёптываясь между собой. Ли Шуанси выждал паузу, как заправский оратор, и провозгласил:
— Славные из Славных решали всю ночь и, наконец, пришли в единому решению…
Подножие холма всё замерло. Казалось, даже ночная бабочка не в силах сейчас пролететь бесшумно в этой звенящей тишине, мгновенно окутавшей холм. Все ждали. Решалась их судьба.
Ли Шуанси набрал в лёгкие побольше воздуху и громогласно провозгласил:
—Новый Чуанский князь…
Даже облако в вечерней синеве замерло, зябко кутаясь в последние лучи холодного весеннего солнца.
Десятки глаз, исполненных надежды, взирали на вождя.
— …Ли Цзычэн! – выкрикнул Ли Шуанси, и, казалось, сам холм Совета содрогнулся от слитного восторженного вопля сотен глоток.
Крик подхватили расположившиеся поблизости и также изнывающие в ожидании решения Совета полки, им вторили тысячи воинов, вставших лагерем на окрестных полянах и фермах. Это – случилось! На землю Поднебесной ступил новый Чуанский князь!

 — Вот ты и достиг заветной мечты: под твоим командованием сотни тысяч верных тебе воинов, перед тобой – не ведающий пока твоего меча мир Поднебесной. Впереди всё, что ты только пожелаешь. Захочешь – вернёшься на стезю землепашца или торговца, пожелаешь – станешь великим воином, обагрившим меч свой кровью жертв, коим не счесть числа, - в голосе мудрого Ло Янга сквозила неприкрытая печаль. – Ты больше не нуждаешься в мудром учителе, мой мальчик, ты вырос из тех знаний о мире, которые тебе могу преподнести я. Отныне мой удел – лишь кроткие советы старшего младшему, в мудрости ты уже меня догнал.
Ли Цзычэн, восседавший в командирском шатре на подушках, набитых конским волосом и обитых шёлком, сердито нахмурился.
—Что ты болтаешь, мастер? Ты всегда останешься для меня самым близким человеком!
— Ой ли? – лукаво прищурился старый философ, Ли смутился:
— Ну, разве что после моей Гаоши…
— Вот, - мудрец поднял палец. – Видишь, как легко даются необдуманные суждения. Не успел сказать – тут же пришлось извиняться! Ты теперь Чуанский князь и не можешь позволить себе таких оговорок. Ты – государственный муж…
— Кто-кто?!
— Ну, в перспективе, - смеясь поправился Ло Янг и хитро подмигнул. – Но, согласись, тебе это было приятно услышать?
Ли Цзычэн расхохотался.
— Поймал ты меня, старик, ой, поймал! Да кто же устоит перед сладкоречивой лестью?
Мудрец ткнул ему в грудь пальцем:
— Ты.
— Я?
— Именно ты. И перед лестью, и перед хулой, и перед заведомой ложью ты станешь одинаково безразличен, иначе тебя ждёт, как минимум, путь Чжан Сяньчжуна.
— Кстати, а что с ним? По-прежнему воюет в одиночку?
— Напрасно смеёшься, Жёлтый Тигр, по слухам, собрал под своё начало почти двести тысяч мечей, он пользуется большой популярностью не только в своём войске, но и у многих твоих бойцов. Сейчас он со Старым мусульманином и хитрецом Цао Цао осаждают Аньцын, там к ним примкнул Кожаный Глаз и ещё несколько атаманов Юга. Что-то мне говорит, что они не преуспеют в этой затее. Минские войска в паре четвертей перехода от города. Но посмотрим, как всё сложится.
— Этот… Эта…
Ли замялся, не находя подходящих эпитетов для вождя-раскольника.
— В общем, мне всё равно, что и как он делает, у каждого из нас – собственная дорога, и, надеюсь, мы никогда не пересечёмся.
— Не зарекайся, - вкрадчиво произнёс мастер, – пусть даже ваши пути и не пересекутся, но дела ваши всегда будут иметь влияние друг на друга. Ибо начинали вы этот Путь вместе, и только Небу известно, как лягут кости Судьбы. Это маджонг, мой юный вождь, кровавый маджонг.
— Я помню, - коротко бросил Ли Цзычэн. – И я знаю, что он тоже это помнит.

Столица Поднебесной. Запретный Город. Императорский Дворец.
За окнами дворца стояла осень, окрасившая багрецом и золотом дворцовые парки. По обширным залам гуляли пронизывающие сквозняки, служки явно экономили уголь для отапливающих их жаровен.
Император великой страны был в задумчивости.
Он перестал понимать суть происходящего вокруг, и это его беспокоило.
Вроде бы, он пошёл на поводу у знати и казнил этого грязного бунтаря Гао Инсяна, и что же? Можно подумать, что сановные толстосумы стали относиться к нему уважительнее? Как бы не так! Они с большим пиететом относятся к дворцовым евнухам, нежели к нему! Потому, что те, подобно скверне, разъедающей металл или человеческое тело, проникли во все уголки государственной машины и с удовольствием вертят её колёсиками и винтиками! А Император получается чем-то вроде ряженой куклы на своём троне.
Нет, он по-прежнему вправе казнить и миловать, издавать указы и их же отменять, но вожжи государственной колесницы явно перехватил уже кто-то другой. Пойти на поводу у этих болтунов – теперь-то, по истечении стольких лет он в этом не сомневался – из Дунлинь и поставить страну окончательно на грань политического и военного краха? Или слушаться евнухов и вести эту нескончаемую войну с собственным народом?
А тут ещё и чжурчжэни норовят оттяпать кусок от его Империи! Ну, с этими-то всё ясно, они своего никогда не упустят, чем в Поднебесной хуже, тем им лучше. Хорошо ещё, что ни у кого из бунтарей не хватило ума с ними сговориться, ещё тот союз бы оказался! Тогда уж точно, хоть в петлю…
Дочурка подрастает, а что он оставит ей в наследство? Страну, разрываемую крестьянскими бунтами? Язву северных варваров, готовых вцепиться в горло в любую минуту? Пиратов на южных морях, потрошащих порты и корабли с грузами из Португалии и страны Ниппон? Со всем этим придётся разбираться в ближайшие годы, иначе страна эта рухнет в пучину Хаоса, откуда нет возврата.
Юцзянь бросил взгляд на своё отражение в воде бассейна… Как он постарел! Ему всего-то под тридцать, а выглядит как потасканный нищий из припортовых таверн! Мешки под глазами, ранние морщины на лбу, которые не скрывает уже даже слой рисовой пудры и румяна? Как он себя запустил! А всему виной предательство придворных, готовых за пост при дворце или пригоршню монет продать душу болотным демонам! Ни на кого нельзя положиться, все прячут подлый кинжал за отворотом халата, а в глаза льстиво улыбаются.
Что-то настроение вообще пало – дальше некуда, пора с этим что-то делать. А может, пора посетить эту красавицу-наложницу, из новеньких, как её там… Юань? Поразительная женщина. Обволакивает, крадёт душу, как пары мозга одурманивают мозг! Мягкая, тёплая… Добрая…
Супруга уже достала своими предсказаниями его скорого конца, сплетнями о изменах ближайших сподвижников… Как будто он сам этого не видит? Ещё и дома расхлёбывать придворную клоаку… А на половине Юань – разговоры о поэтах и великих воинах, музыка и вино… И ласки, изощрённые и нескончаемые…
Император почувствовал, как его естество напряглось в предвкушении предстоящей встречи… Встряхнувшись, Юцзянь оправил одеяние, пригладил ниспадающие из-под приличествующей костюму шапочки волосы и чинно, глядя поверх голов редких в этот час придворных, направился в комнаты наложниц. В конце концов, государственный муж тоже имеет право отдохнуть от придворной суеты. Он старался на замечать пущенных в его спину завистливых и ненавидящих взглядов. Что поделаешь, тут уж ничего не переменишь… Это дворцовая жизнь.

Лагерь Чжан Сяньчжуна в окрестностях Чичжоу, провинция Сычуань.
Чжан Сяньчжун резко обернулся к вбежавшему в шатёр Цао Цао.
— Брат, нас окружают, пора бежать! – заорал принявший некогда имя легендарного убийцы бандит схватил его за рукав халата. – Идут минские войска, их сотни тысяч, и они вот-вот сомкнут кольцо!
Чжан Сяньчжун смахнул локтем со стола кувшин с вином, оно разлилось прямо на схему осады Аньцына, вскочил:
— Как? Откуда?!
— Не знаю! Мои разведчики ещё сутки назад не находили и следа неприятеля в дне пути! А сейчас они идут под развевающимися знамёнами, движутся с трёх сторон, ещё немного – и нам не вырваться из кольца!
Чжан Сяньчжун не зря слыл толковым военачальником, он раздумывал недолго, полагаясь на выработавшуюся в боях интуицию и опыт, накопленный за годы войны.
— Собрать конные тысячи по направлению к главному удару врага, атака по сигналу трубы… Ракеты приготовить и выпустить по коннице врага, если она бросится во встречную атаку. Лучников посадить в сёдла позади конников, передать им весь запас стрел, пусть бьют во всё, что будет шевелиться на поле! Остальным – подготовить обоз и начинать плановое отступление на восток, вдоль Янцзы в сторону Чичжоу, постараться захватить переправу и удерживать её до тех пор, пока основные силы не переправятся на восточный берег реки. Потом переправу разрушить, а там нет бродов в окрестностях, сумеем оторваться от армии Императора.
Цао Цао восторженно смотрел на своего вождя:
— Скажи, что ты это давно придумал! Такое невозможно спланировать в одночасье!
Чжан Сяньчжун насмешливо пожал плечами.
— Да не всё ли равно? Главное сейчас – спасти армию. Выполняй!
Цао Цао стрелой выскочил из шатра командующего. Чжан Сяньчжун покачал головой. Он никогда не допускал такого провала в своих действиях, а тем более – в их планировании. Против него встал такой же опытный и хитрый стратег, он был уверен в этом. Страха не было, только один человек в Поднебесной смог бы его перехитрить, провести вокруг пальца. Но он был далеко.
Вождь подхватил меч, набросил походный плащ и вышел из шатра. Евнух-ординарец последовал за хозяином, услужливо придерживая над ним бамбуковый зонтик, чтобы капли холодного осеннего дождя на падали на его плечи.
Чжан Сяньчжун остановился, обозревая всё поле сражения… Где-то за пределами его восприятия, скрытые косыми серыми струями дождя, выстраивались для стремительной атаки императорские конные тысячи.
Справа и слева готовились дать им отпор его конники, на крупы чьих коней торопливо взбирались лучники. Сяньчжун на секунду прикрыл глаза, восстанавливая ход мыслей. Он знал, что выиграет это сражение, ну, уж по крайней мере – не проиграет. И в какой-то момент вдруг понял, что именно сейчас ему остро не хватает Ли Цзычэна.
Да-да, того самого выскочки и любимца неба «маленького Ли», как шутливо говорили в войске, памятуя про его немалый рост и ширину плеч. Не хватает его ехидного юмора, умения разрядить ситуацию, найти компромисс даже там, где он, в принципе, невозможен. Он вдруг вспомнил, как один не в меру нахальный разбойник, будучи одёрнут Ли Цзычэном, пустил в того стрелу и ранил. А «мастер Ли», не желая портить отношения с несколькими тысячами бойцов, бывших под рукой того безумного вожака, просто выдернул стрелу из раны в предплечье и переломил её, отдав обломки незадачливому стрелку. А потом мирно с ним пировал, предлагая забыть прошлые обиды. Правда вот история не сохранила продолжения… Что стало потом с тем «стрелком»? Свалился, оступившись, с горной тропы? Или случайно был прирезан в трактирной драке? Одно Небо знает… Ли Цзычэн никому и никогда не прощает измены и предательства.
Чжан Сяньчжун нахмурился… Что пройдено – то пройдено, каждый из них выбрал свою сторону, пошёл своим путём. И теперь нет места жалости меж ними. Если им придётся столкнуться на узкой тропе, то уйдёт оттуда только один.
Рёв армейской трубы стал сигналом к атаке, и Чжан Сяньчжуну сразу стало не до посторонних мыслей.


Глава пятая. Закат
Год Дин-Чоу, 4334 год по китайскому
летоисчислению, 1637 год
от Рождества Христова

«Много кормчих – корабль разбивается».
Китайская пословица

Шёл месяц Лошади. Окрестные луга ярко зеленели под в меру жарким утренним солнцем, далёкая лесная опушка манила сумрачной прохладой. Бездонное небо с парящими в нём перьями далёких облаков наводило мысль о том, что его надо называть именно так, как принято в народе – Небо, с большой буквы.
Ли Цзычэн сидел на берегу неширокой речки, неспешно несущей свои чистые лесные воды куда-то на восток, к великой и полноводной Хуанхэ. Вода журчала у его ног, заворачивалась мелкими водоворотами, в которых кружились прошлогодние листья, смытые с берега. Изредка к самой поверхности поднималась мелкая рыбёшка и, прихватив какую-нибудь зазевавшуюся водомерку или иную лёгкую добычу, с лёгким всплеском исчезала в глубине.
Здесь, на юге Шэньси, новый Чуанский князь встал своим лагерем с невеликой теперь, после гибели Гао Инсяна и ухода нескольких вождей, недовольных его избранием, армией.
Лето года Коровы не задалось с самого начала. Императорский указ о помиловании добровольно сдавшихся повстанцев хоть с виду и незаметно, но делал своё дело.
Не торопясь – а когда это было, чтобы крестьянин принимал решения поспешно, не посоветовавшись с соседями или друзьями, а то и с любимыми жёнушками! – воины осмысливали послание Императора, у костров десятков велись долгие ночные разговоры… Вспоминали родные дома, любимых домочадцев, тёплые и мягкие постели. Делились видами на урожай в этом году, обещавшим быть в меру дождливым и солнечным. Сетовали на свою службу, будь она неладна, не дающую рукам, уже порядком отвыкшим от привычной крестьянской работы, снова взяться плуг, отложив куда подальше тяжёлый меч или мушкет.
И один за другим они уходили. Сначала поодиночке, а затем, когда уже стало ясно, что армия обречена, и никто не станет преследовать за такое вот странное «дезертирство», стали бежать десятками. Домой, по своим уездам, к родным и близким, к такому привычному тяжёлому крестьянскому труду.
Когда это обнаружилось, Чуанский князь Ли Цзычэн пытался убедить своих соратников остаться, но это было бесполезно. Его внимательно слушали, кивали согласно, даже что-то говорили в его поддержку. А на следующее утро армия недосчитывалась ещё нескольких десятков бойцов. И Ли махнул на всё рукой.
Он поставил армию лагерем, люди и кони нуждались в отдыхе, оружие – в перековке и правке. Было необходимо набраться сил и решить, наконец, что делать дальше.
И вот он сидит у реки и размышляет теперь о превратностях Судьбы. Ещё вчера под его рукой было почти триста тысяч воинов, а сегодня он уже и не поручится, что их не стало меньше на треть… А если так дело пойдёт дальше, то ему вообще не с кем будет воевать.
Слухи о страшном поражении, которое на Юге потерпел Чжан Сяньчжун, тоже не прибавляли его воинам оптимизма. Говорили, что Жёлтый Тигр едва смог унести ноги от Аньцына, тяжело раненный, в сопровождении только ближайших приспешников. Чжан Сяньчжуна уважали в войске даже после того, как он отделился и ушёл на Юг. Всё-таки он был чертовски удачливым и умным полководцем. Цзычэну вдруг подумалось, что ему не хватает и Чжана, и его приятелей – Цао Цао и Старого Мусульманина. Они когда-то бились рука об руку. Да и сейчас могли бы славно погулять по просторам Шэньси и Сычуани. Но, видно, не судьба.
Иногда Ли Цзычэн даже задавал себе вопрос: а вот вернись вдруг сейчас Чжан Сяньчжун обратно со своим войском или в одиночку, принял бы он его или нет? И не было у Чуанского князя однозначного ответа. С одной стороны – да, предал общее дело, ушёл, увёл своих людей, это так… Но с другой, разве он действительно предал? Или не сражался до последнего дня с их общим врагом? О, Небо, как распознать змею подле себя и отличить, что есть грязь, а что есть благо? Наверное, общего рецепта не отыщет даже сам мудрый мастер Ло Янг.
Ли Цзычэн гибко поднялся с примятой травы, отряхнул мелкий лесной сор, прилипший к штанам, оправил халат и двинулся было в сторону недалёких лагерных палаток, как вдруг его окликнул скрипучий старческий голос:
— Доброго дня тебе, великий воин…
Он обернулся и увидел перед собой согбенную старуху, опирающуюся на узловатую палку. Одета она была в какие-то непотребные лохмотья, неприемлемые даже для помоек городских окраин какого-нибудь там Сианя, не говоря уже о Столице Поднебесной. Сморщенное лицо её, высушенное вольными ветрами и обожжённое солнцем, не отражало прожитых старухой лет. Ей запросто могло быть и шестьдесят лет, и все сто. Рука, сжимавшая палку, была не по-старчески жилистой и сильной, это Ли сразу разглядел взглядом опытного воина. От острых камней и колючей травы ноги предохраняли поистрепавшиеся потерявшие форму сапоги.
— Чего тебе, женщина? – нахмурился Цзычэн, не любивший в силу своего образа жизни случайных встреч. Старуха рассмеялась, только смехом это можно было назвать с большой натяжкой, так, набор каркающих и свистящих звуков.
— Да никак Чуанский князь боится простой старухи?
Ли пожал плечами и попытался обойти нищенку, но она с неожиданной лёгкостью заступила ему дорогу.
— Зачем спешишь так, воин? Разве тебе не интересно твоё будущее?
Цзычэн усмехнулся, подбоченившись:
— Если ты назвала меня князем, женщина, и столько обо мне знаешь, то должна знать и следующее: я, Ли Цзычэн, никогда не верил и не стану верить пророчествам, кто бы их не изрекал. На моей памяти ничего из предсказанного моим друзьям ещё не сбывалось. Мне не жаль денег, вот тебе серебро, и да прибудет с отбой милость Неба…
Он потянулся было к кошелю, висевшему на груди, под полами халата, но старуха вдруг крепко ухватила его за руку, придержала:
— Я разве просила у тебя денег, воин? Я просто хотела, чтобы ты уделил пару мгновений твоего несомненно бесценного времени. Мы бы немного поговорили о будущем, и потом каждый из нас пошёл бы своей дорогой…
Ли Цзычэн цепко огляделся. Ничего, похожего на засаду, он вокруг не заметил. Что ж, можно и поговорить… уж чего-чего, а свободного времени у него в последние Лу;ны было предостаточно.
— Говори, женщина. Если желаешь, мы можем присесть прямо здесь, на бережку, вон, видишь, трава ещё примята…
Старуха усмехнулась:
— Не стоит растрачивать твою вежливость попусту, вождь, но спасибо за приглашение… Разговор у нас будет коротким, так что ноги и устать не успеют. Я скажу тебе только то, что знать тебе положено сейчас. И это – не про тебя, а... как бы это лучше сказать? Про жизнь вообще.
Цзычэн облегчённо рассмеялся: он терпеть не мог, когда кто-то что-то предрекал лично ему. Так уж у него повелось ещё с раннего детства.
— Знай, князь, что страна скоро падёт во власть Одноглазого Императора. И только от тебя зависит, успеешь ли ты перехватить вожжи этой колесницы.
Она замолчала, глядя куда-то в речную гладь. Ли ждал. Продолжения не следовало. Тогда Цзычэн подал голос:
— Одноглазый… Это не про меня. Прости, женщина, опять предсказание – мимо. Но я не виню тебя… Вот серебро, ступай с Небом…
Старуха подняла на него невидящий взгляд, машинально взяла протянутую монету, сунула её куда-то в складки лохмотий на впалой груди. И неожиданно ясным голосом промолвила:
— Когда-то твоему отцу напророчили, что в его доме родится Звезда, Разящая Войска… Скажи мне, воин, в чём ошибся тогда Великий Дух?
Ли Цзычэн вздрогнул: откуда эта нищенка знает о пророчестве, о котором сам он все последние годы старался не вспоминать!
Он собрался спросить её об этом, но когда поднял глаза, то её не было! Даже трава была не примята на том месте, где только что стояла странная старуха в полуистлевших одеждах!
Ли почувствовал, как лоб его покрывается испариной. Стараясь не потерять лица, он осторожно огляделся: всё тот же тихий речной берег, лес вдалеке, лагерь в стороне шумит своей повседневщиной… И никаких следов прорицательницы… Чудны дела твои, великое Небо!
Ли покачал головой и двинулся к лагерю. На полдороги остановился, суетливо вытащил кошель, пересчитал монеты. И вздрогнул…
Одного серебряного недоставало…

Лагерь крестьянской армии.
Философ Ло Янг возлежал на подушках в своём шатре, любезно предоставленном ему учеником рядом с собственной ставкой. Точнее сказать, шатёр этот достался ему не столько стараниями и любезностью любимого воспитанника, сколько усилиями бывшей первой наложницы Гао Инсяна, красавицы Баожэй , той самой, которую он спас из засады в Чэсянском ущелье. С той поры их отношения становились всё теплее, в то время как покойный Чуанский князь после испытанного им потрясения в той битве всё более охладевал к своим наложницам и всё больше времени проводил в семье, с любимой женой.
Баожэй оказалась не просто искушённой в постели и опытной в домашнем хозяйстве женщиной, но ещё и умной ученицей, готовой слушать философские притчи старика казалось бы бесконечно. Непонятно, то ли она столь искусно притворялась, то ли действительно ей нравились эти древние поучительные истории, но мастер Ло был в полном восторге.
Гаоши как-то прошептала на ухо Цзычэну, что дело тут в том, что наверняка красавица просто боится остаться без покровителя, а одной ей не выжить в этом переменчивом и жестоком мире. Ли тогда согласился с супругой, но, судя по всему, и старый Янг, и тридцатилетний цветок Баожэй вполне были довольны друг другом, а судя по тем сплетням, что разносили дежурившие неподалёку от их шатра ночные стражники, старик был немало искушён не только в философии – страстные, хоть и приглушённые пологом, крики Баожэй тревожили не только слух, но естество суровых воинов.
Ли вошёл в шатёр философа в тот момент, когда Баожэй что-то нашёптывала ему на ухо, слегка покусывая мочку, а разомлевший мастер внимал ей в состоянии полной прострации.
Заметив вошедшего, Баожэй тут же смиренно отпрянула от своего мужчины и, потупив глазки, поправила сиреневый халат на груди. Цзычэн хмыкнул, оценив в очередной раз выбор покойного Инсяна и своего наставника: наложница была действительно ох, как хороша!
Мудрец открыл глаза и улыбнулся другу:
— Приветствую тебя, князь… Что привело тебя в мою скромную обитель в столь ранний час?
— Да вы, мастер, смотрю, уже тоже давно зо;рю встретили, - улыбнулся полководец, наклоняясь и обнимая философа. Баожэй тут же поставила перед мужчинами поднос с чайным сервизом, придвинула блюдце с сушёными фруктами, а сама скрылась за занавеской, отгораживающей её половину.
Ли Цзычэн опустился на циновку напротив мастера, осторожно взял чашку тонкого фарфора, отхлебнул ароматный напиток.
— С чем пожаловал, мой друг? – выдержав степенную паузу и также отведав чаю, поинтересовался Ло Янг. Жизнь с Баожэй ему явно шла на пользу: от недавней хвори не осталось и следа, глаза горели прежним живым огнём, даже кожа словно бы расправилась на лице и руках! Чудеса, да и только!
— Я на перепутье, мастер… В сомнениях, и не знаю, как мене поступать дальше.
— Что же так смущает твою душу?
— Вопросы без ответов, мастер Ло. Только вопросы…
— Так задай их мне, возможно, вместе мы найдём решение…
Ли задумался… Вопросов было слишком много. Но один, главный, мучал давно, и с него-то Чуанский князь и начал.
— Скажи мне, старик, той ли дорогой я иду? Нет-нет, не перебивай! Я знаю, что ты хочешь мне сказать… Мы вместе уже десять лет, и ты никогда не сомневался во мне, а я – в своём выборе. А вот сегодня я дважды засомневался в себе. В первый раз, когда стал вспоминать всех тех, кто в последнюю Луну променял наше воинское братство на удел землепашца.
Янг только плечами пожал:
— Это их выбор, и удержать их у тебя не было никакой возможности. А второй раз?
— Я встретил женщину, старуху-прорицательницу…
— Ты же, вроде как, всегда избегал кумирен  и ярмарочных шарлатанов-предсказателей…
— Ты прав, старик, так и было… Но сегодня она напомнила мне пророчество Духа, про Звезду, разящую Войска… И сделала это именно в тот момент, когда я уже усомнился в правильности своего пути.
Старый философ приподнялся на подушках, внимательно прищурил глаза:
— Женщины очень редко предсказывают судьбы мужчинам. И ты говоришь, встретил её в окрестностях лагеря?
— Да, в одном ли от главных ворот…
— Удивительное дело. Расскажи, как всё случилось.
Ли Цзычэн глубоко задумался, вспоминая все подробности утренней встречи, и начал рассказ…
Когда он закончил, то увидел, что мастер сидит, уставившись в одну точку где-то у него за спиной… Цзычэн уже знал, что такое состояние означает у него степень глубокого размышления… Потом Ло Янг словно очнулся, обнаружив, что рассказ окончен, и быстро заморгал слезящимися глазами.
— Поразительно, - пробормотал он, - просто поразительно… Явилась именно сейчас…
— Что всё это значит, мастер Ло? Скажи мне!
Философ покачал головой.
— Есть вещи, нам неведомые, и познавать их суть, возможно, и не стоит, слишком глубока бездна того познания. Было явление Духа, и он озвучил твоё предназначение. Просто следуй ему, тем более, что уже дважды тебе указан путь… Я постараюсь тебе простыми словами объяснить суть этих вещей. В великой Книге о Пути и Добродетели «Дао Дэ Цзин» говорится следующее: «То, что спокойно, легко сохранить. То, что ещё не явило признаков, легко направить. То, что слабо, легко разделить. То, что мелко, легко рассеять. Наведение порядка стоит начинать ещё до появления смуты, ибо дерево большое вырастает из маленького, девятиэтажная пагода начинает строиться из горстки земли, а путешествие в тысячи ли начинается с первого шага. Кто действует – потерпит неудачу, кто владеет – потеряет. Вот почему священномудрый бездеятелен, и он никогда не терпит неудач. Он не имеет ничего, и оттого ничего не теряет. Те, кто, творя дела, спешит достигнуть успеха, терпят неудачу. Кто же осторожно заканчивает своё дело подобно тому, как начинал его, всегда будет благополучен». А мораль этой притчи такова: следуй течению вещей, и всегда будешь на коне. Не бойся того, что поначалу не всё получается, шаг за шагом исполняй твоё предназначение, и всё получится…
Ли покачал головой…
— Как-то всё это сложно…
— А жизнь вообще сложна, мой друг…
Цзычэн вдруг вскинулся, вспомнив что-то.
— А ещё она сказала, что Большое Царство падёт к ногам Одноглазого Императора!
Ло Янг пристально посмотрел в глаза ученику, усмехнулся:
— Тебя беспокоит, что оба твоих глаза на месте? Не бери в голову, всё в мире переменчиво.
— Спасибо, утешил, - хмуро буркнул ли и вышел из шатра, запахнув полог.
Ло Янг некоторое время смотрел ему вслед, потом прикрыл глаза, на продублённом северными ветрами лице его появилась мягкая улыбка.
— Баожэй, любовь моя, не оставляй меня в одиночестве на столь долгий срок. Пришла пора полуденных ласок…
И только вздохнул, когда на его неширокие, но по-молодому крепкие плечи легли знакомые ладони…

Лагерь Западной армии.
Цзу Дашоу прикрыл глаза и потёр виски. Всё, что ему только что доложили командующие вверенных ему частей, наконец-то стало складываться в единую картину. И картина эта ему определённо нравилась.
Разведчики, непрерывно вертевшиеся возле войска, этого новоявленного «Чуанского князя», докладывали, что тот ни сном, ни духом не предполагает о возможной атаке на его расположение, а наоборот – со всем тщанием готовится к переходу на зимовку в провинцию Хэнань.
Это вполне понятно: двигаться на север Шэньси неразумно – горы, редкие сёла, где там прокормить такую ораву? Другое дело – Хэнань, практически не пострадавшая от военных действий, там вполне можно отыскать и кров, и провиант. На Юг, в Сычуань, Ли Цзычэн не сунется, ещё слишком памятен всем разгром Жёлтого Тигра и его громадной армии, вряд ли кто в ближайшее время рискнёт выступить против армии Дашоу в открытом поле. К тому же, многие командиры бунтовщиков уже разбрелись, кто куда, а остальные неприкрыто посматривают на сторону. Как ни крути, бунт идёт на убыль, остаётся только снять сливки с этой ситуации, и, глядишь, не придётся подобно неудачнику Хун Чэнчоу искать спасения на Севере, среди этих варваров…
Цзу Дашоу разложил перед собой карты с нанесённым на них расположением войск бунтовщиков и его собственных. Как ни глянь, получалось, что иного пути на Восток кроме как через горный проход Тунгуань у Ли Цзычэна не остаётся. А это значит, что близится час решающей битвы, и да поможет Небо избавить Поднебесную от этой язвы на её теле!
Дашоу щёлкнул пальцами, тут же появившийся евнух-вестовой возник на пороге палатки и низко поклонился.
— Готовь мой походный обоз и передай приказ по войску: выступаем завтра на рассвете.
Евнух ещё раз отвесил поклон и словно растворился за занавеской. Цзу Дашоу смежил веки. Впереди была великая битва, быть может, главная в его жизнь, а уж в карьере – несомненно.
За тонкой занавеской, отделяющей рабочее пространство палатки от личных покоев командующего Западной армией, наложница полководца, танцовщица Киу до крови закусила губу, понимая, что не успевает предупредить Чуанского князя и смертельной опасности. Даже если прямо сейчас сама пустится в путь до лагеря Ли Цзычэна. Ей оставалось только ждать…

Крестьянская армия. Окрестности прохода Тунгуань.
Поздняя осень погодой не радовала. Резкие порывы ветра бросали в лицо воинам колючие, терзающие незащищённую кожу лица и рук, комья снега, на перемёрзших тропах предгорий хребта Циньлин. И Ли Цзычэн в очередной раз порадовался тому, что отправил Гаоши и старого Янга с его любимой Баожэй в Логово, а не потащил с собой в этот переход.
С другой стороны, и врагу было бы сложно отследить при такой позёмке даже столь многочисленное войско, а сражаться в открытую у повстанцев сейчас не хватило бы сил, слишком многие вожди со своими ватагами покинули армию.
Оставаться в Шэньси дальше было бы самоубийством. Во-первых, нечем было кормить армию, во-вторых, разведчики докладывали, что не только императорская армия, но и немногочисленные дружины местных князьков готовились обрушиться всей мощью на сильно ослабленную армию Чуанского князя. Слухи о том, что сокровища императорского мавзолея бродят где-то поблизости, будоражили умы всякого, кто имел под рукой хотя бы тысячу воинов.
Да и собственные «соратники» нет-нет, да и перешёптывались за спиной. Они думали, что от внимательного взгляда их князя хоть что-то ускользнёт? Так они сильно ошибались: за годы войны Цзычэн сумел при помощи Янга и помощников-учеников создать не только мощную сеть шпионов во вражеском стане, но и не менее действенную систему осведомителей среди приближённых. И теперь Ли в любой момент знал, что происходит в каждой тысяче его войска. И пока это спасало его от опасных неожиданностей.
Переход проходил благополучно, к нему готовились всё лето, копыта лошадей были обмотаны кожаными мешками, чтобы предохранить от ранений на горных склонах, воины заранее позаботились о тёплых одеждах, большинство вождей оставили обозы в Шэньси, в потаённых местах, известных только им одним. А сокровищница Мавзолея, точнее, то, что от неё осталось после дележа с ушедшими Чжан Сяньчжуном и его приспешниками, была переправлена загодя с верными людьми в Логово. Что-то подсказывало Цзычэну, что она ещё сыграет свою роль в этой войне.
Постепенно войско подходило к единственному в этих местах коридору в скальном хребте – проходу Тунгуань. Цзычэн прекрасно понимал, что лучшей позиции для засады неприятелю и искать не надо, но надеялся, что темп, в котором движется его войско, не под силу армии императора, отягощённой обозами и сапёрными частями. Не мог же он знать, что Дашоу, тоже всё просчитавший, давно бросил обозы и все небоевые подразделения армии и опережал его как минимум на день-два пути, и времени у него-то как раз было в достатке.
…Когда с ближайших скал на армию обрушился водопад стрел и залпы мушкетов, Ли Цзычэн понял, что это конец! Рядом валились из сёдел воины, слышались вопли боли и ярости, кто-то пытался открыть ответный огонь из мушкетов и ручниц, но на таком расстоянии прицельно бить не получалось, а под точно выверенными залпами арбалетов врага перезаряжать громоздкое оружие уже не было времени.
Кое-как прикрываясь щитами, повстанцы прижимались к стенам ущелья, чтобы оказаться вне зоны поражения вражеских стрелков, но это плохо получалось: противник имел время, чтобы занять идеальную позицию, обстрел вёлся сразу с обеих стен, каждый лучник или стрелок из мушкета или ручницы хорошо видел колонну и имел время тщательно прицелиться. И, при этом, сам оставался вне досягаемости залпов противника.
В первые же минуты боя полегло множество всадников, хороших в открытом бою со своей скоростью и массой, но совершенно беззащитных при нападении из засады в узостях ущелья.
Ли Цзычэн яростно крутил коня на месте, пытаясь охватить взглядом всю картину избиения, но не мог ничего различить вокруг! Рядом то и дело падали из сёдел воины, пронзённые одной, а то и сразу несколькими стрелами, мечники пытались укрыться щитами, на таком маленьком расстоянии деревянные, обитые кожей щиты были бесполезны против арбалетных болтов, пробивающих их, словно лист бумаги, и вонзающихся в тела воинов.
Над Чуанской армией висел слитный вой и стон боли, Ли удалось мечом пару раз отбить летящие стрелы, но вскоре шальная пуля, выпущенная из мушкета откуда-то сверху, попала в грудь его лошади, которая захрипела и пала на передние колени, выбросив седока под ноги ошалевшей массы конных и пеших воинов.
Сказалась прекрасная выучка и опыт, Ли кубарем откатился в сторону, стремительным рывком поднялся на ноги, вскинул щит, который каким-то чудом отразил пару стрел, дико огляделся…
Но не успел и дух перевести, как чья-то рука схватила его за шиворот и рывком бросила на круп коня позади седока. Тот оглянулся, и Ли признал верного Лю Цзунминя, одного из своих командиров. В отличие от Цзычэна, Цзунминь не стал отсылать семью на Север, а потащил за собой обеих жён, что вызвало между ними в своё время жёсткий спорт… И вот теперь Цзунминю было что терять в этом ущелье кроме своей жизни! А ведь его предупреждали…
— Князь, нам удалось сколотить кулак, попытаемся прорваться в горы, прямо сквозь вражеские порядки, это единственный путь.
— Но – как?!
— В паре ли, впереди, есть слева горная тропа, можно попытаться вырваться по ней… И сделать это надо немедленно, иначе и её перекроют…
— Но армия…
— Её уже не спасти, оба выхода из прохода перекрыты, там уже началась атака вражеских мечников, и превосходство у них подавляющее. Это засада, князь, среди нас был предатель или лазутчик…
— Кто бы сомневался… Всё как всегда, - прохрипел Ли Цзычэн. Ужом скользнула мысль о Киу, почему она не предупредила… Но тут же Цзычэн отбросил ей. Некогда, потом разберёмся…
Огляделся: вокруг падали и умирали его люди! Его воины!
— Их не спасти, - бросил Цзунминь, торопя коня, по сторонам уже выстраивались плотные ряды заранее сбитого отряда. – Я должен спасти тебя, а потом ты спасёшь наше дело…
И маленький отряд ринулся вперёд! Под копытами хрустели камни и чьи-то кости, то ли своих, то ли чужих растоптанных пехотинцев, то и дело кто-то из охраны с флангов падал, пронзённый стрелой или пикой врага, но его место тут же занимал новый защитник князя. Они монолитным клином летели вперёд, пока Лю Цзунминь не проорал что-то, тогда все вдруг повернули налево и рванулись вверх по склону.
Со своей позиции позади Цзунминя Цзычэн не видел, что именно происходит впереди, но по яростным крикам понял, что авангард их отряда вступил в бой в засевшими на крыльях прохода императорскими воинами. Темп движения замедлился, но ненамного: маленькое войско прорвало заслон и углубилось в чащу горных сосен, арьергард осыпал врага роем стрел, отбивая охоту их преследовать.
Цзычэн собирался уже перевести дыхание, но резкий голос Цзунминя охладил его:
— Всё только начинается… Мы прорвали первый кордон, впереди, как говорит разведка, таких линий обороны ещё две… А нас мало…
Но Цзычэн только упрямо мотнул головой.
— Мы прорвёмся, иначе смерть…

Они прорвались и через вторую линию обороны, снесли заслоны третьей линии, потеряв при этом ещё дюжину бойцов и посадив на хвост солидный отряд императорских всадников. Их всё дальше загоняли в горы, и прорваться вниз, на ту сторону хребта без большого боя не было никакой возможности.
Заканчивался провиант, одежда была изодрана в клочья, все были вымотаны донельзя, когда произошло событие, в корне перевернувшее не только историю этой войны, но и историю Поднебесной с целом. Правда, об этом никто из участников тех событий тогда не догадывался.
Это случилось на шестые сутки суматошного бегства по горным тропам…

— Командир, что это? – к ним подскочил боец и ткнул рукой в сторону от тайной тропы. Там среди густых зарослей смутно проглядывал силуэт какого-то строения…
— Крепость? Здесь? – пробормотал в изумлении Цзунминь, но Ли в сомнении покачал головой:
— Скорее, храм…
Он сполз с крупа коня, оправил доспех и двинулся к строению, раздвигая заросли. Цзунминь спешился и двинулся следом. Цзычэн хотел возразить, сказать, чтобы прикрыл спину, но потом махнул рукой – чего уж там…
Они вышли на небольшую поляну, на дальнем конце которой стояла древняя кумирня, с виду заброшенная. Потемневшие от времени камни кладки, покрытые мхом, дорожка ко входу, поросшая травой, припорошенной недавним снегом… никаких следов недавнего посещения.
— Здесь не укрыться, - на всякий случай отметил Цзунминь. Ли кивнул, сказал:
— Войду, посмотрю, что там…
— Ты же не веришь прорицаниям и прорицателям? – хмыкнул друг, тревожно оглядываясь по сторонам. – К тому же, вдруг там засада?
— Сам же видишь – тут давно никто не ходил. Да и чего бояться после того, в каком положении мы оказались? Я всё-таки зайду, брошу кости… Вдруг судьба мне улыбнётся? Только сделай мне одолжение…
— Да, князь…
— Если предсказание окажется… скажем так, не в мою пользу, то отруби мне голову и уводи тех, кого сможешь самостоятельно. Обещаешь?
Цзунминь изумлённо воззрился на Чуанского князя, но только кивнул… Ли горько усмехнулся: всю жизнь хохотал на гаданьями и колдунами, а вот, смотри-ка, решил ввериться судьбе… Но вспомнилась почему-то старуха, встреченная летом, слова старого Янга, и он решительно шагнул внутрь кумирни…

…Помещение встретило его темнотой и затхлым духом… Как ни странно, вдоль стен были расставлены лампады, и в них горели фитили… Пахло маслом и ещё чем-то неведомым… Своды зала терялись в темноте, огнём фитилей был подсвечен алтарь или что-то подобное, на котором стояло медное блюдо с двумя костяшками, на которые были нанесены какие-то знаки. Ли подошёл к алтарю и взял в руки кости. Повертел и так, и сяк, не понимая, что делать с ними. Собирался уже положить назад, но голос из глубины темноты прошептал:
— Бросай кости, князь…
Цзычэн подскочил на месте, дико озираясь и поводя в стороны мечом.
— Кто здесь? – рявкнул он, эхо из-под свода откликнулась раскатистым насмешливым эхом.
— Ты здесь, - прошелестел бестелесный голос. – И твоя судьба… Бросай…
— Выйди, я хочу тебя видеть, - повелительно произнёс князь. Ему на миг показалось, что темнота за алтарём расплылась в ехидной улыбке, но голос был суров:
— На кону твоя жизнь, князь, и жизнь твоих близких. Бросай кости.
Ли Цзычэн опустил меч… Почему-то вспомнилась та старуха, словно бы растворившаяся в воздухе… в конце концов, что он теряет? И так уже всё пошло прахом. Он покрутив в руке кости, зачем-то подышал на них и бросил на блюда, замирая… Костяшки с сухим стуком прокатились по меди, замерли непонятными знаками вверх. Ли боялся пошевелиться в ожидании.
Голос произнёс, вроде бы удивлённо:
— Тебя ждёт блестящее будущее, воин! Так сказали кости…
— Что дальше? Это всё?
— Гадание не закончено. За тобой – второй ход…
 Холодея от предвкушения истины, смахнув со лба бисеринки пота, Цзычэн взял кости с блюда и метнул ещё раз, рука даже занемела от волнения…
— Ты одержишь главную победу в своей жизни, Сын Косматой Звезды! Так сказали кости…
— Что теперь? – облизнув губы, хрипло произнёс Чуанский князь. Голос коротко бросил:
— Третий раз…
Размяв пальцы, Ли взял кости и как можно осторожнее бросил на блюдо. Они почти не катились по его поверхности, словно прилипли на первом же скачке…
— Ты станешь Императором…
Ли облизнул пересохшие губы:
— Может, мне ещё и глаз себе выбить, чтобы угодить всем вашим пророчествам?
Слова его ещё не растаяли в воздухе, как лампады – одна за одной – вдруг стали меркнуть сами по себе… В кумирне воцарилась полная темнота, только серый прямоугольник выхода серел за спиной. И ни одного звука. Но зато внутри себя Ли Цзычэн вдруг почувствовал всё нарастающую силу, уверенность в том, что теперь уже все напасти позади, что он действительно вырвется из этой ловушки и станет императором!
Он перехватил поудобнее меч и широким шагом вышел из кумирни.
Перед ним стояло всё его немногочисленное войско: полсотни всадников и мечников, в стороне кучкой стояли жёны Лю Цзунминя и их служанки.
Ли обвёл взглядом всех, прочитав в глазах приближённых только отчаянную надежду. Скупо улыбнулся и коротко произнёс:
— Я буду Императором. Кто пойдёт за мной?
Все, как один, шагнули к нему, опустились на колено. Цзунминь, глядя ему в глаза, бросил:
— Ты был прав, когда отговаривал меня, князь, а я допустил глупость, взяв с собой жён. Но теперь я с тобой до конца. А если я погибну, то пусть ничего из того, чем я владею, не достанется врагу…
Он выхватил меч и, подойдя к жёнам, короткими движениями поразил им сердца, бедные женщины даже не успели испугаться, настолько стремительно всё произошло. Служанки упали на колени, воздев в мольбе руки, но Цзунминь уже вложил меч в ножны, предварительно вытерев его о подол одеяния одной из поверженных жён:
— Уходите. Ваша судьба мне безразлична.
Он подошёл и встал рядом с Чуанским князем, ещё не пришедшем в себя от всего только что увиденного:
— Я готов, веди нас…
Цзычэн коротко кивнул в ответ и вскочил в седло подведённого ему коня одной из убитых женщин.
— Вперёд! – коротко бросил он.

Лагерь Цзу Дашоу.
Когда Цзу Дашоу доложили, что Ли Цзычэн ушёл из подготовленной ему западни, старый полководец взвыл от ярости:
— Дети обезьян, отродье ишаков! Что можно поручить таким людям? Вас было втрое больше, чем этих грязных ублюдков, как же вы упустили их?!
— Мой господин, им удалось прорвать фланговый заслон и небольшой группой уйти в горы! Они оставили обоз и убили своих женщин! Мы старались преследовать их, но на горных камнях не смогли прочитать следы даже опытные охотники!
Дашоу опустился на мягкие подушки, окинул взглядом своих военачальников, которых набилось в командирском шатре предостаточно. Лицо его потихоньку смягчилось, в голосе появилось удовлетворение.
— Сколько их всего ушло? Ну, кроме этого… князя?
— Вместе с ним удалось прорваться всего лишь восемнадцати бунтовщикам, так прочитались их последние следы… Но в горах снег, звери… мы думаем, что в живых останутся единицы.
— Это хорошо, - бросил Цзу Дашоу и отметил, как по шатру прокатился сдержанный облегчённый вздох. До последнего момента его командиры тряслись за свою никчемную жизнь.
Если бы не ласки и целительские способности кудесницы Киу, неизвестно ещё, насколько бы хватило его собственных нервов… Если бы они знали, чего ему стоили последние несколько месяцев? Как он вскакивал по ночам, ожидая того или иного донесения шпионов? Как с самыми приближёнными планировал разный исход событий: от возможного поражения и ухода к чжурчжэням до победы и устного доклада об этом самому Императору… Милость государей непрочна, и сейчас даже победа не гарантировала полного восстановления подорванного ранее доверия Сына Неба Юцзяня, да продлятся его жизни тысячи лет! Но теперь всё позади.
— Тогда слушайте приказ, - Дашоу поднялся. Опираясь на руку евнуха-ординарца, обвёл своих людей грозным взглядом, чтобы не расслаблялись от одержанной победы. — Пленённых с оружием в руках – казнить, молодняк и женщин отпустить по домам, нам не хватало ещё недовольства в уездах, всё и так шатко… Пусть проваливают. Армии – готовиться ударить по остаткам войска Чжан Сяньчжуна, пора подпалить усы этому Жёлтому Тигру, да падёт язва на весь его род…

Провинция Сычуань. Лагерь Жёлтого Тигра Чжан Сяньчжуна.
Наступившей зимой года Тигра  Чжан Сяньчжун испытал столько лишений, сколько не сопутствовало ему с момента вступления на путь сопротивления. Один за одним его покидали сподвижники, войско его терпело поражения от Западной армии, постепенно теряя захваченную территорию и выгодные стратегические позиции.
Беда была и со снабжением армии. Проклятый Дашоу перекрыл все каналы поставки провизии, и теперь его бойцам приходилось переходить на скудный сухой рацион, а то и резать при случае собственных коней. В войске шёл пока ещё глухой ропот, но так недолго было и до открытого бунта довоеваться. Надо было срочно что-то делать. Поэтому до наступления оттепели Сяньчжун перевёл армию на осадное положение, а оборона всегда отнимает меньше сил, чем атакующие действия. Западная армия, хоть и одержавшая громкую победу над Ли Цзычэном, была всё-таки значительно обескровлена сражениями и не могла сразу разгромить его почти стотысячную группировку, это Чжан Сяньчжун прекрасно понимал. Но вот пришла весна, а с ней и новые тягостные раздумья.
В один из дней второй четверти месяца Кролика  Жёлтый Тигр собрал у себя своих преданных друзей и соратников и открыто спросил у них – что дальше делать?
Ситуацию прекрасно понимали все. Открытого боя с Западной армией им не пережить, слишком неравны силы. К тому же, из-за указа Императора крестьяне стали относиться к воинам-бунтовщикам не как к освободителям и радетелям за их дело, а, скорее, как к стихийному бедствию, с которым не справиться, но которого стоит опасаться. То есть, помощи от местного населения теперь ждать восставшим не приходилось. А это означало, как минимум, скорый голод и однозначно – сдачу в плен.
Со всех сторон выходило плохо, и из двух зол стоило выбирать меньшее: смерть в бою или позорный плен. И неизвестно, что ещё хуже…
Старый Мусульманин был, как всегда, резок:
— Драться! Смерть коротка, как вспышка фейерверка… Раз – и полный покой…
Цао Цао, у которого к тому времени получился неплохой расклад с местными купцами, не брезговавшими скупать награбленное, поцокал языком:
— Старый, тебе нечего терять, как и твоим воинам… А у меня своё дело, есть, что, в случае чего, наследникам передать… Умереть мы всегда успеем. Надо искать выход, причём такой, чтобы не позорно было, в случае чего, в глаза бывшим друзьям посмотреть…
Чжан Сяньчжун хмыкнул:
— Давно ли ты стал торговцем, Цао? Говоришь на языке менял и купцов, словно им и родился…
Цао Цао рассмеялся:
— На какую гору пришёл, ту песню и пой …
— Я понял тебя, вождь… Есть другие мысли?
Вокруг зароптали, никто не решался высказаться. Чжан Сяньчжун уже подумал было, что зря так затягивал удила с дисциплиной, совсем лишились самостоятельности командиры, но тут поднялся Князь Широкого Неба, старый воин, бывший приказчик из провинции Ганьсу.
— Послушай, Тигр, одну историю… Мне её рассказал моряк с Юга, а ему – кто-то их жёлтобородых варваров . В той истории один из пиратов оказался в безвыходном положении, будучи застигнут врасплох вражеской эскадрой. И тогда он пошёл на службу местному владыке, тем самым заполучив амнистию себе и своей команде…
Чжан Сяньчжун насторожился. Что-то подобное уже мелькало у него в голове, но произнести вслух этого он не решался. И вот теперь ждал, как отреагируют на столь неприглядное предложение его соратники.
Но, к удивлению Жёлтого Тигра, особого осуждения такое заявление не вызвало. Напротив, все вдруг включились в обсуждение, как именно можно обставить эту «почётную сдачу» с максимальной для себя выгодой. И громче всех звучал в этом гвалте голос Цао Цао. Да кто б сомневался!
Послушав пару минут это импровизированное совещание, Жёлтый Тигр призывно поднял руку. Голоса тут же стихли, и Чжан Сяньчжун с удовлетворением отметил, тчо его авторитет пока ещё непререкаем, и дисциплина в его войске по-прежнему на высоте.
— Как я понимаю, идея перейти на службу к Императору Поднебесной не вызывает у вас отвращения?
Кто-то кашлянул, кто-то засопел, но, в целом, возражений не последовало…
— Тогда сделаем так: я поднесу Императору к столу запечённого карпа . Моим посланником ко двору отправится Старый Мусульманин. Мои требования просты: амнистия для моих сторонников, содержание для моих ста тысяч воинов. В сравнении с тем, какие убытки от этой войны терпит Император, согласитесь, просьба более чем скромная. А мы… Что ж, послужим Поднебесной и в таком качестве. В конце концов, мы всегда можем сменить сторону, ведь мы – не Императорская армия, а наёмники. Те, кто со мной не согласен, могут валить на все четыре стороны. Я не буду держать на вас зла. Кто знает, как кости Судьбы лягут в дальнейшем? Поэтому разойдёмся с миром. Я всё сказал.
Он поднялся и широким шагом вышел из шатра, оставив остальных в тягостных раздумьях…

Столица Поднебесной. Запретный Город. Дворец Императора.
Сын Неба, Император Поднебесной расхохотался:
— Да он не Жёлтый Тигр, а Хитрый Лис, как всё отлично просчитал! Хорошо, что такой мудрый воин встал на мою сторону, представляю, сколько бы он дел наворотил, пока на него не накинули бы намордник мои генералы… Как ты говоришь, зовут тебя? – бросил он с высоты своего трона посланнику бунтарей.
Старый воин приподнял голову от досок подножия ступенек Голубого зала.
— Старый Мусульманин к твоим услугам, Проживающий Тысячу Жизней…
— Ты смелый человек, старик, если смел явиться ко мне с таким предложением. Ты догадываешься, что последует далее?
— Я прожил свою жизнь, о, Сын Неба… Чего мне бояться?
— Я скажу, чего действительно стоит бояться… Это жить дальше. Ибо я принимаю предложение твоего господина. Даже более того, дарую ему чин начальника гарнизона крепости в провинции Хубэй, там вы сможете расположить свои отряды. Отныне вы все – моя собственность, и я волен распоряжаться вашими никчемными жизнями. И попробуйте отныне поднять меч против своего государя. Расплатой будет смерть, долгая и мучительная, как у вашего «старого князя» Гао Инсяна. А теперь – иди, донеси мою волю до своего господина. Об остальном позаботятся мои сановники.

Так закончилось долгое противостояние Чуанского войска и сына Неба. В следующем году Зайца  на службу Императору Поднебесной перешли ещё несколько вождей повстанцев, среди них Стрелок, Поражающий небо, Летящая по Небу Звезда, Князь Широкого Неба и ещё пятнадцать главарей разбойничьих отрядов.
В Столице Поднебесной по этому поводу было небывалое ликование. Все считали, что, коли Великой Смуте пришёл конец, наступило всеобщее благополучие и страну ждёт несомненное процветание.
Над Запретным Городом взлетали праздничные петарды и шутихи, люди в нарядных одеждах заполонили улицы Столицы. Содержатели харчевен и таверн делали за считанные дни выручку всей лунной четверти, а то и целой Луны! Страна праздновала.
А в это же самое время на Севере, за Великой Стеной, уже гарцевали в полном вооружении чжурчжэни, готовясь напасть на расслабившиеся от длительного затишья гарнизоны провинциальных городков.
И, кажется, само Небо готовило Поднебесной новые испытания, посылая на её поля новые засухи, нашествия саранчи, голод, эпидемии и мор… Но это будет чуть позже, а пока страна ликует, ветераны залечивают раны, бывшие бунтари, превратившись обратно в кузнецов и землепашцев, наслаждаются мирным трудом.
А где-то на севере провинции Шэньси готовилась взойти Звезда, Разящая Войска. И это произойдёт очень скоро.

Конец второй части


Часть третья. Император

Глава первая. Новый рассвет
Год Синь-Сы, 4338 год по китайскому
летоисчислению, 1641 год
от Рождества Христова

«Если у вас есть возможность явить милосердие,
не пропускайте вперёд даже Учителя».
Китайская пословица


Провинция Хэнань. Окрестности Кэйфана.
Хрясь! Грузное тело, облачённое ещё недавно в изысканные одежды, рухнуло в придорожную лужу, оставшуюся от ночного, по-весеннему тёплого дождя, подняв кучу грязных брызг, отчего воины, окружавшие странную мизансцену, отшатнулись, оглушительно хохоча.
Человек в шелках, излишне тучный, с дряблыми телесами, копошился в луже подобно придавленному навозному жуку к вящему удовольствию гомонящей толпы, львиную долю которой, кроме воинов Чуанского князя Ли Цзычэна, составляли жители этой затерянной в горах Хэнани деревушки, не имевшие никаких симпатий относительно терпящего позор и унижения сборщика податей.
Сверкая злобным взглядом из-под слоя вонючей жижи, облепившей его лицо и одежды, сановник раскорачисто поднялся, сначала на четвереньки, потом на колени, и только после, опираясь на обнаруженную рядом суковатую палку, сумел, наконец, встать во весь свой невеликий рост.
Одёрнув платье, что в его положении выглядело весьма комично, чиновник попытался поправить причёску, но рука натолкнулась только на сбившиеся глиняные клобуки.
Стоявший напротив него статный воин, судя по нашивкам – как минимум сотник, брезгливо отряхнул перчатки и подбоченился:
— Любезный, разве тебя не предупреждали гонцы Князя, чтобы ты передал собранные тобой накануне подати обратно этим людям?
Сановник надулся, став ещё более смешным, и гордо пропищал неожиданно тонким голосом, более приставшим евнуху, нежели степенному служке:
— Я не обязан слушать приказы выскочки и вора!
Стоявшие в толпе воины, заслышав такую хулу по отношению к полководцу, которого они почитали превыше отца с матерью, выхватили мечи, и быть бы сборщику податей измельчённым в капусту, если бы не всё тот же сотник. Старый вояка, лицо которого пересекал ужасный храм от удара дао, полученным при взятии Лояна, вскинул руку, и его подчинённые тут же замерли подобно терракотовым воинам легендарного императора Ши Хуанди , однако же, недовольно посматривали из-под козырьков шлемов. При виде сверкающей стали клинков, словно окруживших его со всех сторон, сановник сжался, испуганно прикрывая руками голову от неотвратимого удара, но его не последовало. Напротив, сотник протянул ему руку и помог выбраться из придорожной канавы:
— Я прощаю твоё непочтительное отношение к нашему вождю, ведь ты не бился с ним рука об руку в течение многих лет и не делил с ним походный костёр. Сейчас ты с моими людьми отправишься к начальнику гарнизона соседнего городка и посоветуешь… ты слышишь, человек, просто посоветуешь ему передать этим добрым людям всё то, что вы вместе с его воинами забрали у них в качестве податей. Всего делов-то!
— А если он не согласится? Кто я ему, командир, что ли? – уже более спокойно возразил слегка осмелевший от ровного тона сотника сановник. Сотник пожал плечами.
— Ну, так он же отправлял под твоё командование своих бойцов, не так ли? Что стоит ему просто распахнуть двери складов и отойти в сторону? А уж мои воины подставят свои плечи под мешки с добром всех этих уважаемых людей. Правда, ребята?
Из толпы послышались смешки, кто-то крикнул:
— Да мы и сами силушкой не обижены…
Сотник кивнул:
— Конечно, дровосек, кто бы сомневался. Но лучше, если на поясе грузчиков будет висеть верный меч. Так, для пущего спокойствия, да и не стоит вводить в искушение императорских бойцов. Наш Князь не желает лишней крови.
Толстяк-сановник аж поперхнулся, на мгновение даже забыв про только что испытанное унижение:
— Не желает крови? А разве не умылся в крови гарнизон Лояна после того, как пали его стены? А сейчас под Кэйфаном что, вместо крови его защитников во рвы крепости стекает родниковая вода?!
Сотник усмехнулся:
— Такова война, человек, в бою всегда кто-то гибнет, и это – достойная и честная смерть. А вот быть зарезанным за то, что ты проявил глупость просто не согласившись на очевидно выгодное предложение, недостойно воина. Это постарайся донести до командира гарнизона. Так ты сохранишь жизни и его, и воинов, чем, несомненно, заслужишь благосклонность Неба, ибо, как говорит наш вождь, на этом свете нет ничего дороже человеческой жизни.
Перепачканный в придорожной грязи сановник уже начинал потихоньку трястись от озноба, сотник сбросил с плеч дорожный плащ и протянул ему.
— Возьми, не дело простывать в самом начале весны! Впереди нас ждёт только рассвет!
Сановник, зябко кутаясь в сухую тёплую ткань, с сомнением покачал головой.
— Можешь поразить меня своим клинком, сотник, но мне для Поднебесной видится впереди только беспросветная ночь… Но я пойду с вами, пока ещё в грядущей тьме есть хоть маленькое подобие света в лице таких, как ты, достойных людей.

Лагерь крестьянской армии. Провинция Хэнань. Через полгода.
— Предавший однажды предаст и впредь, - пробормотал Ло Янг словно бы про себя, однако Ли Цзычэн прекрасно всё расслышал и только усмехнулся. И посмотрел прямо в глаза стоящим перед ним Цао Цао и Кожаного Глаза.
Бывшие соратники Жёлтого Тигра склонились перед Чуанским князем с выражением покорности и преданности. Но взгляда не отводили. Дерзкого, надо сказать, взгляда. Видно было, что они перешли в стан врага своего бывшего вождя не под влиянием сиюминутных порывов, а вполне осознано и ожидают к себе отношения, как минимум, равного к равным.
Ли Цзычэн, которому удача уже показала клыки – под Кэйфаном, который так и не удалось взять сходу, не спешил с ответом. Правда, за тем поражнием последовала победа у Сяньчжэна, после которой в его армию стали стекаться разрозненные дружины со всей округи. Но вот так, запросто, чтобы к нему приходили столь заслуженные бойцы, как Цао Цао, он не мог припомнить. И задал разбойнику вопрос, который давно вертелся у Чуанского князя на языке:
— А чем же столь не мил вам стал ваш главарь, всепобеждающий Жёлтый Тигр Восьмой Великий князь Чжан Сяньчжун, что вы оставили его лагерь и через половину Поднебесной устремились к моим шатрам?
В глазах Цао Цао промелькнула ироническая усмешка, но это никак не отразилось на его ухоженном руками умелых наложниц лице.
— А разве мы одни такие сообразительные? Как я слышал, под твою руку уже попросился даже Старый Мусульманин, да и Князь Левого Золота тоже не шибко размышляет, чьи команды теперь ему выполнять…
— Даже ранние из молодых, вроде Крошки Юаня, поспешили принести тебе вассальную клятву, - подхватил Кожаный Глаз и косо глянул в сторону приятеля, мол, я правильно говорю? Цао Цао только чуть склонил голову в одобрении, не сводя пристального взгляда с маловыразительного лица Ли Цзычэна. В логове Зверя стоило не терять бдительности. Впрочем, свои шансы при плохом раскладе опытный разбойник оценивал вполне себе трезво – как нулевые или близкие к таковым.
Ли Цзычэн задумчиво кивнул.
— В твоём поведении есть резон, - отметил он. Старый философ, сидевший по соседству, только хмыкнул. Резон… Жёлтый Тигр только что потерпел сокрушительное поражение от императорской армии, десятки тысяч его бойцов разом оказались в плену, а он сам, по слухам, тяжело раненый, чудом вырвался из ловушки и прибыл тогда с визитом к Чуанскому князю.

Янг помнил ту встречу… Скрипя зубами от плохо сдерживаемой ярости, Чжан Сяньчжун попросил Ли принять его в свою армию. Накануне аудиенции Цзычэн покаялся своему наставнику, что собирался даже убить тайком Жёлтого Тигра, слишком сильна была обида за прошлое предательство, когда тот отказал Ли в помощи в подобной ситуации. Но мудрый философ призвал быть милосердным и… дальновидным.
«Убив его сейчас ты только укрепишь его соратников во мнении, что всегда боялся его и теперь воспользовался моментом. Это – не Путь сильного. Отпусти его, дай ему воинов, немного, пусть создаёт проблемы нашим врагам на Юге, это оттянет их войска от нашей главной цели – Столицы», - прошептал он тогда на ухо ученику. Тот покачал головой: «Это же мне только что предлагал тайком Цао Цао», - буркнул он. «И…», - старый мастер насторожился. Ли Цзычэн засмеялся тогда: «Я согласился, дал Тигру пятьсот всадников и отправил к югу от реки Хань. Там скопилась большая компания неприятельских полководцев, вот и пусть займёт их время, пока я делаю свои дела. К тому же, двум таким зверям в одной долине места не хватит, я-то себя знаю… И его, кстати, тоже».
И вот теперь бывшие главари отрядов Жёлтого Тигра приносили ему клятву.
Ли Цзычэн наклонился к своему советнику:
— Как считаешь, надолго хватит их преданности?
Старый мудрец пожал плечами:
— Ты сказал — я поверил, ты повторил — я засомневался, ты стал настаивать, и я понял, что ты лжешь… Слишком много слов произнесено здесь про верность и преданность. Настолько много, что сама их ценность пережила себя. Но сегодня они тебе полезны. Пусть так пока и будет.
Чуанский князь задумался на мгновение, потом поднялся:
— Я знаю вас не один год, оба вы – опытные и отважные воины, прекрасные командиры, за которыми их воины идут, не колеблясь. Я согласен принять вас в мою армию, но при одном условии…
Кожаный Глаз и Цао Цао выпрямились, расправили плечи. Они были готовы к любым предложениям со стороны сильного и давно это обсудили. Что же ещё мог предложить им этот вождь с разумом змеи такого, что они бы отвергли?
— Здесь вы – равные среди равных. Чванство, презрение к рядовым воинам, богатство и показная роскошь пусть буду оставлены вами за воротами моего лагеря. Иначе вас здесь не поймут. Это – армия бедных, и ни к чему тыкать в лицо бывшему крестьянину его нищетой. Я не призываю вас носить рубище, но свои парчовые одеяния и золотое оружие оставляйте в своих шатрах вместе со своими любовницами: мои воины годами не видят свои семьи и могут вас неправильно понять.
Цао Цао, по слухам возивший за собой целый обоз с захваченными золотыми украшениями и наложницами, на мгновение нахмурился, но его лицо тут же просветлело:
— Но я могу свою личную свиту расположить за границами лагеря?
Ло Янг крякнул, Кожаный Глаз изумлённо воззрился на приятеля, Ли Цзычэн расхохотался:
— Конечно, мой друг, конечно, ведь высокий боевой дух и отличное здоровье командующего благоприятно влияют на его войско, не так ли? А что может быть полезнее для здоровья, чем приятный сон в объятиях пяти-шести прекрасных опытных женщин, верно, командующий?
Цао Цао насупился:
— Если это мой единственный грех, так не проще ли его мне простить? Ведь и сам ты, князь, не евнух, у тебя красавица-жена дома и пара-тройка тёплых наложниц в походе…
Ли Цзычэн кивнул:
— Всё верно, Цао… Только я не выставляю напоказ своё житьё-бытьё. Не ношу на людях богатые украшения, ем из одного котла со своими воинами и командирами. А что ты будешь творить за пределами лагеря, меня мало касается. Пока дело не дойдёт до угрозы боеспособности моего войска. Уж тогда-то я спрошу с каждого по всей строгости.
Цао Цао засмеялся:
— Тогда мне опасаться нечего: как воюю я и мои люди, ты прекрасно осведомлён. Ну, а Кожаный Глаз тебе известен не меньше. Неплохая компания собирается у нас, вполне можем потрясти за пояс самого Императора!
Ли тонко улыбнулся:
— Всему - своё время, Цао, всему - своё время. И только Небу известно, когда оно наступит.

После того памятного разгрома в ущелье, когда он с горсткой промёрзших до костей воинов ушёл на север Шэньси, в Логово, казалось уже, что крестьянская война окончательно сошла на нет, последние очаги сопротивления или разбиты или сами собой угасли после указа Императора о помиловании и помощи голодающим.
Крестьяне расползлись по своим деревушкам, отдельные командиры, вроде У Саньгуя с приспешниками, так и вовсе перешли на службу Императору. У Саньгуй настолько обнаглел, что даже потребовал у Владыки Поднебесной деньги на содержание своей стотысячной армии. А Император – о, великое Небо, что же творится под твоими сводами! – их ему дал! Правда, Жёлтого Тигра хватило ненадолго, через год он предал теперь уже Императора и снова пустился гулять по южным провинциям.
Но, ко всем бедам Великого Хуанди, на многострадальную землю Поднебесной в последующие годы обрушилась сначала засуха, а потом вторглись чжурчжэни, которые окончательно разорили северные и восточные провинции. Крестьяне опять оказались на грани вымирания, и к Ли Цзычэну вновь потянулись желающие вступить в его почти изничтоженную армию. Чуанский князь достал из сундука свой верный цзянь…

Наступала зима, армия Ли Цзычэна к её началу составляла уже почти четыреста тысяч всадников и почти триста тысяч мечников, не считая стрелков и тех, кто владел огнестрельным оружием. Были в армии и осадные пушки с расчётами, перешедшими на сторону восставших из императорских полков.
Под руководством мудрого Ло Янга и офицеров, дезертировавших из регулярной армии, Чуанский князь принялся делать из своего войска нечто такое, чего ещё не видала Поднебесная.
Конница постоянно тренируется, Цзычэн, понимая, что главной его силой была и останется внезапность, требовал от всадников перемещаться с максимальной скоростью, и особенно отрабатывать формирование водных преград, а таких он видит несколько на пути к Столице Поднебесной.
И тут ему на помощь пришли несколько чжурчжэньских воинов, перебежавших к нему от произвола полководцев принца Доргоня. Именно они научили всадников Ли Цзычэна пересекать небольшие реки вплавь, держась за гривы своих лошадей или стоя на их спинах! Сначала это казалось бывшим крестьянам или почтальонам чем-то недостижимым, но после пары месяцев упорных тренировок только каждый пятый из них ещё не мог с уверенностью стоять во весь рост в седле во время переправы! И надо ли говорить, что скорость передвижения конной армии в таком случае увеличилась на порядок! Правда, оставалась ещё полноводная Хуанхэ, но теперь Цзычэн не сомневался, что и здесь что-нибудь придумает.

Ставка Цзу Дашоу в провинции Хэнань.
Цзу Дашоу соскочил с лошади и, бросив поводья ординарцу, шагнул под свод штабной палатки. Вокруг наспех сколоченного стола с разложенными на нём картами провинции Хэнань, на которые было нанесено положение его войска и армии этого мерзавца, какого-то просто-таки неистребимого проходимца Ли Цзычэна, собрались командиры четырёх корпусов правительственной армии, выделенных Императором для уничтожения «…этой язвы на теле Поднебесной, самозваного Чуанского князя и его приспешников». Примерно так гласила депеша, прибывшая с нарочным из столицы.
Дашоу бросил дорожный плащ на скамью у двери и слегка поклонился полководцам. Те отвесили ему церемонный поклон. Одного из вновь прибывших Цзу Дашоу признал, им оказался Фузон Лонг, опытный вояка, не из тех, кто подметает платьем «соловьиные» полы в императорском дворце Столицы. Он прошёл с боями первую компанию против этих бунтовщиков, выиграл несколько сражений и даже участвовал в преследовании негодяя Чжан Сяньчжуна. С последним у Цзу Дашоу были связаны особенно неприятные воспоминания. Он прекрасно помнил, как тогда, несколько лет назад практически разбил наголову этого Жёлтого Тигра, загнал его в клетку, и только непонятные игры придворных политиков помогли избежать этому демону в человеческом обличье справедливого возмездия. Он как-то очень уж вовремя перешёл на службу к Императору, чем вымолил прощение себе и своим ста тысячам приспешников.
И наплевать всём в Запретном Городе на то, что выторговавший содержание для своей армии разбойник ровно через год предательски разорвал все соглашения, поправ все приличия, снова начал войну против всей Поднебесной!
А ведь Дашоу предупреждал тогда этих олухов в Столице, слал гонца за гонцом, предлагал планы поимки мерзавца, пока он ещё не вошёл в силу… А потом, когда Жёлтый Тигр осмелился выступить против его армии, разбил того наголову и даже захватил его жену с наложницами!
Негодяй и тогда сумел вывернуться, ушёл на Север, а затем, зализав раны, вернулся, подняв громадное восстание в долине Янцзы. С явным презрением к смерти и мирским благам, он огнём и мечом прошёлся по провинции Хубэй и одержал головокружительную победу под Хуанлином, а затем его конница прогулялась до ставки Главнокомандующего в Сянъяне и стёрла с лица земли резиденции двух принцев императорской крови. Самих принцев и их сановников Чжан Сяньчжун казнил, а их сокровищница досталась его армии.
Бес его знает, чего он там не поделил со своими атаманами, но один за другим его покинули сразу несколько сподвижников, перейдя в стан Ли Цзычэна, а после, получив поражение от Цзу Дашоу, уже и сам Жёлтый Тигр подался на поклон к Чуанскому князю. Тот, правда, по слухам, его не шибко-то приветил, отрядив с ним только полтысячи всадников, и теперь побитый Тигр скрывается где-то на Юге, но, по тем же слухам, уже откуда-то навербовал очередное войско! Просто диву даёшься, сколько в Поднебесной горючего человеческого материала, готовой пищи для пожаров этих нескончаемых восстаний!
И вот теперь, наконец, под его, Дашоу, флагами собралось достаточно сильное войско, чтобы можно было дать открытый бой армии Чуанского князя.
В том, что их ждёт победа, Цзу Дашоу ни на секунду не сомневался: шпионы «мастера Чо» ни на мгновение не оставляли без внимания войско Цзычэна и знали о его передвижения практически всё: и о численности, и об уровне подготовки, и о возможных передвижениях в ближайшее время. Оставалось только расставить ловушку и загнать в неё это потерявшее пастуха стадо.
Потерев лоб и собравшись с мыслями, командующий поднял руку, привлекая внимание. Шёпот у стола моментально стих, лица всех четырёх командиров корпусов обратились к нему.
— Сегодня у нас знаменательный день, - не по-уставному просто обратился Дашоу к высшим офицерам. – Мы, наконец-то, готовы прищемить хвост этой змее из Шэньси!
Восторженные возгласы были ему сладостным бальзамом. Он продолжил.
— По сведениям, которые добыли мои шпионы жизни, он не собирается атаковать нас, а впервые готов вступить в позиционное сражение, заняв оборону. Не знаю уж, с чем он это связывает, с какими такими надеждами, но для нас это – шанс разгромить его армию. Это произойдёт, скорее всего, вот здесь…
Палец командующего ткнулся в долину, окружённую с трёх сторон вереницами невысоких холмов, покрытых редколесьем, что делало их непроходимыми для отрядов конницы.
— Таким образом, он лишится своего главного козыря – подвижности, на таком узком пространстве коннице просто не развернуться, а вероятность фланговых атак для него практически равна нулю. Впрочем, это и нам не на руку, зато мы можем расстрелять его оборонительные сооружения из пушек практически в упор, а затем, также не волнуясь за фланги, мощным кулаком конницы при поддержке мечников смести их оборону с лица земли и преследовать их практически на протяжении нескольких сотен ли…
Лёгким кивком попросил слова один из командиров:
— Господин, а если они всё-таки решатся атаковать первыми?
Дашоу усмехнулся:
— Они готовятся к обороне, а принять какое-то иное решение мы им просто не позволим: не останется на это времени. Стратегия боя так запросто не изменяется, а их тактика нам прекрасно известна и уже разобрана на примерах прошлых войн. Не так ли?
Все кивнули, и только на лице Фузон Лонга читалось некоторое сомнение, что не ускользнуло от взгляда командующего.
— Что-то не так? – повернулся он к старому вояке. Тот, покачав головой, бросил, кивнув на карту:
— Тушь на бумаге… А как это повернётся в той долине, где коннице придётся атаковать укрепления? Эти, из Шэньси, продувные бестии, они отлично умеют готовить разные каверзы, и где гарантия, что они не заманивают нас в заранее подготовленную ловушку?
— Ловушку? – Цзу Дашоу даже расхохотался, остальные подержали его. Отсмеявшись некоторое время, он вытер проступившие слёзы и поощрительно кивнул.
— Похвально, что опытный военачальник старается предвосхитить все возможные варианты развития событий. Но наши шпионы точно доложили, что никаких дополнительных мер по обеспечению защиты армии, кроме тех завалов и рвов, что готовятся сейчас, «князь» не готовит, полагаясь полностью на удобство своей позиции. Он всё предусмотрел кроме того, что мы не станем ждать, покуда он окончательно её укрепит. Мы нападём завтра, в полдень, когда исчезнут последние тени, способные скрыть засаду. Есть ещё вопросы?
Вопросов не было, но даже если бы они и случились, отповедь, полученная Фузон Лонгом отбила у присутствующих всякое желание бодаться с заслуженным полководцем, потом же станет себе дороже и в случае победы, и, тем более, если придётся понести поражение… Правда, последний вариант всеми рассматривался как уж совсем нереальный, слишком были неравны силы.
К тому же красавица Киу уже внесла и поставила на стол, сдвинув в сторону карту, поднос с вином и фруктами…

Лагерь крестьянской армии в провинции Хэнань.
— Значит, ты тоже считаешь, что они будут атаковать? – нахмурился Ли Цзычэн. Цао Цао пожал плечами:
— А нашему человеку в штабе Дашоу можно верить? 
Ли Цзычэн потёр подбородок.
— И мы не успеем полностью приготовиться к обороне… Интересно… А притащи-ка ты мне сюда нашего «великого молчальника», есть к нему пара вопросов.
Цао Цао кивнул кому-то у входа. И тут же, поклонившись, один из его приближённых выскочил из шатра. Тёзка древнего убийцы вернулся к карте.
— Мы ничего не теряем в любом случае, - палец Цао Цао пробежался по цепочке холмов по сторонам долины. – Дашоу уверен, что там не пройдёт конница, и оттого спокоен за фланги. Но он не может знать про наши «заячьи тропы», прорубленные ещё неделю назад как раз на такой вот случай! И стоит ему оказаться в долине, как он тут же попадёт под перекрёстный огонь с холмов и атаку конницы во фланги! Ему конец…
— Но и многим из наших, как только он начнёт палить из пушек по укреплениям, - возразил Старый Мусульманин. Он покачал седой головой. – Тут надо что-то ещё изобрести, иначе больших потерь нам не избежать!
В этот момент двое воинов втолкнули в палатку «мастера Чо». Его руки были скручены за спиной тонким шёлковым шнуром, который врезался в тело и причинял шпиону неимоверную боль. Упав на колени перед Цзычэном, он уставился на него ненавидящим взглядом.
Чуанский князь поднялся со скамьи и, сделав шаг в сторону пленника, присел перед ним на корточки.
— Что же ты, старый скорпион, продолжаешь играть в молчанку? Должен ведь понимать, что смерть теперь для тебя – почти недостижимое благо, а остаток своей никчемной жизни ты проведёшь в обнимку с испепеляющей мозг болью? Или ты считаешь, что только палачи Императора, терзавшие тело Инсяна, но так и не порвавшие его душу, знают своё дело? Ошибаешься. Война столкнула в одном месте людей с самыми разными талантами и наклонностями. И место это – здесь. Что мне мешает отдать соответствующий приказ нужному человечку? Или ты разглядел во мне Мэн-Цзы , которого постоянно ищет в моей душе мой наставник, старик Ло Янг? Так я разочарую тебя, мой друг: я нисколько не этот добрый и терпимый человек, а сейчас моё терпение и вовсе отдыхает в вон той бамбуковой роще. Так не желаешь ли ты побеседовать со мной о славном полководце Цзу Дашоу и его войске?
Шпион ухмыльнулся разбитыми губами.
— А смысл? Если меня всё равно убьют?
— Смысл есть во всём. Если ты кое-что мне поведаешь, то я гарантирую тебе смерть лёгкую и быструю. Что будет в противном случае, ты уже слышал.
«Мастер Чо» покачал головой:
— Тебе всё равно не одолеть его, сын пастуха…
— Да, я сын пастуха. А ещё, по милости сановников и вашего мерзкого Императора, я убийца женщин, смерть сотен для тысяч воинов вашей славной армии, кровь с моих рук не смоют все реки Поднебесной… Иногда я просыпаюсь во сне от ужаса, который внушаю себе сам… Но тебе этого не понять. Итак, вопросы: сколько у Дашоу воинов. И не смей мне лгать, шпион, я это скоро сам проверю.
«Мастер Чо» покачал головой.
— Ты не поверишь, князь, но в последнее время ты мне стал даже симпатичен. Чем больше я узнавал тебя и твоих друзей, тем больше сомневался в вечности Поднебесной. Такие, как ты, в конечном итоге, принесут ей гибель. Жаль, что я этого не увижу…
Ли Цзычэн удивлённо уставился на пленника.
— Да-да, что тебя удивляет? Или ты полагаешь, что шпионы делают своё дело исключительно за идею или из преданности Императору и его идиотам-чиновникам? Я тоже в своё время достаточно натерпелся от власть предержащих, меня унижали, убивали моих близких… Но у меня была цель, и я ей следовал, бросив на её достижение все свои небольшие умения.
— И что же это за такая великая цель? – криво усмехнулся Чуанский князь. он с интересом посмотрел на коленопреклонённого шпиона. Тот глянул ему прямо в глаза неожиданно открытым взором.
— Смерть Цзи Юцзяня и его семьи… Смерть жестокая и неминуемая, такая же, как та, что постигла мою семью когда-то… Которая унесла жизни моей жены и трёх дочерей на острие клинка пьяного имперского солдата, вломившегося в мой дом в поисках дешёвого вина… Они кричали, князь, о, как они, наверное, кричали, когда он их насиловал и резал… Я успел слишком поздно – был в казармах, мне едва успели сообщить… Они лежали рядком, все четверо, на багряном от крови ковре… Младшей было всего лишь пять годков…
Как ни старался Ли, он не смог разглядеть в глазах бывшего солдата и шпиона влаги: он давно выплакал свои слёзы.
— И тогда я дезертировал, поклявшись когда-нибудь отомстить Императору и всему его роду. Я стал наёмным шпионом, помогал то, армии, то восставшим, любому, кто мог бы нанести вред этому Минскому отродью… Неужели ты думаешь, князь, что сумел захватить меня вопреки моему желанию?
Шпион тихо и даже как-то печально рассмеялся. Полководцы князя изумлённо переглянулись.
— Что ты этим хочешь сказать? – наклонился к «мастеру Чо» Ли Цзычэн. Тот только пожал плечами.
— Всего-навсего лишь то, что сказал. Если бы я хотел, то давно бы уже ушёл из твоего лагеря, только бы меня и видели. И уж тем более, меня бы никто не заметил и не схватил. Просто сегодня твоя очередь побеждать, Ли Цзычэн, ты же давно уже научился трогать тигра за усы. Пора посадить его в клетку. Цзу Дашоу – последнее препятствие на твоём пути к трону Поднебесной. Так воспользуйся же своим шансом. А что до меня…
Чуанский князь и его окружение даже не успели отреагировать на то, что произошло после. Шпион неожиданно лёгким движением освободил свои руки, а не успели ещё стягивающие его запястья и локти шнуры упасть к ногам Чуанского князя, как кинжал Цао Цао перекочевал из ножен владельца в руку шпиона, и «мастер Чо», блаженно улыбаясь, вспорол им себе живот… Он так и рухнул в ворох своих кишок с неожиданно чистой улыбкой на губах…
Ли Цзычэн потрясённо смотрел на тело, корчившееся перед ним в последних конвульсиях. Потом перевёл взгляд на своих командиров, замерших перед столом каменными статуями.
— Он сказал нам то, что мы должны были услышать. Говорите, что Цзу Дашоу готовится напасть на нас завтра к обеду? Путь пребывает в счастливом неведении, что мы атакуем его ранним утром. Сделаем сюрприз шакалам Императора.
Резко повернувшись, он вышел из шатра.

Лагерь Западной армии в провинции Хэнань.
Цзу Дашоу проснулся оттого, что его немилосердно трясли за плечи! Его, командующего Западной армией! Но военная привычка тут же взяла верх над эмоциями, и он бросил в лицо ошалевшего от ужаса адъютанта единственное:
— Кто?!
— Чуанский князь, господин! С ним – бесчисленное войско! Первый корпус бежит, его командующий отказывается подчиняться вашим приказам и держать позицию, они уже начали сворачиваться и отступают!
На ходу запахивая кольчужный халат и перехватывая поудобнее перевязь с мечом, командующий выскочил из палатки. И оказался в самой гуще обители демонов, как её описывают больные на голову обитатели опиумных курилен.
Дашоу растерялся всего лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы пропустить стремительный удар кинжалом сзади под левую лопатку. Спасла его бронзовая пластина доспеха и тренированная реакция.
Он успел вовремя развернуться и перехватить второй удар, направленный неожиданно сильной рукой его возлюбленной Киу в точку, незащищённую доспехом, чуть повыше поясницы.
Одним движение вывернув кисть девушки, отчего нож выпал из её разом ослабевших пальцев, Цзу Дашоу оглушил предательницу сильным ударом кулака по голове. Сбросив пояс, генерал скрутил руки бывшей танцовщице и, подхватив под уздцы пробегающую мимо лошадь без всадника, бросил безжизненное тело женщины поперёк седла.
Сунул повод в руки подоспевшему воину из личной охраны и, бросив ему: «Охранять пуще моей казны!», затравленно огляделся.
Из стороны в сторону по лагерю бестолково носились всадники, не больше порядка было и в частях мечников… Кто-то торопливо облачался в доспехи, кто-то стремился поскорее выбраться из этой толчеи, отдельные десятники и сотники старались навести во всём этом бедламе хоть какое-то подобие порядка…
Вот мимо пронеслась гнедая лошадь, волоча за собой бездыханного всадника, застрявшего сапогом в стремени. Его голова безжизненно билась об обледенелые кочки, на левой руке всё ещё болтался лёгкий кавалеристский щит. Дашоу хотел было ухватить лошадь под уздцы, но не успел – его кто-то толкнул в спину, потом он получил несколько основательных ударов по рёбрам, а когда сумел выбраться из ошалелой от ужаса толпы лучников, то бедолагу уже унесло прочь. Да и чем бы он ему уже смог помочь…
Расшвыривая ошалевших от паники воинов локтями, командующий всё-таки прорвался к коновязи, вскочил в седло своего Божественного Грома, и тут ему безрадостная картина батального утра открылась во всей красе…
Корпус из Ганьсу, командир которого отказался занять своё место в строю и решил отступить при первом натиске врага, оказался окружён и теперь его избивали как конные лучники, так и тяжёлая пехота восставших. Положение этого корпуса было столь жалким, что у Цзу Дашоу даже мысли не возникло о помощи его незадачливому предводителю! Бросать в это месиво новое «мясо» - нет уж, увольте, помощь, скорее, стоит оказать бьющемуся на правом фланге Фузон Лонгу, его бойцы ещё имеют все шансы вырваться из этой кровавой бойни.
И какой идиот сказал, что леса по гребням холмов непроходимы?! Судя по тому, как оттуда выскакивают всё новые сотни и тысячи конницы, там, как минимум, заранее были подготовлены просеки, и как только их не заметили шпионы «мастера Чо»? И, кстати, где он сам?
Вопросов было много, гораздо больше, чем ответов. Поэтому следовало принять хоть какое-то решение, иначе от армии не останется и знамённого древка!
Дашоу резко вскинул над головой сверкающий меч:
— Воины, если вам дорога жизнь и свобода – за мной! Стрелкам – обеспечить коридор вон до той опушки!
Он сразу пустил лошадь в галоп, совершенно не задумываясь о тех, кто не успел отступить с его пути, их грудные клетки и пустые головы хрустели под копытами его небольшого, но весьма сплочённого отряда. Ведь ничто так не сплачивает людей, как жажда жизни!
Постепенно их замечали, то один, то другой десяток увязывались за ними, образуя растущую, как горная лавина, массу! В том направлении, которое выбрал для себя Дашоу, как раз и сражался корпус генерала Фузон Лонга, перемалывая в кровавую кашу очередные тысячи «чуанского войска». И удар конников командующего оказался решающим: кольцо нападавших было прорвано, их передовые части размётаны. Проход до опушки оказался свободным.
Ни секунды не размышляя, Цзу Дашоу, разглядев в толпе сражающихся самого Лонга, махнул ему в сторону недалёкой рощи, тот быстро кивнул и что-то гортанно прокричал своему окружению.
Его воины слаженно перестроились и, прикрываясь щитами и выстрелами лучников и мушкетёров, стали продвигаться в сторону леса.

Провинция Хэнань. Расположение крестьянской армии.
…К замершему в седле на холме Ли Цзычэну подскакал всадник из личной тысячи Цао Цао:
— Князь, командующий и третьим корпусом пытаются вырваться из ловушки! Прикажете перекрыть им путь?
Ли Цзычэн только покачал головой. Оцепеневший от неожиданности посланник вскинул коня на дыбы:
— Но, господин, они же уйдут!
Ли Цзычэн усмехнулся:
— Не дальше Поднебесной. А через пару лет эта страна всё равно будет моей. Я знаю. Передай своему господину, парень, чтобы берёг воинов. Они сегодня – наше истинное богатство. Лети!
Кивнув, всадник бросил своего коня намётом с холма. Глядя ему вслед, Ли Цзычэн проронил сидящему чуть в стороне на белой лошади мастеру Ло:
— Ещё пара-тройка таких сражений, и твой император останется без подданных.
Мудрец только улыбнулся:
— Если мне не изменяет память, это уже твоя третья армия, сынок?
Ли кивнул, тоже улыбнулся. Старик продолжил:
— А ты разве заметил, чтобы деревни под Луной слишком уж опустели?
— Зато там остались только женщины и старики. Где мне взять новых воинов?
— Я рад, что ты стал об этом задумываться. Возможно, ты действительно будешь лучшим Императором в истории Поднебесной…
— А пока я займусь уборкой в своих нынешних владениях, - захохотал Ли, словно бы не слыша последние слова мудреца. – Эй, сотник, прикажи организовать преследование вон тех частей, что-то они уж слишком слаженно отступают. Гоните их в Тигровую Падь, оттуда им уже не выбраться…

Битва закончилась, когда в холодном зимнем небе заиграли первые звёзды. Тысячники отчитались о потерях, и от сердца Ли Цзычэна отлегло: они отделались достаточно малой кровью. Всего восставшие потеряли не более двадцати тысяч убитыми и ранеными, в то время, как Императору эта схватка обошлась почти в сто пятьдесят тысяч жизней его верноподданных. Не удалось захватить командующего Дашоу, он с кучкой преданных воинов сумел-таки прорваться на Север, а от преследования в связи с быстро наступающей темнотой пришлось отказаться.
Последний отряд, вернувшийся в лагерь, привёз с собой и истерзанное, завёрнутое в грубую рогожу обнажённое тело некогда прекрасной Киу, танцовщицы и неоценимого шпиона в стане проклятого Цзу Дашоу.
Проститься с героической девушкой вышел весь лагерь, хотя до сего момента никто и не знал о её существовании. Просто так получилось, что когда командующий Ли Цзычэн и его племянник Ли Го пошли рядом с повозкой, на которой лежало уже омытое и завёрнутое в чистую материю тело танцовщицы Киу, к выходу из лагеря, туда, где специально выделенные сотни в стороне хоронили павших в сражении воинов, за ними последовало большинство свободных от несения службы воинов.
В скорбном молчании смотрели суровые воины на погребальный костёр, и отблески пламени, в котором сгорала юная Киу, багряным отсветом играли не только в их зрачках, они словно бы выжигали ненавистью к Императору и его прихвостням их мужественные сердца.

Пленных Чуанский князь приказал разоружить и отпустить, кормить ораву в почти восемьдесят тысяч голов ему было не с руки. Остальным войскам удалось скрыться с поля боя. Но то, что это была полная победа, мог сомневаться только полный идиот. А таких в ближайшем окружении Ли Цзычэна замечено не было.
Ещё одним итогом этой эпической битвы стало то, что угрозы с Запада теперь можно было не опасаться, а значит с наступлением тёплых деньков предстояло всё-таки разобраться с Кэйфаном и готовиться к походу на Восток.
Поздней ночью, когда ситуация в императорской армией и с собственными потерями окончательно прояснилось, Ли прошёл в свой шатёр, где обнаружил старика Ло Янга, который что-то усердно писал кистью на листе рисовой бумаги.
— А, ты вернулся, - старик присыпал тушь песком, стряхнул пылинки на землю и, аккуратно свернул лист, сунул его в тубу, сделанную из полого ствола бамбука. – Я ждал тебя, князь…
— Да какой я для тебя князь, мудрец… Один из многих, кому время от времени улыбается Судьба. Хотя, не всегда её улыбка бывает сердечной.
Старик покивал, осмысливая его слова. И вдруг спросил:
— А как ты считаешь, почему при всех сменах правителей в нашей стране, и даже при восхождении на престол новой династии никогда новоиспечённый Император не истреблял своих врагов под корень? Практически всё правительство, полководцы, придворные оставались на своих местах… Нет, исключения, конечно, были, но тем не менее? А?
Ли Цзычэн замер, размышляя, потом беспомощно улыбнулся, присаживаясь на бамбуковую табуретку у столика в углу, на котором чадила масляная лампада и лежали письменные принадлежности мудреца.
— А ты знаешь причину? – вопросом на вопрос ответил он. Старик засмеялся.
— Нет конечно, - Ли встрепенулся. Но мудрец посмотрел на него с наивозможнейшей строгостью, как учитель на нерадивого ученика. И воздел палец. – Однако, я могу сделать некоторые предположения, и, надеюсь, они единственно верны. В Поднебесной до обидного мало образованных людей, и все они принадлежат к правящим сословиям. А на кого опереться власти Императора, как ни на них? Кто будет считать налоги, писать законы, вести летописи? Неграмотные ткачи и подмастерья, кузнецы или пахари? Конечно, нет! Управление государством – процесс тонкий и очень сложный, этому учатся с детства. И зачем новому Императору пилить сук под собой? Ему проще договориться с теми, кто уже достаточно поднаторел на своём месте, к тому же, опасаясь новой метлы, они будут работать с гораздо большим прилежанием, борясь за свой привычный образ жизни. Всё просто, а значит – правильно.
Ли перебирал письменные приборы на столе, задумчиво повертел в руках баночку с тушью. Обмакнул в неё тонкую кисть и написал на чистом листе бумаги иероглиф ; (лю). Старик посмотрел на него заинтересованно.
— Что ты этим хочешь сказать, мальчик?
— Один иероглиф – множество значений… Один шаг – миллион последствий… Как сложно всё в этом мире…
— Но почему ты выбрал именно слово «путь»?
— Потому, мудрец, что я до сих пор не понимаю, насколько он у меня верен. Я старательно бегу от кровопролития, а оно настигает меня повсюду… Моя Гаоши рассказывает поутру, что я кричу во сне, а я боюсь ей поведать свои сны, те самые, про реку крови… они преследуют меня, старик. И конца не видно кровопролитию…
Старый мудрец внимательно посмотрел на него, кивнул каким-то своим мыслям.
— Хорошо, что ты задумываешься над этим. Подумай тогда на досуге и над другим: как ты будешь строить свой мир, когда взойдёшь на престол Поднебесной? Не перебивай меня, поверь просто – этому быть. Даже вражеский шпион на пороге смерти признал в тебе Императора! И если ты действительно не убоишься верховной власти, то тогда уже сейчас приближай к себе шэньши и прочий учёный люд, привечай писателей и поэтов, чтобы они воспевали твои достоинства, привлекая на твою сторону простой народ. Будь щедрым не только к своим приближённым, и мудрым не только в своём шатре перед женой. Да мало ли что тебе ещё предстоит узнать, прежде чем ты станешь действительно мудрым и справедливым правителем! А значит уже сейчас надо готовить себя к этой стезе. Впереди у нас – вечность, и в наших силах обуздать её!

Столица Поднебесной. Императорский Дворец.
Цзи Юцзянь, Великий Хуанди Поднебесной стиснул подлокотники трона так, что поболели до мраморной синевы костяшки пальцев… Опять предательство! Опять никому нельзя верить! Как так могло случиться?
— Почему он сумел уйти? Почему не помешали его ближайшие офицеры, генералы? Этот Дашоу что, жил отшельником и строил свои планы на одинокой горе Сиань?
Перед ним ниц лежали верховный евнух, гонец из провинции Шэньси и министр Западных Провинций. Все боялись даже голову приподнять от дерева пола, настолько император был ужасен в гневе. И не важно, что голос его в тот момент звучал с мелодикой заботливого отца семейства, чем-то прогневавшегося на своих нерадивых чад! Все прекрасно представляли, что последует, если на свои вопросы Юцзянь не получит должные ответы. Должные в том смысле, что они должны удовлетворять не просто его любопытство, но и соответствовать его понятиям о том, как это должно было бы быть в действительности. А его действительность в настоящий момент резко различалась с реальным положением вещей, а значит головы нескольких сотен сановников в ближайшее время оросят кровью ярморочные площади некоторых провинциальных столиц.
Цзу Дашоу вместе с несколькими особо приближёнными к нему офицерами после поражения в провинции Хэнань сбежал на Север, к чжурчжэням, а когда посланные по его следам войска обследовали его дома, то не обнаружили там ни его детей, ни супруги, ни наложниц. Всё говорило о том, что побег свой на Север опальный полководец планировал давно, и заранее вывез свою семью из Столицы.
— У этого предателя ещё остались близкие, которые расплатились бы за грехи своего родственника, или он успел всех перетащить за пределы Великой Стены?
Верховный евнух приподнял голову:
— Осмелюсь напомнить Великому Хуанди, что командует Восточной армией его племянник, молодой генерал У Саньгуй…
— Восточная армия? Единственный оплот нашей власти на самой границе?
— Да, Великий, Проживающий Тысячи Лет…В крепости Шаньхайгуань…
— Насколько нам помнится, больше войск у нас в той стороне нет? – недобро покосился на евнуха Император, что не ускользнуло от взора многоопытного придворного. Заранее обильно потея, он отрицательно замотал головой.
Император поднялся с трона, что само по себе уже было плохим знаком. Если он сейчас дёрнет вон за тот алый шнурок, то через пару мгновений из-за портьер у дальней стены выскочат несколько воинов личной стражи и сволокут виновных в государственном преступлении в вонючую яму, дожидаться скорой смерти.
Все трое придворных, затаив дыхание, смотрели, как правая рука Императора медленно потянулась в роковому шнурку… Министр почувствовал в какой-то момент, как содержимое изысканного завтрака отчего-то настоятельно запросилось в его шёлковые штаны. Ему было невероятно стыдно, он осознавал свой позор, но ничего с этим поделать уже не мог: по тронному залу пополз едкий запах.
Скрыли усмешку несколько придворных, ставших невольными свидетелями безобразной сцены, делано прикрылась веером сидевшая в стороне на изящном диванчике эта ехидна Юань, любимая наложница Императора, с которой он сегодня собирался провести вечер в Озёрном Дворце.
Верховный евнух Ван Чэнъэнь со злорадством подумал, что наконец-то хоть перед смертью насладится позором этого выскочки-министра.
И грянул гром! Так дворец давно уже не веселился. Хохотали все: охранники при дверях, придворные в разных концах тронного зала, слуги с опахалами, евнухи, разносящие фрукты и вина. И даже соизволил улыбнуться одними уголками губ сам Император. Но вот рука его прервала фатальный для многих путь к алому шнурку и указала на Чэнъчэня…
— Вот что, гроза садовых батраков… Я хочу знать всё про этого У Саньгуя, не хватало мне ещё, чтобы в роковой час моя страна осталась без защиты с Востока. И уберите эту мерзость, - Император сморщился в сторону министра Западных Провинций, мешком лежавшего без памяти в луже собственных фекалий. – Сегодня не будет казней. У меня осталось слишком мало верных приближённых, чтобы отправлять не самых худших из них на плаху. Этот… этот хоть дело своё знает, а вот что мне с вами делать?
Цзю Юцзянь обвёл водянистым, таким смертельно опасным для многих взглядом толпу бездельников-придворных, замерших в одночасье после его последних слов.
— Может, продать в рабство на Юг, хоть польза казне от вас какая-то будет?
Казалось, во дворце затаил дыхание даже придворный сверчок… Холодный зимний ветер гудел где-то в перекрытиях… испуганно заметалось даже пламя в многочисленных жаровнях, греющих громадный зал.
Император проводил взглядом бесчувственное тело министра, уволакиваемое слугами куда-то за дальние портьеры, и впервые за много лет почувствовал себя в этом дворце одиноким.
Он отвернулся от всех и, поманив за собой красавицу Юань, двинулся в сторону Южного Выхода из дворца. В спину ему смотрели сотни недобрых глаз, готовых, казалось, своей ненавистью прожечь насквозь его жёлтый халат, расписанный павлинами и яблонями в цвету.
Император чувствовал и это. И поклялся себе никогда не забывать это ощущения ненависти, пущенной в спину.


Глава вторая. Тигр готовится к прыжку
Год Жэнь-У, 4339 год по китайскому
летоисчислению, 1642 год
от Рождества Христова

«В управлении государством есть два правила:
в моменты опасности будь невозмутим,
в спокойное время будь осмотрителен».
Чэнь Цзижу

Крепость Шаньхайгуань. Форпост Восточной армии У Саньгуя.
Командующий Восточной армией Поднебесной молодой генерал У Саньгуй с вершины Барабанной башни глядел, как в сторону Великой Стены ползёт по пыльной дороге обоз Большого Посольства. Вечернее майское солнце красило зубцы Стены в розовые тона, внизу, в посаде крепости Шаньхайгуань цвели сады, было тепло, но настроение командующего было отвратительным. И тому было сразу несколько причин.
Во-первых, и самое главное – ему смертельно надоели эти игры с чжурчжэнями. Принц Доргонь слал посольство за посольством с предложениями самыми заманчивыми и оттого смертельно опасными. В этой крепости Восточная армия была последним заслоном на пути панцирной конницы принца, и он это прекрасно понимал. Понимал он и то, что кроме военных поселенцев числом под восемьдесят тысяч, под рукой У Саньгуя ходят ещё почти сорок тысяч воинов регулярной армии, а это уже профессионалы высшей пробы, и даже прославленным панцирникам её вот так, с ходу, не смести.
В Столице прекрасно себе представляли ситуацию на северной границе, и поэтому с излишними проверками сюда эти хлыщи из штаба не лезли. Казалось бы, всё прекрасно: он – самый молодой генерал в армии Поднебесной, под его рукой прекрасно обученные части, служба здесь более сродни дипломатической, нежели военной, солдатам – так вообще тут нравится!
Не то, что в армии Запада, где одна за одной проходят кампании против бунтовщиков. Вот и его дядя, прославленный Цзу Дашоу претерпел от этого Ли Цзычэна, сто колючек ему в глотку… После того поражения пришлось уносить ноги за Стену, ну, так не он первый, не он последний… Хороших военных принц у себя привечает со всем своим гостеприимством, хорошо платит за науку, но, как ни посмотри, это всё равно предательство…
И это – во-вторых. Теперь кто его знает, как повернётся у него самого жизнь… Из Столицы доходят разные слухи. Говорят, что Император был в ярости после бегства Дашоу, а особо рьяные приспешники-злопыхатели уже присоветовали ему арестовать командира Восточной армии, всё-таки близкий родственник беглеца. Но Император имел на его счёт своё мнение и послал советчиков куда подальше. Во всех смыслах. Говорят, что при дворе их больше не видели. Зато он же направил ему, У Саньгую, пространную петицию с признанием его «несомненных достоинств и преданности».
Генерал понял всё правильно: ему намекали, что всё помнят про дядю и внимательно за ним следят. Да и, по чести говоря, некому просто Владыке поставить на его место, ведь это не по садам на Горе Чудесного Вида прогуливаться, здесь из-за каждого куста глядит вражеский лазутчик, да не придуманный, а самый что ни на есть настоящий, до самых зубов вооружённый стрелами, пиками да ножами.
У Саньгуй не боялся за свою крепость. Шаньхайгуань была великолепно прикрыта со всех сторон. На Востоке территория заперта Заставой Южной Реки, пройти там практически невозможно. На стыке Великой Стены и залива стоит крепость Города Спокойного моря с её громадной Башней Прозрачного моря. Таким образом весь промежуток между хребтом Яньшань и Ляодунским заливом можно рассматривать как громадный и мощный укреплённый район. Конечно, отсюда ведёт прямая дорога на Столицу, вдоль которой расположились военные лагеря, коновязи, армейские склады. Но попасть на неё врагу просто нереально.
Солнце по-весеннему рано скатывалось за далёкий горизонт. На вершине Барабанной башни пробили «час свиньи»  - начало Двенадцатой стражи. Большому барабану ответили удары в перевёрнутые котлы по всей крепости. Это означало, что ужин прошёл, пора командовать отбой. И тут же полковые рожки сыграли отходную ко сну.
Крепость замолкала. У Саньгуй, небрежно кивнув телохранителям, направился в свои покои. Предстояло ещё просмотреть сегодняшние отчёты интендантов, глянуть на переписку с командующими окрестных постов и потом уже, перед отходом ко сну, ещё раз тщательно проанализировать, что предлагал ему сегодня посол чжурчжэньского принца. Хотя, что он мог ещё предложить кроме очередной дорожки, ведущей к государственной измене? А на неё вступать командующий Восточной армией Поднебесной пока ещё был не готов.

Провинция Шаньси. Окрестности Кэйфана. Армия Ли Цзычэна.
К середине лета Ли Цзычэн задался целью захватить наконец-то этот проклятый Кэйфан!  Очередной, второй по счёту штурм произошёл ещё в начале весны и опять же закончился ничем. Словно заговорённая, крепость упорно не хотела открывать свои ворота перед его во много раз превосходящем местный гарнизон почти миллионным войском!
На этот раз в самый ответственный момент осады пришло известие от Ли Го, который со своей армией нарвался на остатки войска Цзу Дашоу и вступил с ними в затяжной неравный бой. Императорским войскам терять было уже нечего, поэтому они сражались с неистовством горных барсов, загнанных в узкую расселину пещерным медведем.
И быть бы любимому племяннику битым, если бы не подоспел Старый Мусульманин и не ударил Западной армии в тыл! Потеха вышла знатная, те из воинов Императора, что ушли тогда, полгода назад, из окружения, теперь оказались в точно таком же положении, только уж щадить их на этот раз никто не собирался.
Горные склоны были улиты вражеской кровью, давшие волю своей ненависти сводные полки восставших преследовали остатки армии несколько десятков ли, и только когда лошади под всадниками устали и были готовы вот-вот пасть, Ли Го дал команду прекратить преследование. В итоге от Западной армии ничего практически не осталось, и можно было устанавливать на освобождённых территориях свою власть, чем Ли Цзычэн немедленно бы и занялся… Если бы не этот треклятый Кэйфан, под которым он в очередной раз завяз.
Чуанский князь собрал командиров отрядов для постановки задачи перед новым штурмом. В штабном шатре сразу стало тесно от пропахших потом и кровью мускулистых тел. Ли хмурым взглядом окинул бойцов, с которыми бок о бок бился уже несколько лет подряд. Иных уж нет, отчего-то подумалось именно в этот момент, и сердце резко кольнула игла невнятной тоски, неизбежности скорой гибели, но он помотал головой, отгоняя от себя ненужные сегодня мысли.
Командиры… В возрасте и молодые, отчаянные и осторожные, разумные и бесшабашные. Во главе всех, конечно, любимый племянник, Ли Го. Он ещё не остыл от азарта схватки в горных теснинах, глаза горят жаждой большой крови… Сколько они переговорили про этот Кэйфан, ставший камнем преткновения для могучей «чуанской» армии! Строили разные планы, искали инженеров, способных построить осадные машины требуемой мощности, пристреливали пушки. И всё – без толку. Город – словно заколдован кем-то! Стоит себе немым укором и подрывает престиж князя… Но во взгляде Ли Го – ни тени сомнения, он мысленно уже взобрался на его стены.
Рядом с ним – Старый Мусульманин, они вместе истребили только что Западную армию. Прокалённый боями воин, бывший разбойник, не знающий жалости. Говорят, что наместник провинции Ганьсу, захвативший в заложники его брата и сестру, сварил тех живьём в котле с маслом. С той поры к имперским чиновникам у мусульманина отношение конкретное: он истребляет их там, где отыщет! Того наместника, кстати, он скормил его же охранным псам, которых предварительно выдержали с месяц на голодном пайке.
Кожаный Глаз, отличный тактик, под рукой которого ходит до сорока тысяч мечников, преданных ему сверх предела. Когда он прикрывал отступление Чжан Сяньчжуна во время последней его компании, то умудрился не потерять ни одного меча из своего отряда. Его воины просто боготворят его! А что до излишней жестокости – говорят, что он последние годы принципиально не берёт пленных – то, положа руку на сердце, кого из присутствующих на этом сборище можно назвать безгрешным? Это война всех против всех, и здесь нет места мягкотелым и слезливым соплякам…
Крошка Юань примкнул к армии князя со своим войском только год назад, но уже успел прославиться, например, в битве с Западной армией. Молодые шакалы, вечно жаждущие крови, вот кто они такие, новое поколение, новые мысли… Им уже не просто нужна пожива, они жаждут власти, они готовы перегрызть друг другу горло в драке за пост командующего своей сворой, тут выживает только сильнейший. Вот Крошка и выжил, положив по дороге к должности командира пару десятков своих бывших дружков… Предан Чуанскому князю душой и телом, по крайней мере, так говорят… А вот что действительно скрывается за взглядом водянистых бесцветных глаз и этой слегка ехидной усмешкой, одно Небо ведает.
Великолепный Цао Цао, прекрасный боец на мечах и тактик. В прошлом – безжалостный разбойник, сегодня – талантливый полководец и сибарит… Говорят в его обозе есть несколько певичек, что устраивают ему концерты долгими вечерами на бивуаках. А искусные наложницы снимают напряжение военных будней с усталого тела каждую ночь… Уму непостижимо, как он умудряется при такой жизни выспаться и быть всегда в боевой форме! Несколько лет назад, когда они ещё были равны в армии Гао Инсяна, то составляли в бою прекрасную связку: Ли умел планировать и осуществлять операцию в целом, а Цао Цао отличался талантом исполнителя, его конница просто сметала вражеские порядки, не оставляя противнику ни одного шанса. О его преданности можно сказать то же, что и о весеннем снеге: пригреют – и растает. У Цзычэна не было на его счёт никаких иллюзий. Правильно сказал как-то про него мудрый Ло Янг: единожды продавший продаст трижды. Но за ним – большое войско, почти пятьдесят тысяч воинов, и с этим приходится считаться.
По правую руку, рядом с Ли Го стоит и Лю Цзунминь, старина… Они тогда вместе вырвались из каменного мешка; идя на прорыв, верный воин зарезал двух любимых жён, чтобы они в случае поражения не достались врагу… Так и живёт один, даже наложницу не завёл… Тоскует по жёнам… Этот врагу глотку перегрызёт, такой у него счёт к Императору и его армии. Он станет сражаться до конца. А в общем неплохая подобралась компания, теперь надо только указать всем достойную цель – и можно пожинать плоды. Итак, цель!
— Этот город должен пасть сегодня, - Чуанский князь говорил ровно, тщательно взвешивая каждое слово. И следил за реакцией. Ему внимали с почтением, и даже балагур и ехидна Цао благосклонно кивал головой. – У нас – громадная армия, в городе всего-навсего гарнизон из тридцати-сорока тысяч бойцов и жителей ближайших военных поселений. Подкреплений им ждать в ближайшие дни не придётся, наш авангард затормозил отряды генерала Хао Цзуньши в трёхстах ли отсюда, связал их позиционным боем. Поэтому сегодняшний штурм должен стать первым и последним. Этот город – ключ на пути к Столице, мы не можем оставить его гарнизон в своих тылах. Мы должны истребить его, мирных жителей приказываю не трогать. Оставим в городе свой отряд, будет нашим арьергардом. Что говорят шпионы, Ли Го?
Племянник оторвался от каких-то только ему ведомых мыслей и встряхнулся, как пёс, входящий в амбар из-под дождя.
— На Юге и Западе всё спокойно… Да и откуда там взяться врагу? По южным провинциям гуляет Жёлтый Тигр, резвится от души… С Западной армией покончили мы. Про положение на Востоке ты уже сказал, там у наших войск позиция непоколебимая, удержатся несколько дней, а потом и мы подтянемся. Что же касается Севера, то моими лазутчиками в горной гряде замечено какое-то шевеление, но ничего похожего на перемещение крупных вооружённых отрядов отмечено не было… Пока, во всяком случае.
— Хорошо, оставим пока Север северянам… Штурмовые отряды готовы?
Все согласно кивнули.
— Лестницы, осадные башни, пушки и метательные машины?
Откликнулся Цзунминь:
— Перед началом штурма мы в течение часа будем обстреливать городские укрепления в одном конкретном месте, чтобы максимально разрушить их каменными ядрами. В то же время катапульты станут забрасывать в город камни, обмотанные рогожей, пропитанной земляным маслом и подожжённые… Так мы сможем вызвать в городе пожары и панику, которая отвлечёт охрану со стен. Когда город загорится, это станет сигналом к штурму.
Ли одобрительно кивнул:
— Отлично! Если всем всё понятно, то спешите к своим отрядам. Труба к началу обстрела протрубит через полчаса!  Вансуй!
— Вансуй! – вскинули в приветствии руки командиры и двинулись к выходу. Ли придержал за локоть племянника:
— Я пойду во второй колонне, дай мне в прикрытие пару сотен толковых лучников, пусть прочешут стены в месте прорыва частой гребёнкой.
Ли Го кивнул, они обнялись.
— Это город будет нашим или исчезнет с лика Поднебесной, - веско произнёс Чуанский князь, Ли Го только кивнул. Он мыслями уже был там, под стенами, со своим войском…

Когда впервые ухнули осадные орудия, захваченные в качестве трофеев у разбитой Западной армии, Цзычэн, который шёл к своему вэю , даже присел! Грохот стоял такой, словно земля вот-вот разверзнется и поглотит всю округу! В сторону города полетели громадные ядра, вот они достигли стен и разнесли в клочья один из отрезков кладки между двух сторожевых башен. К небу взлетел фонтан обломков и тёмное облако пыли… А уже вторая шеренга орудий выплюнула длинные языки пламени в сторону города… Чуанская армия стояла на месте, ожидая приказа командующего. Ли поморщился: ещё не время…
Катапульты и трибушёты ударили не столь эффектно, грохота не было, но небо прочертили сотни огненных комет, устремившихся к городу. Полосы огня сверкнули над войском и нырнули куда-то туда, за стены, в глубину городских кварталов. Удар этих метательных орудий на первый взгляд не принёс никакого ущерба, но Ли знал, что это не так: построенный исключительно из дерева город был очень уязвим именно в отношении пожаров, как, впрочем, и все города Поднебесной. Камень использовался там лишь для строительства укреплённых стен, да и то не везде.
Прошло какое-то время, и вот уже то в одном, то в другом месте города к небу потянулись пока ещё робкие дымки. Они крепли, набирали плотность, меняли окрас с серого на чёрный, уже кое-где над стенами взметнулись первые языки пламеня.
Опять ухнула артиллерия, ядра снова ударили в стену, обрушив на большом протяжении её верхнюю честь, теперь вполне можно было использовать осадные лестницы! Штурмовые команды с ними наперевес ждали только сигнала. И он последовал: над полем поплыл чистый звук боевых труб!
И тут же сотни воинов, подхватив с земли добротно скрученные из бамбуковых стволов крепкие лестницы, рванулись к стенам. Сверху на них тот час же обрушился ураган стрел и пуль, кто-то падал и катался по траве, пытаясь выдернуть стрелу из раны, другие хватались за грудь или плечо, словив пулю, но их место у лестниц тут же занимали их товарищи, не останавливая ни на мгновение свой бег к городским стенам.
Когда первые группы штурмующих оказались в «мёртвой зоне» у подножия городской стены, сверху на них полилось кипящее масло, заранее заготовленное осаждёнными на стенах и постоянно подогреваемое специальными командами на кострах.
Крики боли, проклятия, хула Небу – всё это смешалось в одном едином вопле, который тут же был накрыт громогласным «Вансуй!» из сотен тысяч лужёных глоток! Подоспело подкрепление!
Сколько бы не было воинов на стенах, им пришлось столкнуться с неизмеримо превосходящим их противником, и это не могло не сказаться. Отряды обороняющихся, успешно оттолкнувшие длинными баграми первые заведённые на стены лестницы, были тут же выбиты массированным огнём лучников и мушкетёров. Их моментально заменили другие, но и они пали под смертельным дождём вражеских снарядов. И вот уже первые десятки нападавших оказываются на гребне стены в том месте, где проделали свою работу громадные каменные ядра орудий.
Цзычэн перехватил меч поудобнее и рванулся вдоль по гребню стены, туда, где бились его воины. Вокруг громыхала милая слуху музыка боя: звон закалённой стали, крики восторга и отчаяния, грохот выстрелов из ручниц и мушкетов… Ли заметил императорского воина с плюмажем на шлеме и, крутнув мечом, ударил того скользящим движением по шее. Воин развернулся к нему, успел глянуть удивлённым взором, но кровь хлестанула из перерезанной аорты, и он схватился обеими руками за ужасную рану, бросив меч и оседая…
Ли крутнулся на пятках - и вовремя: набегали сразу трое! Ну, да и не такое видели: нырок, два маха в стиле «падающего листа» по подколенным жилам противников, и вот уже двое оседают на землю, роняя мечи, третий проводит укол, ответный удар основанием цзяня у самой гарды, здесь сталь наиболее толстая, и вражеский дао со звоном отлетает. Руку нападавшего ведёт в сторону, одновременно открывается грудь для последнего удара… Всё, этот тоже не противник. Два стремительных удара тем, кто валяется, хватаясь за ноги – и они отправились на свидание с праотцами. Теперь – вперёд, туда, где его воины пытаются отбить городские ворота, они – главная цель его отряда!
Ли Цзычэн встряхнулся, и тут ему прилетело… Оглушающий удар в левый глаз, жестокая боль и – темнота, поглощающая всё. Он ещё успел почувствовать, как падает, как его пытаются подхватить чьи-то заботливые руки, а дальше – пустота…

…Маленький Го тонул… Цзычэн понял это сразу, как только выскочил на крик малыша. С обрыва старого пруда было видно, как вреди кувшинок отчаянно барахтается маленький человечек!
На ходу сбрасывая рубаху, Ли стремительными прыжками нёсся вниз, несколько раз он поскользнулся на песчаной осыпи, почти упал, но крепкие ноги подростка быстро нашли опору и понесли гибкое тело туда, где уже терял последние силы любимый племянник!
Им обоим было по десять лет, ровесники – племянник и дядя, и друзья на век… Сколько раз этому несносному упрямцу Го было говорено, что в этом пруду есть страшные места, там под тонким слоем тёплой воды скрываются ледяные родники, и достаточно попасть в их струю разгорячённому мальчишескому телу, как тут же смертельная судорога сковывает ноги, и тёмная вода влечёт в неведомую страшную глубину…
Цзычэн видел, что мальчишка уже почти не держится на поверхности, только руки неистово бьют по воде, разбрасывая мириады брызг, да рот исказил невытолкнутый крик – нет сил… Не раздумывая, Ли рыбкой сиганул с крутого бережка и широкими гребками понёсся к другу. На лице Го появилось выражение отчаянной надежды, он тоже попытался плыть навстречу приятелю, но ноги его явно не слушались.
Ли подгрёб к нему и, стараясь не попасть под мельницу неистовых в отчаянии рук, поднырнул и подхватил племянника сзади, под мышки, и, завалившись на спину, быстро заработал ногами, направляясь к берегу. Го повис на нём колодой, в таком положении руки были бесполезны, а ноги мальчика ещё не отошли от ледяных оков…
До берега оставалось несколько добрых гребков, когда Цзычэн вдруг почувствовал, как его силой тащит в глубину, и похолодел, если это вообще возможно в ледяной воде глубинных родников… Это был тот самый Чёрный Омут, про который часто вспоминали в своих полуночных рассказах на задворках деревни старшие парни… Говорили они, что там живёт древний Карп, старый, как сама Вселенная, который при случае может и случайно забредшую к озеру корову на глубину затащить. А что, пропадал-то скот порой, было дело…
И вот теперь на глубину тащило их обоих, то ли течение, то ли какая-то магическая сила… И шансов выбраться на поверхность не останется буквально через несколько мгновений, надо было что-то решать, и решение то пришло само моментально…
С силой оттолкнув от себя в сторону берега Ли Го, Цзычэн вздохнул, насколько позволяли лёгкие, и, поддавшись потоку воды, пошёл в глубину…
Ему было совсем не страшно, а даже интересно… Снизу он видел, как племянник вдруг заработал ногами! Ага, отпустил бес озёрный, теперь выкарабкается парнишка… Солнце роняло косые лучи сквозь ажурную ряску на поверхности, падало столбами вдоль стеблей лилий… А снизу надвигалась Темнота…
В какой-то момент Ли Цзычэн вдруг понял, что это – конец. За этой Тьмой нет ничего – ни прошлого, ни будущего. Лёгкие вдруг стали разрываться в тщетных поисках живительного глотка воздуха, появилась какая-то боль в глазах, заложило уши, но мальчишка не думал – знал, что ещё рано, надо немного потерпеть, и только потом уже делать спасительный гребок в сторону встречного потока, который и вынесет его на поверхность… Но как же это трудно – ждать!
Его дядя, бывший офицер императорской армии, когда учил его стрелять из тяжёлого – не для мальчишеских тонких ручек – армейского лука, заставлял Цзычэна по полчаса стоять с натянутой тетивой. Жилы на руках готовы были рваться, на лбу вспухала вена, в висках колотила кровь, но уж чего-чего, а упрямства у маленького «воина» было предостаточно. А постепенно оно переросло в привычку терпеть. И вот сейчас она ему очень пригодилась.
Он не знал, откуда пришло это чувство, но в какой-то строго определённый момент он словно услышал в голове Голос: «Пора!». И сделал первый широкий гребок из глубины. Тьма под ним словно бы разверзлась в страшной гримасе, она не хотела отпускать новую жертву, демоны воды уже приплясывали у своего костра в ожидании свежего мяса, но он, пуская вверх серебристые пузыри ставшего вдруг бесполезным воздуха, рвавшего лёгкие, постепенно начинал всплывать. И когда уже скользящая мимо него вода потеплела и посветлела, мозг вдруг накрыло непроницаемое чёрное покрывало, громадное и тяжёлое, без малейшего просвета на нём.
А потом вдруг резко исчезло…

Сначала были голоса. Непонятные, смутные, слов не разобрать. И некие образы перед глазами на фоне светлого пятна. Потом постепенно оживающий мозг смог вычленить знакомый голос Ли Го:
— Жив!
И многоголосый вопль восторга: это кричали его командиры, столпившиеся вокруг его ложа…
Как – ложа?! Он же бился на стене! Положил троих её защитников и бросился к надвратной башне! Но он лежит под тёплым овечьим одеялом, раздетый, над ним свод его собственного шатра… Что случилось, где его армия, чем закончился штурм?
Ли Го наклонился над ним и поднёс чашу с пряно пахнущим настоем:
— Пей, брат, так приказал лекарь…
— Что это? – поморщил нос Чуанский князь. Го рассмеялся:
— Слава Небу, что наш лекарь – настоящий «ва-панцуй» ! Это – настой жэнь-шэня, он поставит тебя на ноги…
— Я был ранен?
— Да, и изрядно… Только искусство нашего Тонга спасло тебе жизнь… Посмотри…
Ли Го выхватил из ножен дао и протянул Цзычэну… Тот глянул на широкое сверкающее лезвие, и брови его изумлённо поползли вверх: на месте левого глаза у его отражения красовалась аккуратная чёрная повязка.
Ли Го замер, не зная, какой реакции ожидать от князя на такую весть. Некоторое время Ли Цзычэн замер, поражённый. В шатре повисла тишина, напряжённая до такого предела, что казалось – вот-вот порвутся канаты, держащие его полог.
Но Чуанский князь вдруг издал какой-то непонятный горловой звук, дёрнувшись на подушках, а когда внимавшие каждому его слову друзья и помощники вдруг ринулись к нему, то тут же замерли в потрясении: их вождь и ван  хохотал!
Соратники переглянулись: не сошёл вожак от увиденного им на лезвии меча с ума, хотя, по чести сказать, какого воина смутит собственная рана, тем более, что повязка – не помеха в бою…
Но князь продолжал хохотать, он просто бился в восторженной истерике, слёзы катились по его давно не бритым щекам, и только Цао Цао, почтительно поклонившись, осторожно вопросил:
— Что стало вдруг причиной твоего столь безудержного веселья, уважаемый господин Ли?
Смахнув ещё слабой рукой слезу со щеки, сквозь дыхательные спазмы и приступы хохота их полководец только и сумел, что выдавить из себя:
— Старая карга оказалась права: новым Императором Поднебесной станет Одноглазый…
Он откинулся на подушки, набитые свежим сеном, и прохрипел, теряя и без того малые силы:
— Я буду следующим Хуанди. Так решило само Небо…
И, обессилев окончательно, он тихо прикрыл глаза.
В шатре повисла ошарашенная тишина.
Но вдруг Лю Цзунминь сбросил с себя перевязь с мечом и швырнул её к подножию ложа Ли Цзычэна. Опустившись на одно колено, старый друг снял шлем и, склонив голову, произнёс:
— До самой моей смерти буду следовать за вами, мой Государь!
Ли не видел этого, но угасающее сознание слышало, как один за одним его полководцы бросают к подножию его ложа клинки и произносят одну и ту же фразу, сразу ставшую почти ритуальной:
— С тобой и в жизни, и в смерти, мой Государь…
И тогда наконец Чуанский князь провалился в спасительное беспамятство, как некогда в далёком детстве, на отмели старого деревенского пруда…

Цао Цао стоял перед ним с виноватой улыбкой…
— Значит, получается, что мы в очередной раз не захватили Кэйфан, - задумчиво потёр отросшую за время недуга бородку Ли Цзычэн. Хитрый разбойник только плечами пожал.
— Нам не оставили такого шанса. Когда воины Императора, скрывавшиеся до этого в горах, увидели, что город вот-вот падёт, они разрушили взрывом плотину на Хуанхэ, и бешеный поток хлынул в долину, мы еле-еле успели ноги унести! Но, хвала Небу, мы спасли даже раненых!
— Они, что же, вместе с нами решили уничтожить и мирных горожан? – происшедшее не укладывалось в голове Чуанского князя. От входа в шатёр подал голос Старый Мусульманин:
— А им вообще на людей плевать! Сколько там было в городе населения? Тысяч семьдесят с гарнизоном или чуть больше? Так вот, спаслись только те, кого мы успели вывести, совсем немного: тысяч двадцать, всё больше женщины, старики и дети. Остальные даже не успели сориентироваться, что происходит
— Вода наступала так стремительно, что нам пришлось бросить в долине все осадные машины и половину пушек, - вставил своё слово Кожаный Глаз. – На месте Кэйфана теперь озеро. Его уже прозвали Озером Мёртвых.
Ли Цзычэн поднялся с жёсткого стула, прижал к вискам пальцы: под ними запульсировали жилки боли. Давала знать о себе полученная контузия. Хотя уже полторы недели прошло, должно было уже и отпустить.
— Тогда слушайте мой приказ: отступаем в Шэньси, будем готовиться к большому походу на Столицу. Войскам – провести ревизию потерь, командирам доложить завтра же о боевом состоянии частей. Раненых отправить в тыл первыми, следом строевые части, принимавшие участие в штурме, замыкают полки резерва и охранения. Здесь нам больше делать нечего.
 
Северная граница. Полевой лагерь чжурчжэней.
Доргонь запустил сальные пальцы в кучу риса на блюде и выудил оттуда жирный кусок мяса. Шипя на обжигающе горячий жир, чжурчжэньский принц разинул казалось бы безграничную пасть и разом поглотил богатый кусок свинины…
У Саньгуя передёрнуло, но он тоже достал из кожаного чехла походные палочки и приступил к трапезе. Стол был накрыт прямо на земле, шикарные ковры были мягки и защищали от холода быстро остывающей земли в горах. Над бивуаком возвышалась громада Великой Стены, до Шайханьгуаня отсюда было не менее тридцати ли, так что соглядатаев можно было не опасаться. По официальной версии командующий Восточной армией отбыл на охоту с приближёнными. Ну, так что ж в этом такого? Привычное дело. У Саньгуй регулярно охотился, тем самым приучая возможных шпионов Императора к своим частым отлучкам. Командиры гарнизона службу знают отменно, так что его недолгое отсутствие не отразится на общей боеспособности дальней заставы.
Свинина с рисом оказалась действительно великолепной, не обманул хитрец Доргонь. Командующий ел не спеша, прекрасно зная обычаи чжурчжэней: гость должен воздать должное обильному столу и напиткам, и только потом переходить к серьёзным беседам.
— Если хочешь, господин, мои слуги пригласят женщин…
В глазах Доргоня блеснул лукавый огонёк, но У Саньгуй не повёлся на велеречивость собеседника. Он прекрасно знал, кто сидит перед ним: четырнадцатый сын основателя маньчжурского Ханства, хана Нурхаци, от третьей жены. Блистательный полководец и отменный дипломат. Хитрая лиса, как прозвали его враги.
Доргонь всегда отличался острым умом и быстротой мысли, именно это и позволило ему достичь в своей стране максимума возможностей – стать начальником Ведомства Чинов, то есть, вторым после правящего хана Абахая лицом в государстве. Именно Доргонь огнём и мечом завершил покорение южных земель монголов и разбил наголову последнего правителя Чахарского ханства, малолетнего хана Энджэ, присоединив его владения к маньчжурским. Участвовал он и в нескольких успешных рейдах по землям Поднебесной, например, пять лет назад войска под командованием его и его брата Юэто прошли через провинции Чжили, Шаньдун и Шаньси, захватив и разграбив по дороге пятьдесят восемь городов, среди которых были и столь крупные, как Таньцзинь и Цзинань. Вернулись они тогда с богатыми трофеями, попутно прихватив и одного из близких родственников императора Юцзяня, удельного князя Дэ-вана. Этот поход окончательно закрепил за Доргонем славу «любимца судьбы» и «ли;са ли;сов». Но он также и прибавил завистников, в этом престол Маньчжурии ничем не отличался от такового в Поднебесной.
Возвышение молодого полководца придворные преподнесли хану Абахаю как посягательство на его власть. Хан теперь ждал только повода, чтобы выбить удачливого родственничка из седла. И такой случай скоро представился.
Год назад, при длительной осаде Цзиньчжоу, Абахай совершенно незаслуженно поставил ему в вину отсутствие явных успехов, нерешительность, понизил его княжеский титул на одну ступень и наложил штраф в десять тысяч лянов серебра, сумму по тем временам просто неподъёмную. Доргонь подчинился, но обиду затаил. И стал искать возможных союзников, готовых в случае плохого для него развития событий, как минимум, приютить на какое-то время, дав возможность переждать бурю.
Но тут его пытливый ум отметил и другие расклады: на север бегут один за другим виднейшие полководцы Поднебесной, по соседней стране гуляет крестьянская вольница, а её главарь, некий Ли Цзычэн, уже не раз громил императорские войска. Внимательно проанализировав ситуацию дома и у соседей, Доргонь пришёл к выводу, что в ближайшее время армия бунтарей направится грабить Столицу, и тогда уж соседским полководцам точно будет не до врагов с Севера. Самое время придёт погреть руки у чужого костра… А в том, что костёр этот заполыхает в ближайшие год-два, принц не сомневался. И тогда он через тайных посредников предложил молодому и амбициозному командующему Восточной армией генералу У Саньгую стать союзниками.
В основе лежал простой план. В случае серьёзной заварушки в одной из центральных провинций Поднебесной китайский полководец не спешит выступать к Столице, а впустит в страну панцирную конницу Доргоня, всего сто сорок тысяч мечей. И не будет чинить ей препятствие по пути в Столицу. У Саньгуй тогда внимательно выслушал его, попросил время на размышление, а при встрече не сказал «нет».
Они были в чём-то похожи, но в то же время абсолютно разные. Ровесники, почти земляки. Оба потомственные профессиональные военные, оба умны и талантливы. Но вот различия…
Доргонь – родня действующего правителя страны, богдыхана Абахая, поклонник шаманизма. Командир кавалерии, прекрасный тактик, мастер больших наступательных операций, над ним – только богдыхан!
У Саньгуй – тоже военный, но только выходец из учёных мужей, «шэньши». Приверженец учения Конфуция. Пехотный командир, до недавнего времени если и участвовал в боевых действиях, то только в ограниченных оборонительных стычках. Находится в полной зависимости от капризов императорской власти и придворных интриг.
Но сегодня ситуация быстро меняется, причём в сторону, худшую для династии Мин: на Западе восходит звезда Ли Цзычэна, а что-то У Саньгую подсказывает, что страну ждут глубокие потрясения. И сторону, действительно, скоро придётся выбирать, и не факт, что это окажется Император Юцзянь, да продлит Небо его годы до ста тысяч лет…
У Саньгуй доел мясо, сыто отрыгнул по местному обычаю, чтобы показать хозяину стола, что полностью удовлетворён прекрасным обедом. Ординарец тут же поднёс ему пиалу с родниковой водой, приправленной соком лимона: смыть жир с пальцев и отбить запах пищи.
Доргонь тоже отодвинул от себя блюдо с мясом, раскатисто рыгнул и, посмотрев на темнеющее небо, изрёк:
— Я давно слежу за этим Чуанским выскочкой… Поверь мне, князь, он расчистит нам дорогу к Столице твоей страны.
— Только я пока не князь, - тонко усмехнулся У Саньгуй. Чжурчжэньский принц громко захохотал, воздев бороду к звёздам. Отсмеявшись и вытерев слёзы, он негромко сказал:
— Ну, так станешь им. Когда я взойду на трон Запретного Города.
И он снова заразительно расхохотался. А вот У Саньгую было не до смеха: он уже внутренне готовился ступить на скользкую дорожку предательства.

Провинция Шэньси. Лагерь армии Ли Цзычэна.
Ли Цзычэн, отправив большую часть войск в Шэньси, на зимние квартиры, вернулся в Санъян, стратегически важный пункт на реке Хань, бывший во все прошлые века оплотом Поднебесной в борьбе против нашествия чжурчжэней. Город он взял ещё по весне и тогда же оставил в нём небольшой гарнизон, исключительно для поддержания порядка. И вот теперь Чуанский князь вернулся сюда, чтобы сделать этот город основой своего нового государства. Работа предстояла огромная, и он призвал к себе своего верного советника и помощника во всех делах философа Ло Янга.
Старик прибыл в небольшой повозке в сопровождении своей замечательной Баожэй и сразу же принялся песочить ученика за столь неосмотрительное поведение при осаде Кэйфана.
— О, великое Небо, когда же ты пошлёшь этому далёкому родственнику обезьяны и козла хоть горстку мозгов? – воздел старик руки в пологу палатки, едва два друга горячо обнялись и, наговорив на людях друг другу миллион, добрых слов, наконец-то остались одни. Слуги принесли фрукты и вино и предусмотрительно вышли из палатки князя.
Ли Цзычэн улыбался, прихлёбывая терпкое южное вино, и с любовью смотрел на старика. Как же он по нему соскучился, истосковался по его ворчанию и постоянным поучениям! Даже сейчас в своём гневе тот был изумительно добр и ласков…
Философ перехватил его насмешливый взгляд и осёкся…
— Я не понимаю твоего весёлого настроения, Чуан-ван, - в последние слова Янг вложил столько яда, что им, казалось, можно было отравить все поля в Поднебесной. Но Ли только ещё шире улыбнулся. Старик насупился и… вдруг легко рассмеялся.
 — Действительно, чего это я… Просто, наверное, уже старость откидывает полог моего походного шатра. Не знаешь, может мне запереться от неё в крепкой фанзе, за тяжёлым замком? Как думаешь, поможет? – лукаво поинтересовался старый мудрец, беря со стола кувшин и подливая себе вина. Цзычэн только руками развёл, мол, на всё твоя воля.
— Эх, молодость… Но, поверь, в моих словах есть известная толика здравого смысла. Ты, как какой-нибудь сопливый мальчишка, в погоне за славой лезешь в гущу боя, в то время, как твоё место – над схваткой, на высоте, с которой настоящий стратег может узреть всю картину боя и вовремя послать войска в ту или другую его точку. Пока ты ловил глазом стрелу, эти негодяи успели взорвать плотину, и если бы не твои разведчики, вовремя разгадавшие их план, в той долине вместе с Кэйфаном осталось бы и всё твоё войско. Да и ты сам, князь. И, скажи на милость, с кем после этого народу было бы идти на Столицу? С Жёлтым Тигром, который окончательно сошёл с ума от запаха крови и режет напропалую всех слуг Императора, которые попадаются на его пути?
Ли передёрнуло, он слыхал о последних «подвигах» Чжан Сяньчжуна, но не мог винить его, помня его судьбу. Себе бы он такой не пожелал. Но и стоять в стороне, когда гибнут его люди, он не мог. Пока не мог. Но старый мастер прав: с этим придётся что-то делать.
Ли Цзычэн протянул мудрецу мандарин, сам взял дольку, выжал в рот липкий сок.
— Я призвал тебя, мастер, поскольку желаю построить здесь, на Юге Шэньси, своё государство. Это будет первый камень в фундамент другой, обновлённой Поднебесной. Страны без Минской династии, государства, где все будут равны в правах.
Старик взял оранжевый плод, некоторое время молча разглядывал своего ученика, потом осторожно спросил:
— Надеюсь, ты понимаешь, что тебе придётся отказаться от многого из того, что ты сейчас считаешь в порядке вещей? Например, тебе больше нельзя будет рисковать своей головой, отныне она станет достоянием будущего государства и твоего народа, слишком дорогим артефактом, чтобы им можно было вот так, запросто, рисковать?
Ли Цзычэн кивнул с небольшой заминкой.
— Впрочем, - продолжил старик, слегка коснувшись тонким старческим пальцем чёрной повязки на глазу любимого ученика, - ты уже получил достаточно наглядный урок, не так ли?
— Да уж, учитель, - рассмеялся Ли Цзычэн. Рассмеялся и мудрец, вонзая неожиданно крепкие для его возраста зубы в неочищенный плод. Полетели едкие брызги сока, Ли прикрылся от них ладонью, смеясь, подхватил со стола веер и взмахнул им:
— Тогда скажи мне, мудрец, как будет называться моё будущее государство?
Старик поклонился:
— Пока не знаю, но уверен, что его название сохранится в памяти потомков. Но начинать придётся не с этого.
Ли удивлённо приподнял бровь:
— А с чего же?
— С твоей армии, князь… Её надо реформировать коренным образом. И есть на этот счёт интересные идеи…

Столица Поднебесной. Озёрный Дворец.
Юцзянь, великий Хуанди, Проживающий Десять Тысяч Жизней, был в гневе, да что там в гневе! – в бешенстве! Эти идиоты умудрились затопить целый город! Со всеми людьми! Вместо того, чтобы дать сражение этому выскочке из Шэньси, этому демону в человеческом обличии, Ли Цзычэну!
Попытались утопить, как облезлого котёнка, и в результат Поднебесная лишилась своего форпоста в тех краях, а этот мерзавец преспокойно отступил на Восток, да ещё и провозгласил себя будущим Императором!
Какова наглость! Раньше даже в жёлтые одежды – цвета; Императора – никто не смел открыто облачаться, а сегодня всякое отребье с окраин Империи называет себя «новым Хуанди»!
Юцзянь широким нервным шагом вышел на террасу Озёрного Дворца, вдохнул прохладный вечерний воздух, постарался успокоиться… Хорошо ещё, что приближённые не видят его в таком состоянии, итак уже по Запретному Городу слухи всякие ходят… Думают, что у него нет ушей в палатах сановников или евнухов?
«Император слишком неуравновешен, постоянно меняет свои решения… То он слушает этих болтунов-проходимцев из Дунлинь, то снова приближает к себе евнухов».
«Все наши беды и поражения от непродуманной и непоследовательной политики Хуанди! Того и гляди, северные варвары нагрянут прямо в столицу! Всё настолько шатко в этом мире!».
«Надо собрать армию в кулак и обрушить его сначала на бунтарей с Востока, а потом уже и на варваров с Севера! Пора показать всем, что такое сила несокрушимой армии Поднебесной…».
Болтовня, одна болтовня… Где она, та знаменитая армия? Одни корпуса разбиты повстанцами, другие разбросаны по всей стране, борются с восстаниями по разным провинциям. Гибнут лучшие воины, последние генералы… Легко советовать, но только сами военные знают, что случись нашествие чжурчжэней - и некому будет его отразить. Восточная армия не продержится против панцирной конницы варваров и недели. А остальные войска уже были разбиты ей несколько лет назад, когда этот Доргонь практически безнаказанно разгуливал по просторам Поднебесной. Тогда он разорил и без того пострадавшие от засухи города и целые провинции, добавив свою толику в и без того тлевший в Шэньси костерок восстания. Что за напасти преследуют Поднебесную последние годы? Голод, мор, неизвестные болезни, нашествия северян, столкновения с рыжебородыми варварами на юге, обнаглевшие пираты… Да мало ли чего ещё можно перечислить!
А те, кто привык к праздной жизни, ежедневно приходят во дворец, шелестят шелками дорогих нарядов и беспечно чешут языками, перемывая косточки правящей клике… И с этим ничего уже не поделаешь.
Великий Хуанди, Проживающий Десять Тысяч Жизней Юцзянь подошёл к балюстраде и опёрся о потемневшие от времени деревянные перила. Внизу, по ровной, похожей на зеркало глади пруда скользили белые и чёрные лебеди. Словно призраки давно прошедших славных дней Великой Империи.
О, Небо, за что ему досталась в правление разодранная противоречиями, восстаниями, войнами страна? Юцзянь видел, что его лодка постепенно идёт ко дну, через прорехи в бортах хлещет вода, но ничего не мог с этим поделать. Один не мог.
А он был действительно один. И даже ближайшие его помощники, жена, дочь, красавица Юань не представляли, насколько одинок тот, кому завидовали представители знатнейших родов Империи. Его положению, богатству, роскоши, которой он был окружён с детства… Потоки чёрной, как сажа дымоходов, зависти просто переполняли этот дворец.
Император кожей ощущал, как сотни, да что там сотни – тысячи людей во всех концах Поднебесной изо дня в день ждут, когда он оступится. А он идёт над ними, как тот ярмарочный трюкач, что ходит над городской площадью по плохо натянутому канату и едва успевает балансировать под порывами жестокого ветра перемен. Которые стране необходимы, но которых так боятся те, кто всеми руками и ногами держится за власть.
Но сумеют ли они все вместе удержать её? Вот вопрос…
Юцзянь поднял полные печали глаза к уже начинающему темнеть летнему небу, словно бы ища там ответы на свои невысказанные вопросы. И вдруг тёмный купол прочертила стремительным росчерком падающая звезда…
Император вздрогнул… Почему-то ему в этот момент показалось, что это для него - дурной знак… А может, всего-навсего предрассудки! Да и кто из нас может с уверенностью толковать волю высокого Неба?


Глава третья. «Вансуй, Император!»
Год Жэнь-У, 4340 год по китайскому
летоисчислению, 1643 год
от Рождества Христова

«Лишь отрешившись от мыслей о славе, богатстве и власти можешь освободиться от пошлости. Лишь отрешившись от мыслей о добре, гуманности и долге можешь приобщиться к мудрости».
Хун Цзычэн


Провинция Хубэй. Окрестности Сианя. Армия Ли Цзычэна.
Чжан Сяньчжун пренебрежительно бросил поводья своему денщику и соскочил с лошади. Ли Цзычэн также покинул седло и встал рядом. Перед ними лежал пылающий Сиань – столица провинции Хубэй. Объединённое войско двух непримиримых вождей взяло его на рассвете, после короткого, но жестокого штурма.
— Что скажешь, Чуанский князь, - последние слова Жёлтый Тигр произнёс с нескрываемой насмешкой, правда так, что стоящие рядом командиры армий их не слышали, - есть ещё сила в тигриных ударах?
Ли Цзычэн примирительно рассмеялся.
— Есть, старый зверь, конечно есть… Для меня честью было сражаться с тобой рядом.
— Для меня – тоже, - пробормотал вроде бы себе под нос Сяньчжун, но Ли его услышал. – Только скажи мне на милость, зачем тебе понадобился этот поход на Хэнань? Или у тебя в Шэньси дел мало? Да и дорога на Столицу, которую ты, говорят, собираешься всё-таки покорить, идёт севернее…
— Ты прав, брат, я действительно собираюсь в поход на Запад. Не сегодня и не сейчас, но для этого мне нужны продовольствие, деньги, воины. Зачем же мне разорять провинции, лежащие под моей рукой, когда по соседству есть всё, что мне надо. Да и прикрытие с флангов мне не помешает. Теперь, по крайней мере, я знаю, что из Хэнани мне никто не ударит под дых…
Чжан Сяньчжун расхохотался, качая головой:
— В этом ты прав: после нашего похода здесь воевать уж точно некому будет ещё по крайней мере лет пять… Только не отсюда ты ждёшь удара, князь, не отсюда… Ты знаешь, почему я никогда не завожу друзей и уважаю врагов?
— Скажешь – узнаю.
— Потому, что враг никогда не предаст. Он не может этого сделать просто потому, что он враг мой по своей сути. Предают всегда только друзья и близкие. Поэтому мой тебе совет: держи друзей поблизости, а врагов ещё ближе. И тогда можешь быть спокоен за твои тылы.
— Спасибо за совет, вождь. Что теперь станешь делать?
Чжан Сяньчжун обвёл задумчивым взглядом поле боя, усеянное телами императорских воинов, попытавшихся сделать вылазку, во время которой сложило головы не менее вэя осаждённых, глянул на далёкий горизонт.
— Пойду на Юг, погуляю по берегам Янцзы, там, говорят, полно тучных земель. Хватит попусту топтать дороги войны, пора по твоему образу и подобию основывать свое царство. Годы идут, мы отчего-то не молодеем, пора подумать и о наследниках, как сам-то думаешь?
Цзычэн покачал головой, положил руку на плечо Жёлтому Тигру:
— Пока я ещё не построил своё царство. Дел много, вот завершу хотя бы треть от намеченного и, обещаю, задумаюсь о наследниках. Скажи мне здесь и сейчас: ты со мной, Чжан?
Сяньчжун сбросил со своего плеча его руку. Надменно вскинул подбородок.
— Нет, князь. Я не против тебя, так будет более верным моё отношение к тому, что происходит на землях Поднебесной. Было дело – я не помог тебе, случилась так, что и ты не пришёл ко мне на помощь. Мы квиты. Я не забуду ту полутысячу всадников, что ты мне выделил в минуты бедствий. Но не забуду и предательства своим бывшим «друзьям», успевшим вовремя переметнуться на сторону сильного. Только покуда они веселятся подле твоего трона, мне там места не остаётся, так и запомни на будущее. А пока мы не разошлись в разные пределы Великой Страны, приглашаю тебя в свой шатёр на добрый пир! Всё-таки, сегодня мы одержали знаменательную победу.
 
Провинция Шэньси. Лагерь армии Ли Цзычэна в окрестностях Синьяна.
Ло Янг поднял на своего ученика непривычно тяжёлый взгляд…
— Так значит, вот так точно он и заявил? Не собирается быть тебе союзником?
— Но и врагом уж точно не станет, - Ли Цзычэн отхлебнул вина из чаши, поставил её на изящный столик возле ложа. Разговор происходил через Луну после разорения Сианя в палатке князя, в его ставке в Шэньси.
Старый философ с сомнением покачал головой, пососал пустую трубку – с недавних пор он стал заботиться о своём здоровье, перестал пускать в потолок ароматные кольца дыма и совсем не притрагивался к вину. Злые языки говорили, что это его заколдовала чертовка Баожэй, ещё не потерявшая надежды родить от знаменитого мудреца наследника. Сам же Янг объяснял это наступившим наконец на старости просветлением и голосами свыше.
— Кроме того, - продолжил Ли, - он прикроет мою армию с Юга, когда я двинуть на Столицу. Кстати, старик, я решил коренным образом переформировать свою конницу…
— Чем же она тебя не устраивает? – сварливо съехидничал старик, – почти полмиллиона всадников и без особого старания просто сметут со своего пути любого, даже панцирников чжурчжэней.
— Не в этом дело, - поморщился Ли Цзычэн. – Мне не понравилось, как всадники вели себя в последнем бою. В разгар атаки, стоило лишь лучникам врага взять прицел поточнее, как первые шеренги развернулись и бросились наутёк, спасая свои никчемные жизни… Я, конечно, после боя перевешал пару сотен особо трусливых, остальным в назидание… Но атака чуть было не сорвалась. Всё висело на волоске, и если бы не фланговый удар мечников Сяньчжуна, то ещё не известно, чем бы она вообще закончилась.
Старик расхохотался:
— И чем же ты собираешься лечить человеческую трусость? Что, разве наши мудрецы уже нашли лекарства от страха?
Усмехнулся и Цзычэн.
— Увы, мудрецы не нашли. Нашёл я…
Смех застрял в горле философа, он посмотрел на ученика широко раскрытыми глазами:
— Ты?!
— Я, - спокойно кивнул Чуанский князь. Он неторопливо подлил себе ещё вина, пригубил. Мудрец потрясённо молчал. Ли выждал паузу, а потом не выдержал – рассмеялся. – Не сердись на меня за этот смех, учитель, мудрые говорят: там, когда люди смеются – дэвы уходят… Конечно же, никто пока ещё не придумал порошков и отваров, дабы избавить мир от человеческой трусости… Но, поверь мне, есть проверенный метод.
— Поделись…
— С удовольствием. Во вторую линию я теперь буду ставить свой личный вэй всадников, а первую составят все те, в ком я изрядно сомневаюсь. В случае их трусости или предательства, стоит им только развернуть коней в попытке выйти из боя, мои верные воины из второй линии ударят по ним из луков. И у них останется простой выбор: умереть героически за наше дело добровольно или избавить меня от необходимости украшать придорожные деревья их телами после боя, то есть опять же умереть за наше дело, но теперь уже под прицелом моих лучников. То есть, выбора у них теперь не будет вообще. Зато польза от них гарантирована в любом случае. Пусть уж они лучше гибнут в авангарде, чем ударят мне в спину.
Старик только покачал головой…
— Что ты ещё придумал сделать со своей армией? Ли Го мне тут что-то говорил, но я, по чести сказать, немногое понял… Всё-таки я человек сугубо мирный…
— Всё узнаешь через пол Луны, старик. А пока я уединюсь на несколько дней с моей Гаоши, впереди много дел, а мы так с ней редко видимся…

— Таким образом мы сможем организовать достаточно подвижные и вместе с тем весьма боеспособные подразделения, - закончил своё выступление Ли Го и поклонился Цзычэну. Тот благосклонно кивнул. Остальные члены военного Совета были ошеломлены. Первым подал вкрадчивый голос Цао Цао:
— А не много ли будет на одного всадника по два, а то и четыре коня? Он что, будет пытаться усидеть на них всех разом? – сказал и сам же расхохотался собственной шутке. Но тут же смех его заглох, Цао Цао поперхнулся, поскольку его порыва никто не поддержал. Он осторожно посмотрел по сторонам – взгляды всех военачальников были устремлены на Цзычэна, а Чуанский князь тем временем внимательно читал какое-то донесение, переданное ему племянником. Закончив чтение, Ли поднял взгляд и обвёл им своих командиров:
— То, что предлагает Ли Го, полностью изменит не просто устройство нашей армии, это приведёт к появлению новой стратегии и тактики боя. Зачем столько лошадей, спрашиваешь ты, Цао? – тот только развёл руками и попытался оправдаться. – Нам нужна скорость перемещения, а для этого каждый воин обязан иметь подменных лошадей. А чтобы его ничто не отвлекало от ведения боевых действий, ему предписывается иметь до десяти человек прислуги: чтобы следить за его конём, готовить ему пищу, чистить оружие и прочее. Всадник на привале должен отдыхать и думать только о бое, об остальном позаботятся его слуги.
— А кто будет кормить самих этих дармоедов и за какие такие заслуги? – подал скрипучий голос Старый Мусульманин. Остальные одобрительно закивали, зашелестели недоумённые реплики. Ли поднял руку – шорох голосов стих.
— Во время похода они будут заниматься тем, о чём я только что говорил: обеспечивать быт себе и своему всаднику. А в бою они будут сражаться в рядах мечников и пикинёров, каждому будет определено его место в строю, никак иначе…
— Ну, если так, - с определённым сомнением пробормотал Кожаный Глаз. Чжан Син, напротив, одобрительно закивал головой.
— Мы разбиваем войска не на сотни и десятки по его родам, а создаём новые части. В каждую будут входить по сто или сто пятьдесят мечников и пикинёров, пятьдесят всадников и обслуживающие их слуги, которые тоже будут участвовать в бою. Таким образом, каждая часть окажется самостоятельным, вполне боеспособным подразделением. Мы создадим из таких частей несколько соединений, центральное будет насчитывать около ста тысяч воинов. К нам стекаются желающие биться со всей округи, поэтому сегодня самая главная ваша задача – готовить из этого сброда настоящих бойцов. Время на это у вас будет, в поход мы выдвинемся не раньше конца этого года.
— А откуда мы возьмём деньги и продовольствие на содержание такого громадного войска? Разве наша казна бездонны? – недовольно просипел Крошка Юань: он подхватил простуду в последнем походе и маялся горлом.
— Мы обложим данью всех окрестных помещиков, не зря же я приказал вам не трогать их имения, - улыбнулся Ли. - Путь и от богатых нам будет некоторая польза. После нашей победы мы подумаем, как с ними быть дальше.
Крошка Юань понимающе усмехнулся, остальные тоже одобрительно загудели. Цзычэн поднял руку, привлекая внимание, голоса смолкли.
— Отныне в нашей армии вводится единоначалие. По просьбе моих ближайших друзей и сподвижников я решил возложить на себя бремя Великого Полководца, Следующего Велениям Времени и Возрождающего Справедливость. Мои приказы не обсуждаются, всякий сомневающийся и несогласный будет достоин быстрой смерти…
В шатре повисла напряжённая тишина.
— Все планы обсуждает и утверждает Собрание военачальников, куда войдут, назначенные мной люди…
— Значит ли это, - наконец подал голос ошеломлённый Цао Цао, - что теперь ты сам будешь решать, кому командовать собственными частями, а кому просто пресмыкаться перед тобой?
В голосе разбойника явно прозвучала угроза, и все это отметили.
Но Ли Цзычэн и бровью не повёл.
— Ты же слушал, Цао, что я перед этим сказал. Будут части и будут их командиры. Нет больше чьих-то личных отрядов и армий: отныне и до победы вся эта армия – моя! Вы либо выполняете мои приказы, либо со своими людьми завтра же покидаете лагерь. У меня не убудет: желающих биться с Императором тысячи тысяч.
Вожаки разбойничьих вольных армий переглянулись: круто заворачивает князь… Но Старый Мусульманин чуть кивнул остальным, и склонился перед князем, нет – отныне Великим Полководцем!
— Да будет так, - поговорил он.
— Да будет так, - вторили ему остальные, склонив головы.
Ли улыбнулся одними лишь уголками губ. Первый бой – и самый трудный! – он пока выигран, а дальше – будет видно.

Когда все разошлись, и Ли остался наедине со своим наставником, Ло Янг долго молчал, не решаясь задать вопрос, который давно уже мучил обоих. Наконец, старик решился:
— Ты действительно считаешь, что они вот так запросто согласятся на твои предложения? Ведь по сути, то что ты им сейчас изложил, означает конец их удельной власти. А они, судя по их недовольным рожам, не готовы распрощаться со своими привычками.
Он не успел договорить – полог откинулся, и вместе с клубами морозного воздуха ранней весны в шатёр вернулся Ли Го. Глаза его сверкали, правая рука покоилась на рукояти меча, при этом костяшки пальцев побелели от напряжения.
— Говори, - неожиданно весело бросил Ли Цзычэн, предполагая, о чём пойдёт разговор. Племянник воззрился на него недоумевающе:
— Не вижу поводов для излишнего оптимизма, дядя… Только что я случайно подслушал разговор Кожаного Глаза и Цао Цао…
— Они сговорились убить меня? – скорее утвердительно, чем вопрошая, произнёс новоиспечённый Великий Полководец. Го уставился на него в потрясении:
— Ты – знаешь?
Цзычэн кивнул:
— Скорее, предполагал. Но с большой долей уверенности.
— Но… как? Откуда?
— Можно подумать, они способны на что-нибудь ещё… Рано или поздно, но они должны были прийти к этому решению, даже если оно идёт в разрез с некоторыми их принципами и интересами…
— Но почему?
— Да потому, друг, что они – предатели по состоянию души, по своей природе. Сначала они вместе с Жёлтым Тигром ушли от Гао Инсяна. Затем, когда Тигру малость подпалили усы императорские армии, они той же сплочённой командой бросили его подыхать в одиночестве и переметнулись ко мне. А как только их лишили самостоятельности, тут же принялись строить козни и против меня.
— И что теперь делать?
— А ничего особенного. Говоришь, они решили меня убить? Что ж, они сделали свой ход. Теперь дело за мной.
Старик, до сего времени молча слушавший их диалог, поднялся со своего места в углу и, подойдя к Ли Цзычэну, положил ему руку на лоб.
— Поздравляю тебя, Великий Полководец. Ты делаешь первый шаг к тому, чтобы стать настоящим Императором. Это будет сакральная кровь, Звезда, Разящая Войска. Поскольку это – кровь первых врагов твоей будущей Империи.
Ли опустился на колени и склонился перед мастером в глубоком поклоне.
— У меня нет в сердце жалости к ним и сомнений в голове в том, что я прав. Своим распутством и неуважением ко мне они порождают смуту в армии. Цао Цао таскает за собой груды золота и целый полк певичек, почти ни в чём не отстаёт от него Старый Мусульманин, даже Крошка Юань – и тот уже занимается мародёрством по городам и весям в тщетном желании догнать в этом старших товарищей. Великое Небо видит, я не желаю этих жертв, но, видит то же Небо, что мне придётся переступить через свои желания ради достижения нашей цели: гибели династии Мин. Я сказал.
Он поднялся, ещё раз поклонился мастеру и, стараясь не смотреть никому в глаза, вышел из шатра. Ли Го в потрясении повернулся к мудрецу:
— Но это же – убийство…
— Значит, он станет убийцей. Хотя, он им уже давно стал, несколько смертей ничего уже не решат для него, но могут решить всё для дальнейшей судьбы Поднебесной. И, поверь мне, Ли Го, он станет Императором.

Где-то в горах Севера. Лагерь чжурчжэней.
На этот раз Доргонь назначил встречу в какой-то высокогорной деревне. У Саньгуй проклял тот день и час, когда согласился на эту авантюру с чжурчжэньским принцем. Добираться в селение пришлось такими узкими тропами, идущими по самому краю пропастей, в которых и дна даже днём-то не видать, что пару раз казалось, будто даже сам проводник трясётся от страха, вступая на тот или иной особенно опасный даже с виду отрезок пути.
Карабкались они по скалам не менее пары-тройки часов, пока наконец не оказались в какой-то долине, окружённой отвесными скалами. Чем здесь может заниматься местный люд – одно Небо знает! Отвесные скалы, базальт вместо чернозёма, редкая травка пробивается между громадных вековых валунов. Селение жалось к самим горным отрогам, несколько домиков, сложенных из того же песчаника, скреплённого каким-то, видимо глиняным раствором. Крыши были крыты тёсом, и У Саньгуй мог только предположить, чего стоило доставить его от подножия гор.
Проводник подвёл их к крайнему дому и, поклонившись, толкнул щелястую дверь. Она со скрипом распахнулась, открывая перед гостями зал, разогретый пламенем громадного очага, на котором уже жарился целиком поросёнок. Доргонь был обстоятелен даже здесь: не начинал переговоров, не отдав должное сытной трапезе.
Сам принц восседал на тёплом ворсистом ковре, расстеленном подле очага, и прихлёбывал горячий чай с кобыльим молоком. При виде входящего командующего Восточной армией два его телохранителя тут же глубоко поклонились и вышли за дверь. Немногочисленная свита У Саньгуя также осталась снаружи.
Не дожидаясь приглашения, командующий опустился напротив принца, взял пиалу и также налил себе из тонкого фарфорового чайника ароматный напиток. Выпил глоток, оценивая… довольно чмокнул и кивнул Доргоню:
— Приветствую тебя, принц. С чем пожаловал на этот раз?
Доргонь хохотнул:
— Во всём вы, жители Поднебесной, видите либо корысть, либо подвох. А того, что люди могут вот так, просто-напросто соскучиться друг по другу, вы даже помыслить не смеете. А тем не менее, я соскучился по тебе, князь…
У Саньгуй крякнул от досады:
— Да сколько ж можно повторять тебе, Доргонь, что не князь я, не князь…
Взгляд чжурчжэня вдруг стал неожиданно ледяным, жёстким, как снежный наст в горах по весне:
— Ты не слыхал последние новости?
У Саньгуй насторожился:
— Я провёл последние несколько лунных четвертей в поездках, гонял войска по перевалам… Новости в наш дальний гарнизон долго идут, особенно после того, как Императором была упразднена государственная почта.
— Значит, тебе неизвестно, что творится на Западе Империи, - словно бы про себя подытожил Доргонь.
— И что там не так с Западом?
— А там, в противовес Мин, зарождается новая Империя, князь…
Опять этот незаслуженный титул резанул слух, но командующий боялся теперь перебивать собеседника, судя по всему, новости действительно были горячими…
— Мы как-то говорили с тобой о том сыне крестьянина, Ли Цзычэне, помнишь?
У Саньгуй кивнул, подлил себе кипятку в пиалу, глотнул.
— Так вот: он создаёт армию, которой не знали не только просторы Поднебесной, но и пределы моего царства. Если его не остановит сейчас само Небо, то только конницы в его войске будет больше полумиллиона… А с такой силой, сам понимаешь, он пройдёт до Столицы, как раскалённый нож сквозь масло.
Командующий аж вздрогнул, представив такую картину… Полмиллиона только всадников! Если у него будет столько же пехоты, то ему ничего не стоит похоронить династию Мин в течение одной Луны…
— Как я понимаю, до тебя дошёл-таки весь драматизм сегодняшней ситуации, - удовлетворённо буркнул чжурчжэнь. – А значит, нам есть, о чём поговорить. К примеру, станешь ли ты, в случае, если этот «грязный император» всё-таки пойдёт на Столицу, встревать в борьбу и выставлять своё небольшое войско у него на пути?
У Саньгуй вздрогнул… Этот проклятый варвар читал его мысли. Только что он представил себе схватку его полутора сотен тысяч воинов, из которых восемьдесят – военные поселенцы, с ордой бунтарей, чьим самым страшным оружием будет всепоглощающая ненависть ко всему, к чему прикоснулась рука Императора. Представил – и увидел свою скорую гибель в этом горниле. Свою - и своей армии. Вот и получается, что в словах этого змея есть толика здравого смысла? И будет ли, в таком случае, попытка сохранить боеспособную армию в пику участия в битве за Столицу предательством?
У Саньгуй глубоко задумался. Доргонь не стал его торопить, грузно поднялся, достав из-за пояса великолепный кинжал явно ниппонской работы, неторопливо срезал с поросёнка тонкий слой мяса, попробовал прямо с лезвия, удовлетворённо почмокал губами.
— Это случится ещё не скоро, князь… Ещё не скоро… Но случится обязательно. А когда это произойдёт, ты должен быть сильным. Сильным телом и могучим духом. Ну, тело мы сейчас тебе будем укреплять, отведай вот этого молочного поросёнка, мой друг… только ради его мяса стоило тебе лезть в эти горы. А что касается духа… Здесь я уже тебе не помощник. Подумай над всем, что я тебе сказал, в одиночестве. Поверь, в том, что произойдёт, мы с тобой не враги, а союзники. Я приду в Поднебесную в любом случае, и не скрываю этого от тебя. Другое дело, кем мы с тобой там встретимся и разойдёмся: добрыми союзниками и друзьями или непримиримыми врагами. Я-то приму любое твоё решение. А вот что выбирать тебе?
Командующий поднял с ковра медное блюдо с великолепной старинной чеканкой: на нём был изображён орёл, бросающийся из-под купола небес на зайца. Подставил его под капающий с поросёнка золотистый жир.
— Пожалуй, я последую твоему совету, мудрый Доргонь, но только в том, что касается поросёнка. Он действительно заманчиво выглядит. Что же до грядущей войны, то тут ты прав: решать мне. И можешь не сомневаться, о своём решении я тебе сообщу заблаговременно.

Цао Цао отхлебнул добрый глоток вина из громадной золотой чаши и откинулся на атласных подушках, распустив шитый золотом пояс халата. Тотчас же одна из наложниц заботливо подправила валик, чтобы поясница господина отдыхала после дел праведных. Присевший напротив Старый Мусульманин не стал ждать приглашения и тоже плеснул себе вина из украшенного финифтью кувшина с изображениями павлинов.
— Так значит, говоришь ты, этот «пастух-переросток» собирается примерить на себя императорский титул уже сейчас, не дожидаясь покорения Столицы? – вкрадчиво переспросил Цао Цао, когда по взмаху его руки наложницы оставили их наедине, покинул палатку.
Старый Мусульманин кивнул. Собственно, называть эту новость из ряда уж вон выходящей он бы не стал: ситуация развивалась таким образом, что этот шаг Ли Цзычэна логически следовал из цепи уже сделанных им преобразований. Например, он практически лишил своих командиров власти в собственных армиях, создав Совет командиров, которых он назначал сам.
Осталось провозгласить себя Императором, и – всё, он становится единоличным правителем на занятых его войском землях. Со всеми вытекающими последствиями для непокорных.
Цао Цао пожевал губами, словно смакуя вкус старого вина, а на самом деле стараясь собраться с мыслями. Некоторое время помолчав, он произнёс голосом, в котором громыхнул металл, так контрастирующий с его елейной внешностью…
— А что говорят по этому поводу твои воины, старый друг?
— Воины всегда любят удачливого полководца, - неопределённо ответил Старый Мусульманин. – А Чуанский… Прошу прощения, «великий полководец» сейчас и вправду на коне, вон сколько побед подряд одержали его отряды! Нами захвачена громадная территория: вся Шэньси, часть провинции Хубэй, громадные поля и сады, множество мастерских и сокровищниц городов…
— Да уж, только вот он своим бойцам в тех сокровищницах даже и пограбить как следует не дал… И это никого не смутило?
— Смутило, конечно, но совсем немногих. Ты забываешь, Цао, что в нашем войске таких, как мы, «конных бандитов» давно уже повальное меньшинство, остальные по большей части бывшие крестьяне и ремесленники, чиновники и дезертиры. И их главная цель: свержение власти династии Мин! Они видят главных врагов в столичных дворцах, в коридорах Запретного Города! И ждут светлого будущего для своих детей.
— Ха! Светлое будущее неизвестно, наступит ли, а вот я своим людям уже сделал светлое настоящее, - подбоченился Цао Цао, обвёл богатое убранство шатра широким жестом: повсюду на сундуках и комодах сверкали золотые чаши и блюда, подсвечники и зеркала в золотой оправе.
— У меня даже наложницы сгибаются до полу от веса украшений, пальцы воинов украшают перстни стоимостью в пару деревень вместе со всеми людишками и скотом… А ты про какое-там будущее! И думаешь, мои люди пойдут за тем, кто запрещает грабить покорившиеся города?
Старый Мусульманин усмехнулся:
— Пойдут, атаман, ещё как пойдут… Кстати, ты в курсе, что он собирается запретить ношение золота своей в армии? А за грабежи и насилие над населением городов и деревень вводит смертную казнь!
Цао Цао даже подскочил на подушках:
— Что?! Он собирается посягнуть на святое для каждого разбойника – на его добычу, политую собственной кровью?!
Старый Мусульманин только пожал плечами:
— Ну, так то святое для разбо;йника, ты сам сказал. А он же Император…
Цао Цао вскочил с места, схватил меч, постоянно лежащий под рукой, выметнул его из ножен:
— Тогда, клянусь давно забытыми мною могилами предков, он недолго будет ходить в жёлтом! А его любимую жёнушку я отдам на потеху моим парням, не каждому дано в этой жизни насладиться плотью «императрицы»… Вот что, зови-ка ты немедля верных нам вождей, будем решить, как поступать дальше. Когда начнётся поход, будет поздно. Уже начало осени, реки скоро встанут, и можно будет двигаться на Столицу. Мы не должны допустить, чтобы это наступление состоялось под его командованием. Я ясно выражаюсь?
— Более чем, - поклонился Старый Мусульманин. – Когда приглашать вождей?
— Да сейчас же, чего ждать, - махнул рукой Цао Цао. – А я пока, действительно, переоденусь поскромнее.

Заговорщики собрались в палатке Цао Цао через час с небольшим. По сути, все уже давно роптали на новые порядки, всем мечталось о былой вольнице. Даже Крошка Юань, без году неделя проведший на этой войне, поддакивал старшим, сидя с надутым видом в общем кругу.
Все выслушали сообщение Старого Мусульманина молча, молчание царило и после, прерываемое лишь горячим дыханием возмущённых молодых вождей. Но никто не решался высказаться первым. Тогда вкрадчиво начал сам хозяин шатра:
— И доколе мы с вами, воины, будем терпеть такие унижения? Золото, рабы, шелка – всё это всегда было святым, как любая добыча, захваченная на мече. И теперь нас хотят лишить этого. Тогда за что мы проливаем свою кровь в этих походах? Просто за то, что кто-то мечтает потешить себя игрой в нового «Хуанди» ?
Вокруг зароптали: этот Ли Цзычэн, действительно, перешёл все границы. Так разбойники не поступают, и такому отщепенцу только один приговор – смерть! Так было всегда!
Князь Левого Золота, вожак опытный и осторожный выразил то, что беспокоило многих:
— Но он очень осторожен, с ним всегда и всюду не меньше сотни телохранителей… А сейчас, накануне похода, он тем более будет всего опасаться. Сюда стекаются верные ему войска, а в лесах с деревьев опадает листва, ещё пару недель промедления – и к нему даже невозможно будет тайком подобраться!
— А кто говорил о двух неделях? – пожал плечами Старый Мусульманин. – Дело должно быть сделано в течение пары дней. Достаточно точно поставить задачу нашим людям – и можно начинать именно сейчас, пока не все ещё верные ему войска собрались в лагере.
— Под нашим началом – почти сто тысяч опытнейших бойцов, - вскочил с места горячий Крошка Юань. – Мы разотрём его личный вэй как семена мака в ступе!
— Главное, - подал голос мудрый Кожаный Глаз, - не дать ему послать гонцов к Ли Яню, Чжан Сину, Лю Цзунминю и прочим выскочкам из этого новоиспечённого Военного Совета… Пока они с армиями на манёврах, мы должны нанести удар…
Куда именно его воины должны нанести удар, Глаз так и не успел рассказать: это очень сложно сделать, когда из твоего горла торчит кованая короткая арбалетная стрела… Вождь успел судорожным движением схватиться за её оперение, но в следующее мгновение рухнул на богатые ковры палатки.
Заговорщики окаменели, но уже в следующее мгновение ещё несколько таких же тяжёлых чёрных арбалетных болтов, пронзив материю полога, вонзились в их тела. Кому-то повезло больше, кому-то меньше: везунчики умерли мгновенно, не успев даже толком понять, что происходит, их менее везучие товарищи ещё пытались вытащить из ран зазубренные наконечники, когда палатка оказалась прорублена «волчьехвостными» пиками в разных местах, и хлынувшие внутрь воины в доспехах с цветами Великого Полководца короткими кинжалами в молчании, прерываемом только истошными воплями умирающих главарей-бандитов, в течение пары минут вырезали всех незадачливых изменников.
Цао Цао стоял на коленях, стрела арбалета торчала из его правого плеча. Он безумными глазами смотрел на корчащихся в крови соратников по заговору, потом перевёл взгляд на безмолвно замерших по бокам воинов. Они даже не смотрели на него, их взгляды были устремлены куда-то в сторону. Разбойник повернул голову и увидел подходившего Ли Цзычэна. Тот был в полном доспехе, верный цзянь за поясом в ножных, только шлема не доставало.
Цао Цао истерически захохотал:
— Ты никак на войну собрался, вождь? А с кем решил воевать, со своими друзьями и соратниками? С теми, кто привёл тебя на вершину славы? Кто доверил тебе власть и войско?
Цзычэн подошёл и остановился в шаге, спокойно глядя в бешеные глаза единственного пережившего эту ночь заговорщика. За его спиной, в стороне лагеря, ещё слышались предсмертные крики убиваемых в своих постелях изменников и их близких. Цао Цао вздрогнул: могильных холодом веяло от этого непоказного спокойствия. И тогда Цао Цао принялся орать, и ор его был слышен на весь лагерь в течение четверти часа.
Исчерпав же все аргументы в свою пользу и даже внушительный запас оскорблений, выслушанных Великим Полководцем всё с тем же спокойствием, разбойник обессиленно выдохнул:
— Но ты же не можешь так поступить со мной?
— Почему? – пожал плечами Ли Цзычэн. – Ведь поступаю же…
Он одним слитным движением выхватил меч и крест-накрест распорол живот незадачливому предателю. Цао Цао повалился на ковёр великолепной выработки, вращая выпученными глазами от немой боли, его руки судорожно заталкивали обратно белесое месиво кишок, а в голове металась отчего-то одна и та же нелепая мысль: «Великое Небо, как же он мастерски владеет клинком! А я-то давно забыл, как это – драться один на один…».
Он закрыл глаза и замер. Цзычэн бросил на ковёр окровавленный меч и приказал ординарцу, кивнув в его сторону:
— Закопайте этот цзянь подальше от лагеря. Только берите его аккуратно, через ветошь, негоже честным рукам прикасаться к осквернённому оружию.
И, резко повернувшись, вышел из палатки.

Территория чжурчжэней. Лагерь Доргоня.
Доргонь предложил У Саньгую встретиться во второй половине месяца Собаки  где-нибудь неподалёку от границы, но на территории чжурчжэней. Поначалу командующий Восточной армией опасался подвоха, всё-таки все прошлые переговоры проходили по эту сторону стены, и их безопасность обеспечивали личные шпионы У Саньгуя. Теперь же ему впервые предстояло довериться ещё недавнему врагу, да и сегодня он не готов был считать принца Доргоня своим союзником, всё было как-то шатко пока и неопределённо…
Местом встречи стала сакля какого-то обнищавшего и сбежавшего в поисках лучшей доли крестьянина в глухом лесу в пяти ли севернее Великой Стены. Ворота У Саньгуй прошёл под предлогом разведывательного рейда, ничем не вызвав подозрений у пограничной стражи. Отряды разведчиков часто углублялись на территорию чжурчжэней, чтобы иметь постоянные данные о дислокации их отрядов.
И вот командующий из Поднебесной с принцем северных варваров сели на ковёр очередных переговоров. Против обыкновения, принц пренебрёг угощением, исключение составила лишь ваза с фруктами и кувшин с каким-то пряным напитком.
— Чем вызвана такая срочность, любезный принц? – поинтересовался У Саньгуй, отведав напитка и откинувшись на подушки. Доргонь сидел, нахмурившись, казалось, что ситуация ему не слишком нравится, но он вынужден её терпеть. Наконец он разлепил губы и произнёс:
— Ситуация в корне поменялась, командующий… Всё немного не так, как было ещё Луну назад…
— Что же такого произошло в пределах этого мира, что сдвинуло с мест горы и повернуло вспять реки и, самое главное, что я этого не заметил?
Доргонь усмехнулся:
— С недавнего времени я – не просто принц своей страны. Я теперь – принц-регент…
А вот это уже было серьёзно! У Саньгуй напрягся: одно дело – вести переговоры с возможным противником-полководцем, тут уместны всякие недомолвки и даже неординарные решения, лишь бы это шло на пользу военной компании. Совсем другое – договариваться с лицом, имеющим непосредственное отношение к управлению государством и принимать государственные же решения! Это уже попахивает большой дипломатией, и имеет ли теперь даже командующий армией что-то здесь предлагать или принимать какие-либо предложения. Ведь, в противном случае, дело попахивает государственной изменой. А это – смертная казнь и ему, и его близким… Достаточно уже того, что дядя дезертировал из страны, хвала Небу, что у Императора пока руки не дошли со всем этим разобраться – одно слово: Смутное Время. Да и когда времена в Поднебесной были другими?
Видимо, все эти сомнения отразились на лице У Саньгуя, принц тонко улыбнулся с пониманием.
— Ничто не изменилось, командующий. Да, скончался богдохан Абахай, да примут его тучные поля на небе и бесчисленные стада кобылиц… Я и хошо цинван  Цзиргалан  назначены регентами его девятилетнего сына Фулиня, наследника престола. Я, конечно, только «второй шэчжэн ван» , но это не значит, что так всё обстоит на самом деле. Цзиргалан – отличный полководец, храбрый рубака, но он косноязычен, как жених на свадьбе… Кроме того, меня в высших кругах государства называют ещё и «дядей императора» , что, согласись, прибавляет мне веса… Так что ты вполне можешь считать, что моими устами с тобой говорить сам юный Фулинь.
— Это-то меня и беспокоит, - пробормотал У Саньгуй, но принц расслышал его слова.
— А отчего? - удивился он. – Что изменилось?
— Я-то, в отличие от тебя, не являюсь «устами Императора» и не могу принимать государственные решения свыше моих полномочий главнокомандующего армией Востока!
— Да ладно, - рассмеялся Доргонь. – Всё ты можешь, тем более, что от тебя и не потребуется ничего особенного. Просто в нужный момент придержи свою армию, сохрани её в целости, а потом открой мне Северные Ворота…
— Ты требуешь от меня предательства своей страны!
— Страны уже в ближайшее время не останется. Следовательно, предавать там будет некого! Этот «Император деревенщины» скоро пойдёт на Столицу, вашему Императору ему противопоставить нечего: его громадная армия погрязла в мелких конфликтах по всей Поднебесной, а у этого парня под рукой будет почти миллион хорошо обученных воинов! Мои шпионы доносят мне, что ничего подобного по общей структуре и подготовленности они в наших пределах не видели, а их мнению я доверяю! Посуди сам, князь (У Саньгуй опять поморщился: какой ещё князь!), разве посмеет Император убрать с северных границ твою армию? Да ни в коем случае! Он боится моих панцирников пуще пожара! Следовательно, ты должен только сидеть в своих крепостях и смотреть. А в нужный момент только открыть Ворота – и мы вместе с тобой разгромим этого крестьянина и спасём Поднебесную!
— На престоле которой тут же усядешься ты, - хмыкнул командующий. Доргонь довольно кивнул:
— Ага. Зато ты всё-таки станешь князем, обещаю…
У Саньгуй опустил голову, скрывая глаза, которые могли его выдать. Пора было что-то решать, хотя для себя он уже давно всё решил.

Столица Поднебесной. Императорский Дворец.
Чжу Юцзянь, Великий Хуанди Поднебесной, шелестя жёлтыми одеждами, шёл из Зала Церемоний в покои своей дочери. Был тяжёлый день, да и на улице с утра до позднего вечера хлопотал мелкий дождь, отчего во дворце было сыро и холодно. Очаги зажигали ближе к вечеру – экономили уголь, и от этого громада дворца была стылой и неуютной.
В последнее время Юцзянь постоянно ощущал какое-то то ли беспокойство, то ли недомогание. Плохо спалось, ещё хуже было днём, когда многочисленные просители и советники доставали глупыми идеями и предложениями. Западные провинции охвачены пожаром восстаний, а они предлагают завесить парадную залу новыми шелками. Мол, старые уже приелись и самим обитателям дворца, и заморским послам.
Он ищет средства на вооружение армии, способной остановить и разгромить мятежников, а у него требуют золото на новую униформу для дворцовой стражи. Даже эти проклятые евнухи, всюду сующие свои любопытные носы, не могут ему присоветовать, откуда взять деньги, если с половины страны в казну уже пару лет не поступают положенные налоги?
Все сборщики податей разбежались или попрятались, напуганные настроениями восставших, многие из которых использовали бунт, чтобы лично рассчитаться с обидчиками из их числа. Сановников вешали в городах и сёлах, хотя, по слухам, этот, как его там?.. Цзычэн запрещает своим воинам воевать с мирным населением. Хотя, лгут, наверное… С какой бы это стати убийце и насильнику вдруг воспылать таким благодушием?
Перед покоями принцессы стояли двое евнухов-стражников, расступившиеся при его приближении. Юцзянь толкнул массивную дверь и вошёл почти бесшумно…
На дворе стояла поздняя осенняя ночь, палаты маленькой Джингуа , хотя, какой уж там «маленькой» - красавице пошёл уже пятнадцатый годок… Скоро и замуж пора! Но для него она навсегда останется маленькой Джинсяо…
Он прошёл к её постели и тихонько присел на стульчик возле её кровати.
За окном шелестел нескончаемый надоевший уже осенний дождик, но, как ни странно, в эту комнату он приносил только спокойствие и умиротворение. В последнее время император стал часто захаживать к дочке, просто посидеть, поговорить, или пригласить её с матерью на прогулку по водам Озёрного Дворца. Часто вместе они гуляли по паркам Горы Прекрасного Вида, любуясь открывающимися оттуда красотами Великой Столицы.
Джингуа спала, посапывая во сне. Что ей снится в этот мирный осенний вечер, знает только Небо… Император улыбнулся, поправил покрывало из овечьей шерсти, нежно погладил разметавшиеся по подушкам, набитым лебяжьим пухом, тёмные, как смоль, волосы принцессы.
Спи, моя красавица, думал он, и пусть тебя не коснутся все беды этого злобного, жестокого мира. Здесь, за стенами Запретного Города, под охраной верных войск ты всегда будешь в безопасности, даже если пойдёт прахом, сгорит в пожарах войн половина Поднебесной. Династия Мин – бессмертна, а значит тебе уготована счастливая жизнь.
Чжу Юцзянь осторожно поднялся и вышел из покоев дочери. Сразу за дверью его ухватил за локоть Ван Чэнъэнь, ему единственному было разрешено в этом мире вот так, бесцеремонно прикасаться к особе Императора.
Юцзянь привычно одёрнул руку, поправил полы царственного одеяния, принял надменное выражение лица. Верховный евнух, понятное дело, титул почётный, но не стоит забывать ему своё истинное место. Так учила когда-то мать, памятуя о «диктатуре евнухов» при одном из его предшественников. Они там все, помнится, плохо закончили. Вот и пусть не забывают, что милость Императоров бывает непостоянна, как осенняя погода в Столице.
— Что там у тебя, старый хитрец? – уже более благосклонно глянул на прислужника Император. Тот согнулся в самом подобострастном поклоне, на какой только был способен в своём преклонном возрасте:
— Сиятельнейший из сиятельных, Проживающий Сто Тысяч Жизней, пришли страшные известия из западных гарнизонов…
— Не зря в нашем мире Запад ассоциируется со Смертью, - поёжился Император. Он тяжело вздохнул: вот и причина стеснения в груди и бессонницы в последнее время. Он знал, точнее – предполагал, что где-то что-то происходит. Оттуда и это томление… - Что можно хорошего ждать с Запада, мой друг?
Евнух поклонился снова, подтверждая слова монарха.
— Бунтовщики во главе с этим порождением демонов Ли Цзычэном перешли границы провинции Хэнань, захватили Тунгуань и столицу провинции. В Сиане они встали большим лагерем и, как узнали наши шпионы, собираются в поход на Столицу.
Император повёл глазами по сторонам в надежде отыскать кресло, догадливый евнух тут же подставил ему стул…
— Значит, всё только начинается…
В голосе Юцзяня не был ничего слышно: он был бесцветен, как осеннее небо Столицы. Император прикрыл глаза, верный Ван Чэнъэнь стоял рядом безмолвной статуей.
Прошло какое-то время, и Великий Хуанди, Император Цзу Юцзянь поднялся и твёрдым шагом направился в Большой кабинет. Страна катилась в пропасть, и с этим он обязан был что-то срочно делать. Иначе этот ураган с Запада погребёт под развалинами столицы не только её защитников, но и всю династию Мин. А этого Император допустить не мог…


Глава четвёртая. Гора Прекрасного Вида
Год Цзя-Шэнь, 4341 год по китайскому
летоисчислению, 1644 год
от Рождества Христова

«Лучший правитель тот, о котором народ
знает лишь то, что он существует».
Лао-цзы

Безобидный деревенский сумасшедший Хуа Джитуци , глупо улыбаясь, бежал по улице и хватал за полы всех попадающихся на пути жителей деревни, но, удивительное дело, никто на него не обращал внимания, и даже извечно злой на Хуа лавочник Цанг только досадливо оттолкнул тщедушного Кролика и продолжил спешным шагом продвигаться к рыночной площади.
Там уже собралось почти всё невеликое население деревни. Крестьяне и ремесленники настороженно наблюдали, как двое воинов в доспехах с неизвестными флагами на «волчьехвостых» пиках прикрепляют к столбу, который в обычное время служил для приведения наказаний, назначенных местным старостой, а попросту – порки, в исполнение, какой-то жёлтый кусок материи с выписанными на нём чьей-то явно умелой рукой изящными иероглифами. Ещё четверо стояли поодаль и настороженно, но не враждебно наблюдали за толпой.
Первым подал голос старый пасечник Бохай:
— Эй, мил человек, - окликнул он одного из воинов, который как раз и занимался тем, что строил глазки смазливой дочке лавочника Цанга. Та, впрочем, ничего против не имела – и то сказать, засиделась в девках бедняжка, уже шестнадцатый годок, а женихов на порог угрюмый папаша всё не пускает. Воин оторвал сальный взгляд от «прелестей» девушки и недоумённо воззрился на пасечника.
— Чего тебе, отец?
— Подскажи-ка, что нацарапано на той тряпке, что вы пытаетесь пришпилить к столбу?
— Сам разве не видишь?
— Видеть-то вижу, сынок, да только вот читать с детства не обучен… Как и многие тут, кстати, я не говору, конечно, об уважаемом Цанге или его писце Хо.
— Так пусть они тебе и прочитают, отец, тебе – да и всем вашим…
— А может ты сам их попросишь? – язвительно поинтересовалась у воина теперь уже старая ведьма Кингжао Мо. – Вот Цанг стоит, тот, что с толстым пузом.
Воин покосился на лавочника, о чём-то переговаривавшегося с соседом по толпе, и произнёс наставительно:
— Это – обращение Императора нашего, Сына Неба и Отца народа, основателя династии Да Шунь  Ли Цзычэна. В своём обращении от возвещает, что год Цзя-Шэнь отныне должен считаться первым годом новой эры Юнчан – эры Вечного Изобилия и дарует вам, своим подданным, освобождение от всех налогов и податей на вечные времена!
Воин и не заметил, как стихли голоса в толпе, и над площадью повисла оглушительная тишина… Он огляделся: на него смотрели сотни газ, и он не мог понять даже, чего в этих взглядах больше – недоумения, недоверия или неподдельного восторга.
Тем временем воины закончили возиться с полотнищем, и холодный зимний ветер развернул его, словно полковое знамя. В летящих штрихах послания людям почудилось дыхание неведомой до этого свободы, и в глазах недоумение постепенно сменялось искорками неподдельной радости.
А тут ещё откуда-то с околицы раздалась песенка, исполняемая весёлыми детскими голосами, в которые ломаным дискантом врезался и голос Весёлого Кролика:
Живей ворота открой и дверь!
Чуанского князя встречай у порога!
С приходом князя – поверь –
Не надо будет платить налоги!
И люди переглянулись с надеждой: если такое поют дети, то значит на это уже воля самого Неба! А как с ней поспоришь? Да и неохота, если по чести сказать. И все расхохотались – ткачи, землепашцы, воины нового Императора и даже вечно всем недовольный и хмурый лавочник. Ведь пришла новая Эра!

Провинция Шэньси. Сиань.
Ло Янг, поддерживаемый под руку верной Баожэй, вошёл в большую залу дворца наместника в Сиане, превращённую новым Великим Хуанди, Сыном Неба и Отцом Народа, основателем династии Да Шунь Ли Цзычэном в свой временный тронный зал. Старый философ с трудом передвигался: после последнего похода его ноги плохо слушались – сказывался возраст и последствия перенесённой в дороге сильной простуды.
При виде мастера Цзычэн вскочил с массивного кресла, стоявшего на срубленном наскоро и покрытом коврами постаменте и изображавшего трон, и, сделав несколько быстрых шагов к наставнику, перехватил его у жены и усадил на мягкие подушки гостевого дивана.
Мудрец благосклонно кивнул и усмехнулся:
— Вот, наконец, и настал тот момент, когда теперь уже я без твоей помощи не могу и шага ступить…
— Ну, в отличие от меня в своё время, бывшего совершенно одиноким в этом сумасшедшем мире, у тебя есть твоя красавица Баожэй, которая не даст тебе пропасть в любом случае, - отшутился Ли, присаживаясь рядом с другом. Его верная подруга, поклонившись, осторожно вышла из зала. Старые друзья остались вдвоём.
— Итак, случилось, - голос философа прошелестел под сводами зала, словно лёгкий весенний ветерок над соседними холмами. – Ты теперь – Великий Хуанди, и за твоей спиной стоит поистине громадное войско. И как ощущения? Это то, о чём ты мечтал все эти года?
— Если честно, - рассмеялся Цзычэн, снимая с головы золотой венец, отлитый местными ювелирами на манер императорского, того, настоящего, и поднесённый полководцу в день объявления его Императором в качестве благодарности за отмену неподъёмных налогов, - Если совсем уж честно, то я мечтал не о власти, а о возможности хоть какое-то время пожить вот так, в постоянном доме, а не в промокшей и рваной палатке. Подумай только, старик, мы с тобой пятнадцать лет провели в походах и битвах. Разве ты не устал от этого?
Старик смежил веки, долго молчал… Потом тихо произнёс:
— Что значит дом для души, потерявшей ориентиры в этом мире?
— Не понял тебя…
— Человек должен быть выше мирских благ и радостей, - промолвил Ло Янг. – Только тогда он постигнет всю глубину небесного замысла. Особенно тот, кому определено быть сыном Неба. Он не принадлежит себе и своим желаниям, он принадлежит Небу, а через него – своему народу. Ведь, по определению, он – его Отец. А быть отцом очень непросто, поверь мне…
— У тебя же нет детей, - удивился Ли Цзычэн, отстраняясь и по-новому глядя на наставника. Тот покачал головой.
— Когда-то и у меня была семья, были сын и жена.  Мы жили на севере Ганьсу, в маленькой деревне почти на границе с территорией варваров. Но во время одного из нашествия чжурчжэней они погибли, их зарубил какой-то всадник-варвар… С той поры я скитаюсь по свету в надежде обрести новую семью. Так ты стал мне сыном, а милая Баожэй постаралась заменить мне потерянную жену. И ей это удалось, как мне кажется. Старая боль ушла. Но теперь народ Поднебесной забирает у меня второго сына – тебя, Ли… И ты знаешь: я такой потере рад. Впервые в жизни я чему-то по-настоящему радуюсь, ты не поверишь…
— Что значит – «забирает»! – воскликнул Сын неба. – Ты остаёшься со мной! Ещё не хватало: столько перенесли вместе, а когда цель близко, ты собираешься дезертировать как последний сопливый новобранец… Нет, уж, мудрец, не бывать этому: вместе – до полной победы, а там уж ступай, куда душа твоя пожелает.
Старый мастер покачал головой:
— Близка цель, говоришь… И какую же цель ты поставил перед собой теперь, когда твоё чело уже украшает императорский венец, а люди боготворят тебя?
Ли Цзычэн встал, расправил плечи, широким шагом прошествовал к своему трону и опустился на него. Ло Янг отметил непривычную стать в его движениях, нечто величественное, чего не было ранее…
— У меня одна цель. Ради неё мы с тобой мокли в палатках, месили грязь дорог и сбивали в кровь ноги на горных перевалах. Цель моя – благо моего народа. А для того, чтобы окончательно её достичь, мне остаётся совсем немного: захватить Столицу и, добившись ухода от власти Юцзяня, встать во главе народа Поднебесной. И знаешь, старик, я очень к этому близок…
…А уже во второй четверти месяца Тигра  громадное, более чем миллионное войско Чунского князя, Сына Неба и Отца Народа, первого Императора династии Да Шунь Ли Цзычэна выдвинулось из Сианя и двумя колоннами отправилось в сторону провинции Шаньси.
Так начинался Великой Северный Поход на столицу Поднебесной.

Столица Поднебесной. Императорские покои во Дворце.
Юцзянь плакал… Если бы кто-нибудь застал бы в этот момент молодого Императора, он бы потерял дар речи раз и навсегда! Слёзы на газах самого Хуанди, Проживающего Тысячи Жизней! И, возможно, даже и преисполнился бы жалостью к человеку, на плечи которого в столь раннем возрасте легло тяжёлое бремя управления огромным государством. И жестоко бы разочаровался, если бы узнал, что слёзы Императора, текущие по пудре щёк, вызваны не жалостью к тем миллионам умирающих от голода крестьян и ремесленников, не к погибающим в схватках с армией восставших воинам, не к их семьям, в которые день за днём идут печальные известия с Запада. Нет!
Великий Император плакал от бессилия… Он не помнил в истории своей страны эпизода, когда бы глава государства не мог бы найти выхода из кризисной ситуации. Топили в крови бунты в провинциях, ровняли с землёй вражеские крепости, стирали с лица Земли целые империи.
Да, случалась владыкам Поднебесной временами идти на компромиссы с теми же чжурчжэнями, например, но по истечении некоторого времени Поднебесная всё равно забирала своё, да ещё и сторицей!
Но сегодня… В этот серый день последней четверти месяца Тигра впервые за всю свою короткую, но столь насыщенную событиями жизнь владыки Император не знал, как поступить. И не потому, что не мог сделать выбора между жестокостью и великодушием, нет!
Просто потому, что сегодня выбора у Юцзяня не было вообще! Этот проклятый самозваный Император накинул петлю ему на шею и выбил из-под его ног колоду… Из всех, известных и имеющихся в наличии инструментов власти Хуанди не мог найти применение ни одному! И он не знал, как поступать дальше.
Армия бунтовщиков катилась по равнинам Поднебесной подобно волне океанского прилива, которая может снести иногда все прибрежные города. Ему рассказывали про такое… Сам он этого явления природы никогда не видел, но предполагал теперь, что это нечто подобное тому, что сейчас творится в западных провинциях.
Какого-нибудь внятного сопротивления повстанцам не мог оказать никто, как показала печальная практика, прославленная армия Поднебесной в лице немногочисленных гарнизонов и отдельных летучих отрядов либо покидала города и уходила с дороги этого Ли Цзычэна, либо была разбита в жестоких скоротечных боях.
Поражала скорость передвижения вражеского войска: словно бы не было преград на его пути, а лишь торная государева дорога! Реки эти бунтари пересекали либо по льду, либо стоя на спинах лошадей или плывя с ними рядом. Не пугала их ни холодная вода, ни бурные воды… Немного задержались они перед полноводной Хуанхэ, но крестьяне из ближайших деревень нарубили им плотов, предоставили лодки, и в течение нескольких дней вопрос с переправой был решён.
По всему пути следования самопровозглашённого Императора его встречали с восторгом, приглашали в дома, ряды его армии постоянно пополнялись новыми бойцами.
Доносчики говорили, что он повсюду отменял налоги с землепашцев и ремесленников, зато обложил данью помещиков на захваченных землях. На эти деньги он содержал армию и закупал по твёрдым ценам продовольствие для нуждающихся из местных жителей. И те его просто боготворили.
В самой армии, по слухам, царит жестокий порядок, недостижимый до недавнего времени даже и в регулярных частях войск Императора. Воинам категорически запрещалось иметь при себе золото, а если оно и присутствовало, то только для того, чтобы раздавать его особо нуждающимся из мирного населения или для закупки провианта.
Воины постоянно тренировались, совершенствуя навыки владения оружием, отрабатывали боевые перестроения, осваивали огнестрельное оружие. Были в этой ужасающей армии и пушки, захваченные бунтовщиками при разгроме Западной армии. И, как показывает практика последних лет, управляться с ними в этой армии умели.
Император Да Шунь не просто узурпировал власть, он создал подле себя новую аристократию, учредив сразу несколько придворных титулов – хоу, бо, цзы и нань, и щедро награждает ими своих приближённых.
В новый Военный Совет при Императоре вошли двадцать пять его лучших полководцев, свою ставку – город Сиань, Да Шунь переименовал в Сицзин – Западную Столицу. Появилась даже должность канцлеров-секретарей Государственного Совета. И, естественно, новый Император принялся чеканить свои деньги, обесценивая и без того дешёвые деньги умирающего на глазах древнего государства.
Юцзянь вытер слёзы кипельно-белым платком, достал из складок одежды специальную, инкрустированную жемчугом коробочку с пудрой, поправил грим, дёрнул витой шнурок. Где-то в глубинах покоев мелодично прозвенел колокольчик, и сквозь только слегка колыхнувшуюся портьеру просочился вездесущий Ван Чэнъэнь.
— Что там Высший Совет?
— Собрался в Голубой зале, - сломался в поклоне Верховный евнух. Юцзянь поморщился: «Только что и умеют, как заседать да делить не ими заработанные деньги», - брезгливо поморщился Император, но произнёс ровным голосом:
— Пригласили командующего Стражей Девяти Врат?
— Да, господин…
— Скажи, что я иду, - бросил Император и на мгновение задержался на пороге, чтобы перевести дух и дать объявить глашатаю о своём явлении.
…Едва он вошёл в Голубую залу, как опешил: такого количества чиновников ещё не приходилось видеть одновременно в одном месте! Обычно собрать советников на даже заранее назначенное заседание не представлялось возможным, у всех тут же находились какие-то весьма неотложные дела, несомненно, государственной важности. И зала Совета традиционно пустовала.
Сегодня же в зале не то что невозможно было присесть – стоять негде было! Казалось, что все – от министров до последних служек собрались в этом относительно невеликом помещении для того, чтобы услышать из уст Императора слова, несущие им хоть проблеск надежды…
При его входе все рухнули на колени, приникнув лбами к полу. Император шествовал ровно, не опуская голову, ибо незачем подданным ловить его взгляд, не достойны они такой чести. Пройдя к своему месту, Юцзянь неспеша взошёл на возвышение и уселся на кресло. Только после того, как его руки привычно легли на резные подлокотники палисандрового дерева в форме драконов, Император бросил отсутствующий взгляд поверх согбенных спин.
 Никто не решался подняться первым… Тогда Юцзянь, чуть возвысив голос, произнёс:
— Кто начнёт Совет?
…В последующие несколько часов Император выслушивал панические вопли о состоянии армии на западном направлении, отчаянные требования предоставить резервы для сдерживания второй, северной колоны бунтарей, причитания сановников, отвечающих за налоги и сборы, и катастрофическом состоянии дел с государственной казной… Всем было что-то нужно, все что-то просили, требовали, умоляли. И не один не был готов предложить чего-то дельного в плане защиты Столицы от бунтарских орд.
И тогда Император, окончательно потеряв веру в своих правителей поднялся сам, что вызвало потрясение на грани шока: некоторые чиновники даже не успели спрятать глаза в низком поклоне!
— Если никто не может предложить ничего, что спасло бы Столицу и Империю, я предлагаю призвать сюда Восточную армию с северных границ. Пошлите за У Саньгуем, пусть спешит. Другого выхода у нас нет.
Император сел, все остальные остались стоять в остолбенении. Потом осторожно подал голос командующий Стражей Девяти Врат:
— Но, Проживающий Десять Тысяч Жизней, если мы уберём с Севера армию У Саньгуя, то окажемся беззащитными от панцирной конницы принца-регента Доргоня! И она беспрепятственно за самое короткое время окажется у ворот Столицы. Тогда уже Империю будет ничем не спасти.
Император чуть кивнул, хотя ему хотелось расхохотаться в лицо этому горе-полководцу. Можно подумать, что в противном случае возможен другой исход? Варвары с Запада, варвары с Севера? Как определить, кто из них меньший варвар?
— Призовите войска с Юга, - полувопросил, полуприказал Император, внимательно глядя в глаза военных. Ни один стриженый затылок не изменил положения: никто не смел поднять глаз от пола.
— Разве у нас на Юге нет войск? – продолжал допрос Император. Один из генералов попытался робко ответить:
— Большая часть войск сражается с армией Чжан Сяньчжуна, расположившегося в долине Янцзы… Там идут упорные бои, и ни один полк не может быть снят с этого направления.
У Юцзяня перехватило дыхание… На короткий момент показалось, что вот она, гибель Империи, смерть Поднебесной: между ним и армией этого Ли Цзычэна у Императора нет достаточных сил, могущих сдержать гигантское войско вчерашних крестьян. Вот так… Это - конец.
Но стоящий возле кресла Вэн Чэнъэнь прошелестел едва слышно:
— Великий Хуанди, древняя мудрость гласит: не можешь победить – договаривайся.
— С кем? – таким же полушёпотом устало спросил Император. Евнух развёл руками и поклонился. И словно с шелестом портьер долетело до тонкого, напряжённого слуха Юцзяня:
— Со всеми, государь. Это сначала. А там – с кем получится.

Провинция Шаньси. Армия Ли Цзычэна, Императора Да Шунь.
Ли Цзычэн неспешным шагом ехал во главе своего личного конного вэя. Очередной город сложил оружие, даже не пытаясь оказать сопротивления. Народ высыпал на улицы, бросая под ноги его коня горсти риса – так простые люди старались высказать свою любовь и уважение Императору Да Шунь.
Вокруг волновалось радостное людское море. Люди не спешили расходиться, пока своими глазами не увидят своего благодетеля, избавившего их от кабалы толстосумов-чиновников и князей-угнетателей. Вдоль нешироких улиц – сплошные радостные лица, ни одного угрюмого взгляда!
И вдруг диссонансом, чем-то вроде ушата ледяной родниковой воды в яростный летний полдень – несколько обнажённых тел, повешенных прямо на перекладине ворот небольшого постоялого двора…
Император Да Шунь ткнул плёткой в их сторону, спросил глухо:
— Кто это?
Ответил подоспевший Лю Синь, замечательный поэт и талантливый полководец, командир ударной тысячи лучников:
— Мародёры, мой Император! Пытались начать грабить мироне население, повешены в назидание другим…
Ли Цзычэн поморщился досадливо:
— Чего им не хватает? Золота, каменьев, одежды? У них есть главное – свобода! Остальное всё – прах… Богатство не унесёшь к праотцам в Подземный мир, но от того, насколько подобающе ты ведёшь себя на этой земле, зависит. Как предки тебя встретят там.
— Государь, - вступил в разговор подоспевший Ли Го, - человеческую природу враз не изменить. Чего уж тут греха таить: многие примкнули к нам в желании изменить свою жизнь сразу, набив карманы потуже сейчас, а не в том будущем, которое рисуется тебе. Вспомни того же Цао, Старого Мусульманина… Чем эти от них отличаются? Да ничем…
— Это меня и пугает, - буркнул Император, отворачивая коня от неприглядного зрелища и пуская его лёгкой рысью вдоль по улице. Люди спешили разойтись, уступая дорогу процессии, сам он кивал направо и налево со снисходительной улыбкой. – Скольких же нам придётся ещё перевешать, пока остальные не поймут, что грабя даже богатых, они сами становятся на одну доску с теми, против кого воюют?
— Не знаю, Ли, - ответил тихо племянник, ехавший с ним стремя в стремя и потому допустивший в разговоре не приличествующую ситуации фамильярность. – Но, поверь мне, это была вынужденная мера. Добавившая тебе в народе только лишней популярности.
- В нашем положении, когда мы владеем только маленьким клочком Поднебесной, популярность лишней не будет, - пробормотал Цзычэн столь же тихо. – Не думай, что я кого-то порицаю за эту казнь. Всё это – просто мысли вслух… Накопилось за последние Лу;ны…
Ли Го кивнул, и процессия проследовала дальше. Предстояла встреча с местными ремесленниками и купцами, такие Цзычэн проводил в каждом взятом на меч или добровольно сдавшемся городе. Им вместе предстояло строить новое государство, вот Император и спешил заручиться поддержкой всех своих новых подданных. А те, в свою очередь, торопились выразить свою преданность новой власти. И пока они находили между собой общий язык. Ведь, как ни крути, это была ИХ власть.

Крепость Шаньхайгуань. Восточная армия.
Снег уже сошёл даже со клонов гор, и в окрестностях крепости Шаньхайгуань появились первые почки на деревьях. Шла первая четверть месяца Дракона . Потянулись в сторону Столицы первые обозы: пора было пополнять запасы продовольствия, сильно истощившиеся за долгую холодную зиму.
Командующий Восточной армии У Саньгуй стоял на стене крепости и смотрел на восток, где разгорался новый весенний день, когда к нему подбежал посыльный из штаба армии и, резко поклонившись, протянул стянутый лентой и запечатанный личной печатью Императора свиток.
Командующий вздрогнул, сердце пребольно кольнуло предчувствием беды и ещё чего-то, непоправимого… Он принял свиток и отпустил воина кивком головы. Едва тот скрылся в проходе лестницы, У Саньгуй одним движением сломал печать и развернул свиток.
После первых же слов руки его опустились, и ему потребовалось некоторое время, чтобы привести враз закипевшие мысли в порядок.
Писал командующий гарнизоном Столицы, они были знакомы по совместной службе в армии Запада ещё в юношеские годы. Честный и бесшабашный командир, не потерявший в походах ни одного солдата в ситуациях, не связанных с боями, знающий службу и умеющий её нести… Это очень важно: знать и уметь, поскольку знание не всегда у армейцев связано с практическими навыками, как например у этих хлыщей из Столицы…
Так вот, этот человек, никогда не отличавшийся склонностью к беспочвенной панике, писал в самых что ни на есть упаднических тонах, что громадная армия крестьян подходит к стенам Столицы, что Император боится снимать Восточную армию с северных рубежей, а собственных сил у гарнизона не хватит, чтобы выдержать хотя бы пару грамотно организованных штурмов. В то же время враг имеет в своём распоряжении даже осадные орудия, и падение Столицы всего лишь вопрос времени.
У Саньгуй облокотился на камни между двумя зубцами стены, неподвижным взглядом уставился вдаль, туда, где за тысячами ли, лесами и реками скрывалась древняя Столица Поднебесной…
Там остался отец, категорически, по словам всё того же командира, отказавшийся покидать город вместе со множеством беженцев на Юг. Старый вояка считал ниже своего достоинства пасовать перед какими-то крестьянами и, честно говоря, не особенно верил, что громада Столицы может открыть ворота перед какими-то проходимцами.
Остались там и наложницы, и сёстры… память детства и всё то, что мы защищаем, подразумевая под таким затасканным и употребляемым к месту и не к месту понятием как Родина.
У Саньгуй вдруг почувствовал, что его трясёт несмотря на то, что утро выдалось вполне тёплым. Он закутался поплотнее в походный плащ, поправил меч на перевязи и, приняв решение, быстрым шагом направился в здание канцелярии. пора было уже что-то решать.
Как, оказывается, был мудр Доргонь, предрекавший полчища этого мерзавца под стенами Столицы. Теперь остаётся только решить для себя, с кем остаться? С Императором и, скорее всего, умереть под стенами древнего города, или с чжурчжэнями, и тогда наверняка потерять близких и остатки воинской чести. Но стать князем в стане варваров… Оба решения ничего хорошего для командующего Восточной армией не сулили, теперь приходилось из двух зол выбирать меньшее.
И У Саньгуй боялся признаться даже себе, что он, возможно, уже сделал свой выбор. Выбор, который, возможно, погубит его страну. Но и, как ни странно, спасёт её же, но прежней Поднебесной уж точно не будет никогда.

Столица Поднебесной. Императорский Дворец.
Юцзянь обвёл глазами собравшихся в Зале советников. Это был почти сброд, те, кто остались, не сбежали из Столицы. Одни потому, что не хватало на это средств. Другие наоборот, имели слишком многое именно здесь, чтобы это вот так бросать на разграбление варварам, и не важно – северянам или своим, выходцам из Шэньси и прочих западных земель. Главное, что их всех объединяло – страх, горевший в их глазах. Они чувствовали себя баранами на закланье, беспомощным скотом на бойне. Они ничего не умели в этой жизни, кроме как жить за счёт Императорской казны, ежедневно болтаться по бескрайним покоям Запретного Города и сплетничать по его потаённым углам.
Он это знал. И они это понимали. И всей этой орде бездарей и трусов предстояло спасти разваливающуюся на глазах Империю. Следовательно, страна была обречена.
Император решил не ждать предложений, которые, наверняка, его ещё больше разочаруют в умственных способностях своих подданных, поэтому взял собрание в свои руки:
— Как нам кажется, у Поднебесной остаётся один путь.
Он ещё раз постарался заглянуть им всем в глаза, ведь он говорил, по сути, про их же будущее. Пусть безрадостнее, пока ещё смутное… Но другого пока не видать. Но они только преданно смотрели на него, нет, даже не на него, а на его императорский венец, и ждали. Как ждали когда-то подачек в виде титулов и званий.
— Мы не можем снять с севера армию У Саньгуя, тогда здесь окажутся уже чжурчжэни. Мы не сможем долго удерживать Столицу, для этого у нас слишком мало сил. Мы не можем по этой ж причине встретить вражескую армию в поле –по той же причине. Поэтому на придётся договариваться с неприятелем. О чём? Мы пока не знаем.
Звонкая, словно весенняя капель, тишина обволокла залу. Казалось, что сановники даже перестали дышать: портьеры по станам замерли, скрывая многочисленных телохранителей, которые также ждали решения своей судьбы, неразрывно связанной с судьбой Императора.
— Ты, ты и ты, - палец императора, украшенный тяжёлыми перстнями власти, ткнулся попеременно в нескольких приближённых, те испуганно втянули головы в плечи. – Вы останетесь и выслушаете мои предложения, которые я хотел бы донести до ушей этого… как его там? Цзычэна. Нам нужно, чтобы этот одноглазый демон выслушал вас и дал ответ. Тогда уже мы будем решать, что делать…
Молча все, кроме указанных Императором, вышли из залы. Отмеченные застыли перед троном подобно соляным столбам.
— А теперь слушайте нашу волю, - начал Император.
Он не ведал, как в это же время в другом крыльце его дворцу неприметный человечек говорил нескольким одетым неприметно людям:
— Их будет трое, скорее всего поедут без сопровождения, чего им бояться? Перехватите их у Чёрного Лога. Не щадить никого. Тела подбросить под Западные ворота. Обезобразить до неузнаваемости… Да что я вас учу, вы всё и сами знаете… выполняйте!
Несколько теней кивнули и растаяли в сумраке дворцовых коридоров.

Пригороды Столицы Поднебесной. Армия Ли Цзычэна, Императора Да Шунь.
Император Да Шунь рассматривал Столицу с вершины холма, всего в нескольких лигах от стен Внешнего Города. Был девятнадцатый день месяца Дракона  года Обезьяны, четыре тысячи триста сорок первого года по древнему летоисчислению и первого года эпохи Юнчан.
Чёрный конь под ним волновался, переступал нетерпеливо ногами, умное животное, привычное к схваткам, жаждало боя, атаки, возможности гордо нести своего бесстрашного всадника сквозь самую гущу вражьих стрел и пуль!
Но сегодня Ли Цзычэн меньше всего хотел битвы. Перед ним раскинулась во всей своей красе древняя Столица Империи, её сады, дворцы, предместья… Всё здесь дышало миром, и Ли надеялся, что ему удастся взять этот город, как и остальные до этого – путём переговоров. Он-то отлично понимал, что у столичного гарнизона против его армии просто нет никаких шансов.
Как же ему не хватало сейчас мудрого старого философа! Но Ло Янг остался в Сиане под присмотром своей Баожэй, мудрец расхворался и не смог отправиться в этот поистине Великий поход! А как они мечтали о том миге, когда окажутся у стен Столицы! За эти годы войн и походов как-то даже стёрлась, сошла на нет его личная ненависть к Императору Поднебесной, война стала чем-то привычным, напоминающим рутинную работу, и это уже пугало Цзычэна. Тот страшный сон про реки крови и трупы, плывущие по багряным волнам в последние дни всё чаще посещал его, он просыпался поутру в горячечном поту, и не помогали даже отвары, которые умело готовила верная Гаоши, волновавшаяся за здоровье и рассудок мужа.
Она даже несколько раз предлагала ему отложить поход до тех времён, когда погрязшая в раздорах и воровстве страна устанет от жизни такой и сама призовёт нового владыку. Ну, не в прямом, естественно, смысле, сложится так ситуация, и всё можно будет завершить малой кровью.
Но сам-то Ли Цзычэн прекрасно понимал, что никогда те, в чьих руках сосредоточены все бразды власти, не согласятся добровольно уступить трон какому-то проходимцу. Они, скорее, посадят на него очередную куклу-марионетку, которую будут дёргать за нитки по собственной воле, чем отдадутся во власть постороннего.
А значит придётся всё решать по старинке: штурмовать и убивать. Но всё-таки Ли решил дать осаждённым последний шанс решить дело миром.
— Эй, Ли Го, у тебя всё готово?
— Да, мой Император, - верный племянник склонил голову.
— Тогда отправляй людей, пусть донесут до слуха Юцзяня наши требования. И, видит Небо, я пощажу его и солдат гарнизона. Не гарантирую того же некоторым сановникам, но резни не будет, это точно. Ступай!
Ли Го кивнул, хлестанул коня и помчался вниз по склону холма. Император Да Шунь проводил его тёплым взглядом и наклонился к Чжан Сину, командующему штурмовыми отрядами:
— Готовь своих людей, генерал… Видит Небо, я не желаю кровопролития, но не всё в моей воле.
-— Да, господин, - поклонился Чжан Син. – Мои люди готовы. Только дайте приказ.
— За этим дело не станет, - усмехнулся Ли Цзычэн. Он приготовился ждать.
…Но, как ни странно, всё разрешилось неожиданно быстро. Не успел ещё командующий крестьянской армией вернуться в лагерь, как к нему, горяча коня, подскочил Ли Го:
— Владыка, наших послов расстреляли на подъезде к внешней стене!
— Они что, не рассмотрели знамёна, пот которыми те передвигались?
— Нет, Император, они прицельно били по знаменосцам, а потом перебили посольство. И насмехались со стен…
Ли Цзычэн, Император Да Шунь повернулся в Чжан Сину:
— Вот видишь, в этой стране никто не хочет говорить с позиции разума, все любят принимать сторону силы. И так всегда… Ничего нового, увы, мы не встретили и тут. Готовьтесь к штурму. Завтра мы возьмём этот город, чего бы это нам не стоило.
Ли Го осторожно произнёс:
— А Восточная армия У Саньгуя? Её ты в расчёт не берешь больше?
Ли Цзычэн усмехнулся:
— А ты разве видишь перед нами эту армию? Они вне игры. Пока. А там посмотрим. У кого в руках Столица, тот диктует условия игры, мой мальчик. И вот здесь мы должны успеть.
Рано утром двадцатого дня месяца Дракона года Цзя-Шэнь, первого года эры Юнчан, армия Одноглазого Императора, как его прозвали враги, начала штурм Столицы Поднебесной…

Столица Поднебесной. Императорский Дворец.
В это утро Император Юцзянь поднялся непривычно рано. Он долго лежал на ложе, ожидая, когда на звонок его колокольчика сбегутся прислужники и примутся его облачать в утренние одежды. Но текли минуты за минутами, а никто не переступал порога его личных покоев… Иголка страха кольнула в сердце, и Юцзянь поднялся, как был в спальном халате, так и вышел их комнаты, намереваясь выговорить все Чэнъэню, совершенно распустившему прислугу…
Но сам верховный евнух уже спешил к нему, семеня своими толстыми ножками, словно панда-переросток… Но стоило ему всмотреться в лицо этого представителя «третьего рода», как улыбка тот час сползла с его лица…
— Что случилось, Чун?
Евнух рухнул перед ним на колени и зарыдал:
— Великий Хуанди, враг пошёл на приступ…
Император побледнел…
— Значит, он не принял моё предложение о мире…
— Господин, твои послы найдены мёртвыми в переулках Внешнего Города… Это – измена, мой повелитель!
У Императора опустились руки. Он вернулся в спальню, при помощи Чуна облачился в императорское одеяние, надел положенные по случаю драгоценности и императорский венец. Дёрнул несколько раз за шнурок колокольчика, созывающего министров на Высший Совет и отправился в Тронную Залу. Верный Чэнъэнь следовал за ним.
Против ожидания, в зале никого не оказалось. Император взошёл на трон и приказал евнуху и нескольким стражникам, несущим караул в зале, отправиться по покоям сановников и силой притащить их на Совет. Но они вернулись через четверть часа ни с чем: придворных в их покоях не оказалось. А судя по тому, что они прихватили с собой личные вещи и драгоценности, их не было уже и в Столице… Предали все…
Только теперь до слуха Юцзяня донеслись звуки боя в пределах Внешнего Города! И он понял, что остался один…
— Но ведь ещё вчера эти скоты клялись мне, что готовы сражаться на улицах города и не предать родину! – воскликнул с горечью Император. Старый евнух тихо произнёс:
— Это было вчера, о, Великий Хуанди… А сегодня они бежали вместе с основной частью вашего войска, да и вам пора самому спасаться бегством…
— Куда же мне бежать? – растерялся Юцзянь, непонимающе глядя на евнуха. – Мне, императору, из собственного дворца?
— Хотя бы, на Север, к У Саньгую… в его крепости можно укрыться на то время, пока всё здесь не уляжется…
Император поднялся, некоторое время стоял молча, прислушиваясь к звукам боя на окраинах.
— Как я понимаю, мы в окружении… Следуй за мной, - кивнул он евнуху и двинулся в свои покои. Он принял решение. О был теперь совершенно спокоен.
В своей опочивальне Император снял с себя все украшения, сбросил прямо на пол императорские одежды, надел простой жёлтый халат. Взял кувшин и выпил подряд несколько чашек терпкого вина. Постоял в молчании, потом спросил:
— Скажи, Ван, насколько действительно всё плохо?
Старый евнух, посеревший от страха и неопределённости, поклонился:
— Мой владыка, я поднимался на гору Цзиншань… Враг проник уже во внутренний город. Воины гарнизона почти не оказывают сопротивления. Через пару часов падёт и Запретный Город.
Император печально взглянул на него:
— Значит, всё кончено… Пойдём к Императрице…

В покоях Императрицы, кроме неё, собрались трое сыновей Императора от других жён, а также служанки… Когда Император вошёл, все, кроме его Императрицы, пали ниц…
Юцзянь остановился в нерешительности, он искал какие-то слова, но не мог их найти…
Первой заговорила Императрица:
— Ваше Величество, Великий Хуанди, Проживающий Десять Тысяч Жизней! Я верой и правдой служила Вам восемнадцать лет, но вы ни разу не прислушались к тому, что я говорила… Измена во дворце созрела не сейчас, она жила здесь все эти годы, просто вы не хотели её замечать, играясь в свои игры… теперь игры закончились, а Вам остаётся только пожинать плоды своего невнимания. Я знаю своё место, государь… Позаботьтесь теперь о своих сыновьях и моей дочери…
Служанки подняли такой истеричный рёв, что Император зажал уши, не желая ничего слышать, и даже зажмурил глаза… Он надеялся переждать первую волну истерики, но вдруг общий крик взвился единым визгом!
Юцзяо отвёл ладони от глаз и с ужасом увидел жену, болтающуюся в петле собственного пояса! Он хотел броситься к ней, но его схватил за руку старый Ван:
— Господин, вам надо спасать сыновей!
— Да-да, - Император не сводил глаз с мёртвого тела в петле, бывшего ещё мгновение назад его самой любимой женщиной. – Да-да… Но ведь, скажи, евнух, лучше ведь такой исход, чем вечный позор, да?
Евнух продолжал тащить его за руку, причитая:
— У вас есть ещё дочь, её тоже надо уберечь от позорного плена!
— Что?! – Император застыл: его глаза остекленели. Евнух прав, остаётся Джингуа…
Он подошёл к стражнику, вырвал у него из ножен меч, повернулся к сыновьям:
— Дети мои, вы – взрослые мужчины…
Он лгал себе: самому старшему из них было десять, остальным двум по девять и семь лет… Но они – возможные наследники…
— Вот этот стражник позаботится о вас, проведёт вас из города и отправит к вашим дядям, на юг Империи. Вы – будущее династии Мин. Идите, да пребудет с вами Небо!
Стражник, на которого он указал, кивнул и, раскрыв потайную дверь, слегка подтолкнул в неё мальчиков. Самый младший, прежде чем вступить в спасительную темноту, хотел ему что-то сказать, но император лишь прижал палец к губам… И ребёнок скользнул в темноту молча. Дверь за ними закрылась.
Юцзянь некоторое время недоумённо смотрел на клинок в своей руке, потом решительно пошёл к двери покоев дочери. Она уже сама спешила к нему по полутёмному коридору дворца.
Подбежав, приникла к груди, прижалась, обняла… задыхаясь от ужаса и гладя её по густым чёрным волосам, Император, всхлипывая, произнёс:
— Почему ты родилась в столь несчастном доме?
— Отец? – чуть отстранилась от него Джингуа, и в этот момент он неумело ударил её мечом в живот… Он никогда в своей жизни не пользовался оружием. Поэтому удар вышел не просто неумелым: он оказался не смертельным… Девочка упала, хватаясь на вспоротый живот, но она была жива, сучила маленькими ножками по ковру и ужасно стонала… Глаза её были закрыты, поэтому она не увидела склонившегося над ней евнуха, коротким ударом потаённого кинжала, избавившего её от страданий, а любимого Императора – от мук совести. Девочка последний раз вздрогнула, вытянулась и замерла.
Император смотрел, как по ковру расползается чёрное, словно его жизнь, пятно, потом решительно отправился в покои любимых наложниц.
— Жди здесь, - бросил он через плечо евнуху и, резко распахнув дверь, шагнул внутрь. Раздался и оборвался крик боли, потом – ещё один, и ещё… Избиение длилось несколько минут, из покоев вышел один Император. Он посмотрел на бледного, как сама Смерть, Вана Чэнъэня, отбросил в сторону окровавленный меч и двинулся к выходу из дворца…
Император шёл к воротам Аньдин, которые, по странному стечению обстоятельств, пока ещё не подверглись атаке армии Ли Цзычэна, и через которые, как он надеялся, город покинули три его сына.
Над городом летал пепел: горели дома во Внешнем городе, запах горящего дерева и плоти стелился над дворцами и парками.
Но ворота оказались заваленными песком и каменьями. Император пожал плечами: какое, собственно говоря, теперь дело? Для того, что задумал он, есть много других путей. Он развернулся и направился в сторону Горы Прекрасного Вида.
— Дай мне твой кинжал, - приказал Император евнуху, тот протянул стилет владыке. Надрезав палец, Юцзянь оторвал полосу материи от полы своего халата и, надрезав палец, принялся кровью выводить на ткани какие-то письмена.
Старик смотрел, как на жёлтую ткань ложатся отнюдь не каллиграфические иероглифы, как Император раз за разом вынужден надрезать палец, чтобы продолжать написание своего последнего в жизни послания. Наконец он закончил, устало провёл окровавленной рукой по лбу. На белой пудре осталась ярко алая полоса.
— После того, что я сделаю, приколешь это послание обратно к поле моего халата, старик…
Евнух сломался в низком поклоне и замер, не смея поднять глаза.
Император распустил пояс халата, ловко сделал из него петлю, перебросил через нижний сук старого узловатого ясеня, под сенью которого он некогда любил рассказывать сказки маленькой Джингуа, а до того говорил о любви её матери, когда та ещё не была Императрицей…Вот ведь колесо Судьбы! Всё возвращается на круги своя…
Император невесело усмехнулся, просунул в петлю шею, сам шагнул в пустоту с маленькой скамейки, которая всегда ждала своего императора в сени розовых кустов. А теперь сослужила ему последнюю службу.
Ван Чэнъэнь вздрогнул, услышав тихий хруст шейных позвонков, разлепил судорожно сжатые веки…
Тело императора чуть покачивалось в струях утреннего ветерка, дующего с запада. В коченеющей руке евнух разглядел жёлтый кусок материи, выдрал его из немеющих пальцев и пробежал глазами неровные иероглифы…
По пухлым щекам, потемневшим от летящей с неба сажи, проделали светлые дорожки слёзы…
«Чиновники изменили своему Императору, - писал в последнем послании людям ушедший от них Великий Хуанди. – Знать служила своему повелителю слишком недобросовестно. Все они достойны смерти, и выполнить этот акт было бы актом справедливого возмездия. Всех их нужно казнить, чтобы научить остальных верно служить своим государям – тем, которые будут после них. Народ не заслуживает наказания, потому что он ни в чём не виноват, и дурное обращение с ним было бы полнейшей несправедливостью.
Я потерял Государство – наследие моих предков. Со мной пресекается императорский род, который продолжали столько достойных предков до меня. Хочу закрыть глаза, чтобы не видеть разрушенную Империю и некогда свою страну под властью тирана.
Я отказываюсь от жизни потому, что не хочу быть обязанным ею самому последнему и презренному из моих подданных. Не могу более показывать своё лицо перед теми, которые, будучи моими детьми и моими подданными, являются теперь моими недругами и изменниками.
Теперь я не смогу посмотреть в лицо моим предкам под землей, итак, я снимаю императорский венец и закрываю лицо волосами. Я оставляю своё тело для унижений» .
Ван Чэнъэнь, судорожно рыдая, приколол булавкорй, как и было велено, лоскут к поле халата бывшего Императора и опустился у его ног. Ушедшему из жизни последнему Хуанди династии Мин было всего тридцать шесть лет… А с ним уходила в прошлое целая эпоха в истории Великой Страны. Но пока ещё об этом не знал никто.


Глава пятая. Битва Трёх Воинств
Год Цзя-Шэнь, 4341 год по китайскому
летоисчислению, первый и последний год эры Юнань,
1644 год от Рождества Христова

«Непобедимыми мы делаем себя сами.
Возможность победить нам даёт противник».
Сунь-цзы

Столица Поднебесной. Армия Ли Цзычэна, Императора Да Шунь.
Император Да Шунь сидел в седле напротив ворот древней Столицы и смотрел на город со смешанным чувством восторга и робости. С одной стороны, это было завершение долгого пути и дела всей его жизни. С другой, одно дело провозгласить себя императором где-то там, на задворках Империи, но совсем другое – явиться в таком качестве под своды Великого Города, пережившего десять династий.
Ему уже донесли о самоубийстве Юцзяня, верные люди сообщили и о том, что покойный отправил трёх своих сыновей прочь из города накануне гибели, но, так как город был плотно обложен наступающими войсками со всех сторон, то скрыться незамеченными они никак не могли. Следовательно, искать принцев надо где-то в городе, соответствующий приказ своим командирам Ли Цзычэн уже отдал.
Стены Внешнего города приближались, нависали над колонной всадников… Никто не пытался по ним стрелять: достаточно многочисленный гарнизон в своём большинстве предпочёл унести ноги подальше от схватки, сражались лишь отдельные отряды, многие попали в плен, новый Император приказал сохранить всем им жизни. Он не хотел начинать своё правление с кровопролития. Крови и так хватало с избытком.
Перед массивными деревянными воротами, обитыми коваными полосами железа, носящими следы недавнего штурма в виде следов каменных ядер, пуль и огненных опалин, Ли Цзычэн притормозил коня и повернулся в сторону бывшего кузнеца, а теперь командира его личного вэя Лю Цзунминя:
— Надеюсь, до войск доведём мой приказ: «Никаких грабежей и насилия! За неподчинение – смерть на месте!».
— Да, Император, - поклонился громадный воин, похожий на медведя в своём доспехе: такой же широкоплечий, косматый, чёрная густая борода предавала его и без того свирепому лицу ещё более отталкивающее выражение. – Всё будет исполнено в точности.
В его голосе было мало почтительности, долженствующей присутствовать в разговоре с Сыном Небе и Отцом Народа, и Цзычэн это отметил. Правда, сейчас он был склонен отнести это на счёт общего возбуждения и лёгкой эйфории от этой поистине грандиозной победы.
Процессия снова тронулась, первые шеренги шагнули под своды арки надвратной башни. На какое-то время свет померк, а когда в глаза снова брызнуло серое свечение дождливого весеннего вечера, Ли Цзычэн широко раскрытыми глазами наблюдал потрясшую его до глубины души картину.
Вдоль улиц стояли тысячи горожан, разномастно одетых, практически всех сословий… Тут были и ремесленники, и крестьяне, приехавшие в Столицу по своим делам, купцы, которых выделяла добротная одежда и золотые значки гильдий на груди, императорские чиновники, разодетые, словно павлины и словно бы соревнующиеся в том, кто больше роскошью своих одежд поразить нового Владыку Поднебесной. Были тут и воины гарнизона из тех, кто сложил оружие добровольно и готовился присягнуть новой власти…
И все они держали в руках зажжённые свечи… Вереница огней протянулась от ворот Внешнего города до цитадели Столицы – Запретного Города… При приближении Императора Да Шунь люди падали ниц, утыкаясь лицом в землю, но острый взгляд воина успел разглядеть наклеенные на лбы кусочки бумаги или ткани, украшенные двумя иероглифами – «покорный народ»…
Кто-то более расторопный успел уже развесить на воротах надпись «Первый год эры Юнчан», а кое где – на заборах, на стенах домов, на повозках виднелись надписи: «Десять тысяч лет жизни Шуньтянскому князю!».
Шуаньский князь… Так его ещё никто не называл… Цзычэн показал на надпись Ли Го:
— Вот она, любовь народа! Прозвища раздают только любимчикам… Скоро я буду их собирать в коллекцию, - засмеялся он, улыбнулся и племянник, не забывая зорко посматривать по сторонам. Он боялся теперь не засад: ему донесли, что в Столице прописались, как у себя дома, шпионы Доргоня…
Наконец и дворец… Ли Цзычэн остановил коня у широких ступеней парадного входа, спешился, некоторое время молча смотрел на место, которое когда-то даже и представить не мог в самых смелых своих мечтах… Он повернулся к Ли Го:
— Правильно говорят древние: мечтайте с осторожностью – некоторые мечты имеют привычку сбываться?
— Ты чем-то недоволен? – удивился племянник, недоумённо оглядываясь. – Разве это не то, к чему ты стремился все эти годы?
Император Да Шунь медленно стал подниматься по ступеням ко входу. Его никто не встречал, не оказывал сопротивления, не приветствовал. Громадный дворец словно бы вымер… только перекатывалась под порывами ветра на каменных ступенях обронённая кем-то золотая чаша.
Ли Цзычэн поднял её, некоторое время рассматривал затейливую чеканку на боках, потом небрежно бросил куда-то за спину: кому нужна – поймают… Судя по тому, что сосуд не загремел по камням мостовой, он уже нашёл нового владельца…

Тело Чжу Юцзяня лежало пот тем самым ясенем, что принёс Императору последнее успокоение. Ли Цзычэн наклонился над ним, всматриваясь в совсем юные черты последнего Владыки Поднебесной… Перед ним был почти его ровесник, который совсем недавно так же любил, страдал, мечтал, жил полнокровной жизнью, а теперь его фарфорово-бледное лицо безучастно уставилось остекленевшими, чуть навыкате, глазами в низкое серое Небо. Небо, с которым при этот человек был на короткой ноге, называя себя его сыном. И которое теперь оставило его своей милость.
Ли Цзычэн заметил пришпиленный клочок материи с иероглифами, выведенными, судя по всему, кровью самого властителя. Наклонился, взял его в руки, долго и внимательно читал, потом передал послание стоящему рядом Ли Го:
— Сохрани это…
Сбросив боевую рукавицу, Ли засунул руку за пазуха и, достав оттуда потёртый холщовый мешочек, с трудом развязал туго затянутые временем кожаные тесёмки. Наклонив мешочек над телом императора, он высыпал ему на грудь пригоршню земли, которую носил при себе после того, как побывал на пепелище Мичжи, родной деревни.
— Ну, вот и всё, - пробормотал он так тихо, что даже стоящие поблизости советники и командиры, не могли его расслышать. – Отмщение свершилось… Прах к праху…
Он бросил мешочек подле тела Чжу Юцзяня, бросил через плечо помощникам:
— Положите его в гроб для нищих, под голову – камень, накройте простой циновкой. В этом будет всё наше к нему отношение. Я сказал.
И направился в сторону Пурпурного Дворца.

Войдя под сень палат, Ли остановился. Горели факелы и масляные лампады по сторонам коридора, уходящего куда-то вдаль… Отблески жёлтого маслянистого пламени выхватывали из темноты гобелены на стенах, какую-то мебель вдоль них и… тела… Множество тел! Можно было подумать, что здесь только что прошёл ожесточённый бой! Причём в телах, разбросанных тут и там по коридорам были различимы и женщины, и мужчины… В придворных одеждах, в доспехах, в исподнем… Казалось, смерть выхватывала их в самый неожиданный момент, не давая даже времени переодеться подобающим образом, привести себя в порядок…
— Что это было? – не поворачивая головы задал вопрос Шуньтянский князь. Откликнулся Лю Синь, шедший следом и теперь в ужасе созерцавший эту сцену массового насилия:
— Как мне доложили, по обычаю преданные Императору сановники обязаны покончить с собой: глава семьи убивает своих ближайших родственников, затем умирает сам… Нам известно, что за эти сутки, что прошли с момента гибели Юцзяня, за ним последовало около восьмидесяти тысяч его верных слуг…
— Восемьдесят тысяч! – вскричал в ужасе Ли Цзычэн и закрыл лицо руками… Так он стоял некоторое время, и его военачальники не смели потревожить его в горе…
— Восемьдесят тысяч, - потрясённо повторил он, обводя своих соратников остекленевшим полубезумным взглядом… - Это же десятая часть моей армии! О, Небо, и это я-то боялся лишней крови! Теперь их смерти тоже на моей совести…
Он, едва сдерживая рыдания, двинулся по коридорам, присягнувший на верность новой власти дворцовый служка шёл с лампадой впереди, указывая путь в Тронный Зал…
Они прошли несколько широких коридоров, и когда высокие двери распахнули перед ним его воины, Император Да Шунь, «Шуаньский князь», как его с любовью прозвали в народе, шагнул под своды громадного зала.
Трон стоял в его дальнем конце и, казалось, призрачно светился в сером свете весеннего утра, падающего из высоких окон.
Цзычэн сделал несколько шагов, медленно поднялся по ступеням и замер перед массивным стулом с высокой спинкой и подлокотниками, вырезанными в форме драконов. Он хотел обернуться к друзьям, что-то сказать, но только усмехнулся и, подхватив полы походного плаща, опустился на обтянутое атласом сиденье…
Положил ладони на головы деревянных драконов… Прислушался к своим ощущениям. Некоторое время молчал, опустив голову, а когда поднял свой взгляд на толпу соратников, собравшуюся у входа в зал, в его единственном глазу горел демонический отблеск далёких пожаров.
— Ну, что, вожди бродяг и разбойников? Сбылось древнее предсказание? Императором Поднебесной всё-таки стал Одноглазый!
Воины побросали на ковры своё оружие и опустились перед новым Императором на колени… Пурпурный Запретный Город пал. Пришла новая эра в Поднебесной. Теперь уж с этим не мог поспорить никто.

Крепость Шаньхайгуань. Восточная армия.
У Саньгуй теребил в пальцах послание из Столицы, переданное ему верным человеком… В глазах командующего Восточной армией стояла невысказанная боль: Столица пала… Его отец, знаменитый некогда полководец У Сян арестован вместе со всеми домочадцами… Его не тронули во время повальных казней сторонников минской династии, но требовали склонить своего сына – его, У Саньгуя! – к переходу на сторону династии Да Шунь! А когда он отказался, то всю семью арестовали и бросили в застенки. Мало того, некий Лю Цзунминь, некогда грязный мастеровой, кузнец из забытых самим Небом дальних окраин Империи, а ныне – командир личного вэя новоявленного императора, взял себе его, У Саньгуя, любимую наложницу!
Да демоны с ней, в конце концов, мало ли было и ещё будет в его жизни женщин… Но жестокая мысль о собственной измене не давала покоя командующему, мысль о том, что он мог, вероятно, не допустить этого, войти в Столицу и не дать этим грязным крестьянам ступить на её мостовые.
А ведь покойный Юцзянь практически сделал ему предложение выступить на его стороне: он помиловал отца, сняв с него опалу за бегство к чжурчжэням своего брата, Цзу Дашоу, выделил немалый аванс его армии и даже успел передать повеление о присвоении ему аристократического титула «бо»!
Но У Саньгуй струсил… Нет, не струсил, нет… Он поступил разумно! Победить тогда армию этих проходимцев было практически невозможно! Что значат его сто сорок тысяч бойцов против почти миллиона под рукой Цзычэна? Прах под ногами путника на просёлочной дороге! Они бы перемололи его полки и не поперхнулись!
А так он сохранил вполне боеспособную армию под своим началом, может быть, единственную на сегодня организованную военную силу в стране. Династии возникают и гибнут, остаётся Великая Страна. И у неё есть тот, кто может при случае взять бразды в свои руки. Напрасно Доргонь считает, что командующий Восточной армией в его руках, вовсе нет! У него, У Саньгуя, тоже есть свои интересы, и они несколько расходятся с желаниями чжурчжэньского принца.
Сейчас, когда на границе стоит мощная конница Доргоня, можно постараться заморочить голову этому деревенскому выскочке, а потом под шумок размолотить его «армию» и поставить на троне наследника минского Императора, принца Цилана, осталось только вырвать его из лап этого «чудовища из Шэньси». Паренёк совсем молодой, будет плясать под дудку того, кто возвёл его на трон. И опять же, так можно завоевать славу спасителя Отечества… А пока стоит просто прислушиваться к тому, что предложат обе стороны и делать по-своему. Так учил его когда-то мудрый дядя, Цзу Дашоу… так он и поступит. И вряд ли такой тактический ход кто-то назовёт изменой.
У Саньгуй вздрогнул. Измена? Кто вообще придумал это слово? Что значит одна, две, сто, даже тысячи жизней, когда решаются судьбы империй? Когда на кону судьбы миллионов! Он не смог бы спасти Столицу и Юцзяня, но зато в его силах сохранить Поднебесную. Зря что ли он играл в эти опасные игры с проходимцем Доргонем?
Хитрая бестия, но без помощи Восточной армии и ему не свалить нового «императора», тот просто в крови его умоет, втопчет в дорожную пыль… Всё-таки, троекратное превосходство даже над его армией, объединённой с конницей Доргоня, не оставляет им шанса… Пока… Но что будет дальше?
Главное – вызволить отца, и здесь можно идти на любые компромиссы!
В его комнату влетел взмыленный посыльный:
— Командующий, к крепости движется вооружённый отряд!
У Саньгуй поднялся, подхватил доспех, начал натягивать кольчугу:
— Сколько их?
— Около двадцати тысяч…
— Под чьими знамёнами они следуют?
Посыльный развёл руками:
— На их жёлтых стягах иероглифы династии Да Шунь…
Командующий расхохотался:
— Ну, что ж, вот и самое время пришло показать, чего стоит истинный воин против самозваных полководцев! Приказывай трубить тревогу, сообщи командирам: мы атакуем всеми силами!

Столица Поднебесной. Императорский Дворец – ставка Императора Да Шунь.
Ли Цзычэн вскочил, сжимая кулаки в слепой ненависти!
Перед ним стояли тридцать два бойца, измождённые, в порубленных доспехах, в коросте из крови и грязи на руках и лицах… Всё, что осталось от двадцати тысяч, посланных им на Север, разведать подходы к крепости Шаньхайгуань… По словам очевидцев, схватка была короткой, армейцы напали внезапно и просто истребили отряд, не беря пленных. Эти три десятка спаслись чудом, да и то Ли Го считает, что их отпустили в назидание… В назидание ему?
Ли Цзычэн… нет, Великий Хуанди Да Шунь воспринял это правильно: как вызов…
Некоторое время он смотрел на поникших бойцов, потом кивнул Лю Цзунминю:
— Определите их в какой-нибудь полк, пусть отдохнут и залечат раны. В том, что произошло, нет их вины, я сам не просчитал этого У Саньгуя… Ты, кстати, говорил, что арестовал его семью… Приведи-ка его отца, насколько мне помнится, он был великим полководцем. Так вот пусть и убедит своего сына в том, что бесполезно спорить с ураганом, проще ему покориться.
Он запахнул полы жёлтого императорского одеяния и быстрым шагом покинул Тронный Зал.
В своих покоях Император с облегчением превратился в Ли Цзычэна, сына крестьянина и бывшего разбойника… Он рухнул на громадное растерзанное ночными кошмарами ложе, подставив застёжки одеяния ловким пальцам Гаоши… У него просто не было сил на то, чтобы самостоятельно раздеться.
Жена, неспешно развязывая многочисленные шнурки, старалась лёгкими движениями успокаивать напряжённые мускулы рук и торса… Было такое ощущение, словно её муж только что вернулся не из зала Совета, а со страшной битвы с превосходящими силами противника. Каждая жилка на теле пульсировала, под одеждой перекатывались бугры не успевших расслабиться мышц.
Проведя пальцами по чёрной повязке на глазу, женщина тихо спросила:
— Всё так плохо, муж мой?
Ли только пробормотал что-то нечленораздельное. Гаоши печально улыбнулась:
— Такова участь Владыки… Даже командование большими армиями – тяжкий и неблагодарный труд. Ещё более неблагодарен удел правителя… Такую ответственность вынесет далеко не каждый…
Цзычэн приоткрыл глаз, вопросительно посмотрел на неё.
— Да-да, - рассмеялась она. – кругом сплошные просители, несущие с собой только новые заботы… И ты сразу становишься похожим на отца большого семейства, окружённым вечно голодными и жадными, эгоистичными детьми.
— О, небо, как же ты права, женщина, - прошептал обессиленный вождь и император. – Вот так иногда мечтаешь о чём-то, думаешь постоянно, и вот вроде как уже всего достиг, открываешь заветную дверь, а за ней – только новый тёмный коридор…
Гаоши сняла с него наконец императорское платье, поднесла влажное полотенце и таз с ароматной водой. Сказала, как бы между прочим:
— Вообще-то, по дворцовым правилам, этим заниматься должна смотрительница умываний… Но её сегодня на улицах Верхнего города убили какие-то воины…
Ли Цзычэн замер…
— Погромы начались по всему городу… Ну, так говорят… Хотя, сегодня мы не увидели на своём месте многих из тех, кто раньше работал во дворце. Их или убили, или они просто боятся выйти на улицу…
— Погромы? – Цзычэн приподнялся на локте. – А что ещё говорят в городе?
Гаоши присела рядом с ним, успокаивающе положила ладонь на лоб.
— Разное говорят. Тебе верили, пока в Столице был утверждённый порядок. А сейчас твои воины насилуют всех без разбора, им всё равно, кто перед ними – доступная женщина или придворная аристократка… Многих после насилия просто убивают, срывая с них украшения… Люди начинают роптать, в народе ждут приход Восточной армии как избавления…
— Но…
Ли Цзычэн вскочил, дёрнул за витой шнурок, в глубинах дворца мелодично прозвенел колокольчик, и тут же в его покои влетел, на ходу что-то дожёвывая, дежурный стражник. Влетел – и сразу повалился ему в ноги:
— Приказывай, мой государь…
Ли набросил на плечи простой халат, в котором проводил время в своём походном шатре, нацепил поверх него диадем – символ императорской власти – и рявкнул:
— Ли Го немедленно ко мне!
Стражник вскочил и скрылся за дверью, а уже через несколько минут перед ним предстал племянник. Судя по растрёпанному виду, он собирался весело провести эту ночку, и зов Императора застал его в самое неподходящее время.
— Слушаю тебя, Хуанди, - бросил он, не переставая приводить своё одеяние в порядок. Ли насмешливо оглядел Ли Го.
— Ты похож на лиса, которого только что вытащили из курятника…
Ли Го смутился.
— Неудобно, конечно, но что-то примерно в этом роде…
— И много вас, таких лисов, сегодня в городе? – недобро сощурился Цзычэн. Племянник услышал в его голосе интонации, не предвещающие ничего хорошего тому, к кому был обращён вопрос, и напрягся:
— Понятия не имею, Великий… Я собирался отдохнуть с парочкой бывших подружек жены Юцзяо, они обещали рассказать много интересного о тех, кто остался во дворце… Мне подумалось, что тебе это будет полезно…
Гаоши прыснула в кулачок, усмехнулся даже Император Да Шунь… Ли Го отметил про себя, что сразу замечает ту грань, когда знакомого и такого родного с детства «дядюшку Ли» словно подменяет в его же теле совсем другой человек, жёсткий, властный, беспощадный.
— Ладно, с тобой всё ясно… Непонятно, по какой причине нарушен мой приказ на запрет разбоев и грабежей в Столице?
Ли Го развёл руками:
— Но, государь… Как мы можем остановить людей? Они месяцами не живут в нормальных условиях, а некоторые посвятили нашей войне годы жизни. Но, кстати, грабят, в основном, те, кто присоединился к нашему войску уже по пути в Столицу… Их ещё не успели обломать, вот и распустились… Не беспокойся, ещё пара-тройка дней – и этот разгул прекратится сам собой.
— Но люди перестают верить новой власти, они боятся нас!
— Люди всё ещё ждут армию избавителей с Севера, - ровно и веско сказал Ли Го, и Цзычэн осёкся. – Вот когда мы её разгромим, они сами падут к твоим стопам и стерпят всё, то выпадет на их, честно говоря, незавидную долю. Но, мой дядя и брат, скажу тебе по совести: это удел всякого взятого на меч города. Они же не захотели сдаться сразу, убили наших послов – вот и пусть пожинают теперь плоды своей глупости. Просто подумай, чьё мнение для тебя сегодня важнее: этих трусливых никчемных людишек, ещё недавно лизавших пятки Юцзяня, или остальной Поднебесной, где тебя боготворят за избавление от живодёров-князей и узурпаторов-сановников? На чьей ты действительно стороне?
Цзычэн глядел на него тяжёлым взглядом некоторое время, потом прорычал:
— Ждут У Саньгуя, говоришь? Напрасно. Он либо будет на нашей стороне, либо я его просто уничтожу со всей его армией. Но они-то уж его в любом случае не дождутся! День тебе на сборы, друг, отправь два отряда по двадцать тысяч воинов на Север. Это, по большей части, дипломатический поход. Посмотрим, осталась ли ещё честь у этого предателя своей страны, не пришедшего на защиту Столицы. У нас в заложниках его отец и семья. Завтра старик напишет письмо сыну с предложением перейти на нашу сторону. Если он его примет – отлично, нам с ним некоторое время будет по пути. А нет – так разотрите его вместе с армией в дорожную пыль!
Он отвернулся и уставился в окно, за которым утихал очередной весенний день. Дороги окончательно просохли, теперь ничто не сдерживает его громадную армию от последнего, смертельного удара под дых этой стране. Ли Цзычэн задёрнул портьеры и повернулся к Гаоши с Ли Го:
— Как только наша армия разберётся с угрозой с Севера, я жёстко накажу мародёров, обещаю… А теперь оставьте меня, я должен немного побыть один.

Где-то на Севере. Лагерь армии Доргоня.
Принц-регент Доргонь слушал гонца из крепости Шаньхайгуань и потихоньку начинал свирепеть… Этот сын шакала, проклятый богами командующий Восточной армии переметнулся на сторону самозваного императора-бунтовщика! Кто бы мог подумать! К крепости подошёл отряд всего лишь в какие-то двадцать тысяч крестьян-неумех, а он уже задрал к небу лапки!
Ну, и что, что его отец оказался в плену у узурпатора Ли Цзычэна? На кону – судьба целого государства, какие уж тут счёты! А ведь он, Доргонь, предлагал ему всё: титулы, деньги, реальную власть в новой стране, которая будет мудро управляться династией маньчжурских владык… Глупец!
— Постой-ка, так ты говоришь, что к крепости подтягивается второй отряд, не так ли? – вдруг осенило Доргоня, он даже приподнялся на подушках. Столпившиеся вокруг командующего его полководцы недоумённо воззрились на него. По их мнению, надо было немедленно атаковать крепость, пока её гарнизон не усилился спешно идущими от вражеской столицы новыми силами.
Гонец из крепости, перепачканный дорожной пылью и пропахший собственным и конским по;том, судорожно кивнул.
Доргонь расхохотался, уперев кулаки в бока и раскачиваясь взад и вперёд, он смеялся и утирал слезы… Его командиры внимали ему в почтительном молчании, стараясь спрятать поглубже удивление: они знали, что за этим показным добродушием и весёлостью скрывается хитрый и жестокий ум и понимали, что у их вождя уже созрел какой-то план, не зря же он столько времени возится с этим никчемным тупым южанином?
И они не ошиблись. Отсмеявшись, Доргонь, покряхтывая, поднялся, вытер вспотевшее лицо подолом роскошного халата, покачал головой:
— Гнилой, доверчивый идиот… Значит, говоришь, о втором отряде он пока не догадывается?
— Нет, господин, - прохрипел всё ещё не восстановивший дыхание после долгой дороги гонец. Доргонь покивал каким-то своим мыслям… - Он оставил крепость этому Тан Туну, командиру первого отряда, а сам с войсками отступил на запад и остановился в нескольких десятках ли от Шаньхайгуани.
— Отлично! – теперь уже не скрывая распирающего его восторга, потёр руки принц-регент. – Так сообщите ему про второй отряд, но подайте дело так, что тот, якобы, пойдёт ему в обход и собирается ударить с тыла. Посмотрим, как он отреагирует на такое известие…

Столица Поднебесной. Императорский Дворец.
Весть о том, что отряды Тан Туна и Бай Гуаньэня разбиты, а крепость снова в руках У Саньгуя, застала Императора Да Шунь в тот момент, когда он вершил суд. Накануне он казнил пятьсот из полутора тысяч бывших императорских чиновников, дома остальных его воины выпотрошили и разграбили, самих бывших приспешников Юцзяня подвергли публичным унижениям и оскорблениям, многие их них погибли… Ну, что поделать, это – удел побеждённых…
А теперь перед ним стояли на коленях полтысячи воинов из личной охраны бывшего Императора. Ли Цзычэн сидел на троне, водружённом на наспех сколоченный помост посреди площади Внешнего города и смотрел на стриженные, не прикрытые обязательными при службе шиньонами, затылки павших перед ним ниц пленных, и слушал недоброго вестника с Севера с непроницаемым лицом.
Когда тот замолк, Император Да Шунь коротко спросил:
— Тан Тун сказал ему про то, что старый У Сань у меня в заложниках?
— Да, Проживающий Десять Тысяч Жизней… Он сначала со всем согласился и даже сдал крепость, а затем отчего-то напал на отряд идущего маршем Бэй Гуаньэня и разгромил его за пару часов превосходящими силами, а затем вернулся в крепость и разбил ничего не подозревающего Тан Туна… Он требует доставить к нему наследника престола принца Цилана, старшего из захваченных тобой. Иначе он грозится выступить на Столицу!
— Он… требует? – в спокойном удивлении приподнял брови Ли Цзычэн. Стоящие рядом его друзья невольно попятились: они уже усвоили вновь приобретённые привычки Императора. Отныне, услышав плохую весть, Цзычэн не выходил из себя, как бывало прежде, не крошил всё, что попало, верным цзянем, не срывал гнев на приближённых, нет, он сумел обуздать свою буйную натуру и вёл себя подобающим владыке образом. Просто слегка высказывал недовольство коротким словом или жестом. Но что следовало за этим…
Вот и сейчас он просто повёл бровями и тихо обратился к посланнику из крепости Шаньхайгуань:
— Но ведь ты не всё мне сказал, не так ли? Вываливай уж все плохие новости, парень, облегчи свою и мою душу…
Трясущимися руками воин вынул из-за пазухи смятый кусок шёлка, свернутый в трубку и перевязанный белой лентой – символом траура. Запечатана она была личной печатью командующего Восточной армией. Император Да Шунь взял свиток из рук воина, сломал печать и развернул его… Лицо Цзычэна приобрело удивлённое выражение, сменившееся, впрочем, всё той же маской холодной расчётливой жестокости, подобающей судье:
— Откуда это?
— Перехватили тайного гонца У Саньгуя неподалёку от крепости.
— Что это? – Ли Го подошёл из-за спины и заглянул через плечо Императора Да Шунь в свиток. — Ого! Он готов пойти даже на это?
— По-видимому, - тихо проговорил Ли Цзычэн. – Если он просит прощения у собственного отца, тем самым обрекая его на гибель, значит, он всё для себя решил. Что ж, тем самым он и мне развязал руки.
Император Да Шунь чуть возвысил голос, не сомневаясь, что его глашатаи тут же возвестят обо всём окружающей площадь многотысячной толпе горожан
— Этих, - он махнул платком, зажатым в руке, в сторону коленопреклонённых охранников, - вывести за внешние стены и отрубить головы. Такова наша воля…
По толпе пронёсся сдержанный стон. К бывшим охранникам Юцзяня тотчас подскочили воины и, схватив за стянутые за спиной руки, поволокли прочь с площади, исполнять приговор Императора.
— А семью предателя и изменника, командующего Восточной армией генерала У Саньгуя, продавшегося иноземцам-варварам, казнить прилюдно сегодня же вечером, всё их имущество передать в казну… И – готовьте войско. Мы выступаем на Север. Пора покончить с этим нарывом на теле Поднебесной…
Он поднялся и, не глядя на приближённых, сутулясь, покинул помост. Казалось, что на его плечи давит груз новых смертей…
Ли Го только головой покачал, но не стал спорить с решением владыки. Он понимал умом, что у того просто не было иного выбора. Что же касаемо сердца, вот тут у племянника императора Да Шунь было всё не так просто.

Где-то на Севере. Лагерь армии Доргоня.
— Я не понимаю тебя, мой друг, - в словах Доргоня был сплошной мёд, однако глаза его несли отблеск холодной стали. – Ты же, вроде как, не спешил принимать моё предложение… Даже вон самостоятельно крепость отбил у мятежников… Хотя, честно признаться, сам же её им и сдал. И вот теперь, когда под станами Шаньхайгуани стоят почти четыреста тысяч этих бандитов и держат твою крепость в осаде, ты снова вспоминаешь о скромном Доргоне и его панцирной коннице… Ты решил принять моё предложение и перейти на сторону Цин?
— Принц, - на измождённом лице У Саньгуя, перепачканном копотью и пылью, невозможно было прочитать его потаённые мысли, а голос был на удивление ровен. – Я прорвал кольцо осады и поспешил в твой стан, потому, что кроме тебя некому защитить Шаньхайгуань… Да что там лгать себе: не только крепость, но и всю Поднебесную! Это ещё благо, что под стены крепости пришло только четыреста тысяч мятежников, а не вся их армия: с Юга её постоянно тревожат остатки Минских войск, вот этот Цзычэн и не решился ослаблять гарнизон Столицы. И нам именно сейчас стоит выступить вместе и разгромить, наконец, эту орду бандитов и насильников… Кроме того, они истребили весь мой род… Тридцать человек растерзано в Столице рассвирепевшей чернью… У меня нет иного пути кроме пути мести.
Доргонь удивлённо поднял брови:
— А ведь этого можно было бы избежать, пойди ты на мои условия сразу… Мы бы уже давно стояли в Столице, а твой отец был бы жив…
У Саньгуй низко опустил голову… Доргонь не стал на него давить, сразу перешёл к делу.
— Я соглашусь идти с тобой теперь только на моих условиях: ты приносишь присягу династии Цин, твои воины – тоже. И только потом мы решаем, что и как делать дальше. Согласен?
У Саньгуй, скрипнув зубами, опустился на одно колено перед принцем-регентом и склонил голосу:
— Да, принц.

Окрестности крепости Шаньхайгуань. Лагерь Ли Цзычэна.
— Значит, он решил пойти всё-таки пойти на союз с чжурчжэнями, - словно бы про себя произнёс Ли Цзычэн, наблюдая за тем, как в далёкой крепости Шаньхайгуань готовятся к бою. Из ворот выходили отряды и строились в боевой порядок. У воинов поперёк доспехов на груди было обвязано по три полосы материи белого цвета. – И что значат эти украшения?
Подоспевший Лю Синь пояснил:
— Генерал У Саньгуй присягнул на верность чжурчжэням, он принёс в дар Небу белого коня в стане врага, а также тем же мечом зарубил чёрного быка, посвятив жертву Земле. Тем самым он как бы вступил в связь с высшими силами. Потом отрубил полу своего походного халата и этим уничтожил статус полководца династии Мин. А переломив стрелу, он освободил себя от прежней клятвы…
— Как оказывается просто изменить делу жизни и памяти предков, - пробормотал Император Да Шунь. – Сломал деревяшку и – всё! Ты свободен, как птица в полёте… А эти тряпки на доспехах причём всё-таки?
— Говорят, что Доргонь потребовал, чтобы все воины У Саньгуя побрили бороды и оставили косицы на чжурчжэньский манер, но у генерала неоткуда взять столько цирюльников сразу, вот и решили обойтись этими тремя полосами. Три – сань  – часть имени У Саньгуя, а белый цвет, по его мнению, означает, что он скорбит об утраченной династии Мин.
— Скорбит, говоришь? – злобно прошипел Ли Цзычэн, окружающие зябко повели плечами, столько гнева было в голосе их военачальника. – Его даже не волнует, что со мной два принца минской крови из трёх… Приведите ко мне Цилана, пусть вместе со мной посмотрит, как будет уничтожен последний минский полководец. Я буду наблюдать за схваткой с холма Мяоган.
Он хлестнул коня и поскакал в указанную сторону, за ним последовали несколько десятков всадников личной охраны.

В девятнадцатый день месяца Змеи года Обезьяны  две огромные армии сошлись в смертельной схватке. Ли Цзычэн, не полагаясь на волю случая, ударил сразу всеми своими силами. Его преимущество над войском У Саньгуя было почти трёхкратным – хитрый Доргонь не спешил поставлять свою панцирную конницу под удар, наблюдая со стороны как эти «варвары-южане» истребляют друг друга.
Уже в середине боя У Саньгуй понял, что ещё немного – и ему не устоять. Да, под его началом сражались полторы сотни тысяч прекрасно обученных профессиональных воинов, закалённых в сражениях. Но за долгое время службы в гарнизоне далёкой крепости его бойцы успели несколько расслабиться, не всегда удавалось поддерживать надлежащую форму, и вот сейчас это стало сказываться. Да и численное превосходство противника было слишком большим.
Он ждал, когда же подоспеет обещанное Доргонем подкрепление, слал к нему гонца за гонцом, но помощи всё не было. И вся надежда теперь была только на то, что вот закончится этот безумно долгий день, и наступит долгожданный перерыв в сражении.
Схватка действительно продолжалась до тех пор, пока солнце, устав наблюдать, как на землю льются потоки крови, не скатилось за горизонт. Усталые, избитые войска расползлись по своим лагерям с тем, чтобы на утро сойтись вновь.
Оба полководца ввели в дело последние резервы, сегодня должен был определиться победитель, который получит всё: страну, власть, золото…
Ли Цзычэн был почти уверен в своём превосходстве. Он видел, что истощённый вчерашним боем противник несёт громадные потери, и приказал всеми силами своей могучей конницы ударить в левый фланг армии У Саньгуя, который несколько отстал от основной части войска. У Саньгуй поздно разглядел опасность и не успел перестроиться: угроза окружения нависла над его армией! И тут подоспел последний резерв Ли Цзычэна, его личный вэй, началось избиение готовой вот-вот дрогнуть армии…
В этот момент показалось, что дрогнули сами горы… Дерущиеся на мгновение замерли, все головы повернулись на Восток: там набухало громадное облако пыли. А через некоторое время подобно демонам степей из него выскочила панцирная конница Доргоня, отборные, закалённые в битвах, прекрасно вооружённые всадники ударили теперь уже во фланг войска Ли Цзычэна и опрокинули его, обратив в бегство!
Доргонь наблюдал за триумфом своей армии, сидя на вороном коне неподалёку от крепости Шаньхайгуань. Убрав ладонь ото лба, которой он прикрывался от слепящего света весеннего солнца, принц-регент повернулся к своему визирю:
— Как думаешь, мы их окончательно разбили?
— Говорят, что степь устлана трупами на несколько десятков ли, а обозов захвачено столько, что и не пересчитать… «Демон из Шэньси» отступает, да что там – просто бежит в сторону их Столицы, а отряды У Саньгуя преследуют его… Говорят…
Визир запнулся… Доргонь грозно нахмурился, и он продолжил:
— Говорят, Светлейший, что этот мятежник, чувствуя близость поражения, отправил к У Саньгую двух принцев династии Мин – наследника престола Цилана и его брата, Цухана…
— Даже так? – изумился принц-регент. – Теперь я понимаю, о чём договаривался этот двурушник У Саньгуй с этим самозванцем. Он решил разыграть «Минскую фишку»… Ну, что ж, я покажу этому любителю маджонга, как играют настоящие мастера…
— Что прикажете с ним делать?
— А ничего и не надо делать, - расхохотался Доргонь. – Пусть он делает всё за меня своими руками. Передайте мой приказ: в Столицу не вступать, остановиться лагерем в пределах стен, ждать моего приезда. Мы войдём в город как освободители. Но, приятель, не через главные ворота, поверь…
Принц гулко хлопнул визиря по плечу, да так, что тот чуть не свалился с лошади. Всё шло точно по его плану.

Столица Поднебесной.
В последний день месяца Змеи  армия Императора Да Шунь покидала Столицу Поднебесной. Исход происходил в молчании. Не было по сторонам улицы провожающих.  Недовольные давно уже отправились в Подземный мир предков, а довольных коротким, но столь бурным правительством новой династии, не было. Живы были в памяти погромы и насилие, пожары и убийства. Население теперь как избавление ждало прихода «Войска справедливости», как поспешно окрестил свою армию У Саньгуй, рассказывая каждому встречному, что ведёт с собой в Столицу наследника престола, последнего принца династии Мин. Правда, почему-то эта армия остановилась в дне пути от Столицы и не спешит её занимать, давая войскам тирана и узурпатора Ли Цзычэна спокойно покинуть город.
Ли Цзычэн ехал верхом, в простом воинском доспехе, только императорская диадема сияла золотом на тусклом металле кольчуги. Рядом с основателем династии Да Шунь ехали его ближайшие друзья и сподвижники. Их оставалось до обидного мало: разбойники не любят неудачливых атаманов, и если ещё вчера они готовы были петь своему кумиру здравницы во всех кабаках и харчевнях, то стоило лишь тигру хоть раз оступиться, как многие из вчерашних «бражников» тут же забрали свои отряды и покинули Столицу. От греха подальше. И теперь выжидали, кто выиграет в этой схватке, и чью сторону принимать дальше…
Всего сорок два дня правил в Столице Император Да Шунь, мало кого он успел осчастливить, ещё больше было у него теперь врагов, но он сделал главное – никогда уже Поднебесная не будет прежней. Триста лет правила династия Мин, и, казалось, что это – навечно. Срединное Царство – а именно так называли Минские Императоры земли Поднебесной – незыблемо, как горы, как само Небо. Как Жизнь. Но вот пришёл никому не известный человек и, словно по мановению волшебной палочки, рухнули стены Запретного Пурпурного Города, отворились ворота, пала «вечная династия». Что теперь ждёт народ Поднебесной? Неведомо никому…

А тем временем, пока У Саньгуй ждал в своём лагере распоряжений своего нового государя, в Столицу тайно проникли воины Доргоня. Без единого выстрела, без единой жертвы бойцы «восьмизнамённых» войск во главе с самим принцем-регентом заняли Запретный Город и вывесили, изображая из себя местных воинов, на стенах белые флаги – знак скорби по умершему Императору.
Даже сановники «из бывших» не сразу поняли, что по коридорам императорского дворца разгуливают «варвары-северяне», и только их привычка сидеть «по-варварски» на полу, а не на стульях, выдала Доргоня с головой.
А уже на другой день Доргонь заменил охрану на всех стенах. И жители Столицы Поднебесной поняли, что произошло непоправимое: город занят неприятелем.
По старой привычке, они тут же предложили захватчику императорский трон… А что, кто только теперь на нём не сидел, авось, этот не хуже останется… Но Доргонь отказался. Он вернул чиновников на свои места, приказав приступить к работе, и возвестил, что скоро в Столицу прибудет новый Император. Заодно потребовал, чтобы У Саньгуй передал ему принца-наследника.
Всё новые и новые «восьмизнамённые» полки входили в Столицу, когда сил оказалось предостаточно, Доргонь освободил от местного населения Внутренний и Запретный Города, приказал жителям обрить на чжурчжэньский манер голову, оставив сзади косу, и носить одежды только по образцу своей страны. Так закончилось чжурчжэньское завоевание Поднебесной, совершённое силами её собственной армии.

Ли Цзычэн отступал на запад. Он попытался дать бой преследовавшим его войскам под Чжэдином, но предательство собственных полководцев и численное превосходство врага сделали своё дело: двухдневное сражение закончилось разгромом армии крестьян и ремесленников, сам Цзычэн был тяжело ранен и еле успел покинуть поля боя под прикрытием ближайших друзей.
Его бывшие соратники поспешно присягали маньчжурским завоевателям в надежде выдвинуться при новой власти. Среди тех, кто ещё оставался рядом, начались раздоры, и Ли принял решение возвращаться в Сиань и там закрепиться.
Попытался он договориться о взаимодействии с Чжан Сяньчжуном, который в Сычуани основал своё Великое Западное государство, но Жёлтый Тигр был слишком занят войной с приспешниками павшей династии Мин, которых ещё было много на Юге, где они сумели даже создать своё Южное государство Мин. Он отказал бывшему Чуанскому князю в помощи.

Зима прошла в относительном спокойствии. Ли Цзычэн собирал остатки армии, занимался с новобранцами, залечивал раны. Гаоши предложила ему усыновить третьего оставшегося при нём сына Юцзяня, он согласился. Ведь дети не виноваты за грехи безумных родителей…
Но это спокойствие длилось недолго. В первую четверть месяца кролика года Курицы  громадная армия чжурчжэней в месте с войском У Саньгуя вторглась в пределы провинции Шэньси и возле крепости Тунгуань в жесточайшем сражении наголову разбила армию Ли Цзычэна!
Тяжело раненный, потерявший почти всех соратников в этом кровопролитном сражении, Ли отправил свою Гаоши с сыном под охраной Ли Го на север, в Логово Зверя, а сам с остатками войска покинул без боя Сиань, чтобы не нанести вреда жителям приютившего его города, и отправился на юг, в долину реки Хань.
Здесь от него откололись остальные «сомневающиеся», слишком уж наглядный урок им преподал Доргонь в последнем сражении. А что, вдруг да при новой власти будет повольготней? Да и кто из нас, по чести сказать, откажется добровольно от лучшей доли…
Оставшись один, Ли Цзычэн, уходя от погони, переправился через Янцзы, но тут на него обрушилось правительственное войско Южного Мина… Не в силах биться, уклоняясь от крупных стычек, Ли Цзычэн двинулся дальше на юг, в провинцию Хубэй… А когда стало ясно, что от преследователей отвязаться не удастся, он собрал в своей палатке тех, кто оставался верен ему все эти годы, и просто сказал:
— Я не держу никого. Нам пора расстаться, чтобы встретиться либо позже, когда мы снова будем сильны, либо в другой, лучшей жизни. Не держите на меня зла. Я сделал то, что должен был сделать. Я сделал это так, как умел. Может быть, кому-то из вас повезёт больше меня…
С этими словами он снял с груди императорский знак и положил его на тёмное дерево колоды, которая служила ему столом в походах. Затем поднялся, нацепил меч, запахнулся в простой дорожный плащ и вышел из палатки под холодное весеннее небо.
Никто не стал его задерживать. Никто не пошёл его провожать.
Все понимали, что здесь, в горах Цзюгун навсегда закатилась Звезда, Разящая Войска…

Где-то на севере Шэньси, в горах Тайхуашань.
Человек в потёртом, но добротном плаще, медленно шёл по горной тропе. Его вполне можно было бы принять за бродячего торговца, вот только не было при нём короба с товаром. Или за монаха, но не имел он привычного посоха под рукой. Зато из-под полы плаща свисал с пояса меч в ножнах, простых, деревянных.
Лицо человека пересекала повязка через левый глаз – след давней раны, но глаз оставшийся зорко озирал окрестности тропы и вовремя заметил шевеление кустов слева.
Четверо выскочили из кустов почти одновременно, в руках двоих – крепкие сучковатые дубины, двое других были вооружены поосновательнее – в стоорну путника смотрели давно не знавшие ухода зазубренные клинки мечей-дао.
Человек усмехнулся, поправил плащ так, чтобы вид ножен под ним отбил охоту у «лесных братьев» искать здесь лёгкую поживу. И это возымело своё действие: разбойники на секунду отпрянули, но потом один из них, здоровый детина, в руках которого увесистый меч смотрелся лёгкой зубочисткой, вдруг пригляделся и расхохотался:
— Гляньте-ка, бродяги, кого послало нам само Небо!
Разбойники переглянулись. Посмотрели на путника, перевели взгляды на самого говорившего. Детина, насмешливо склонив голову к плечу, уставился на прохожего:
— А ты что, креветка сушёная, не узнал меня? Или один глаз плохо видит? Я могу расшевелить твою память, скотина…
Он поднял меч, направив его прямо в грудь путнику. Тот спросил ровным голосом:
— Разве мы знакомы, атаман?
— О то нет! – хохотнул громила. – Правда, видит Небо, давненько это было… Да и был ты тогда не один, с тобой, если мне память не изменяет, был какой-то старик с клюкой…
Незнакомец улыбнулся каким-то своим мыслям, потом кивнул…
— Давно это было…
— Да уж, почти два десятка лет назад, - в голосе детины появились злобные нотки. – Тогда твой старик убил нашего атамана, Ливея Хе, помнишь, в год Обезьяны, здесь, в Шэньси, неподалёку…
Путник на секунду задумался, вспоминая, потом и без того суровое его лицо стало совсем страшным, громилы даже попятились… Чёрная полоса ткани через левый глаз их почему-то особенно напрягала…
Путник сделал шаг в направлении говорившего и одним скользящим движением выхватил меч:
— Если ты считаешь, что между нами есть какие-то недомолвки, то мы это мигом решим!
Краем глаза незнакомец отметил какое-то опасное движение сбоку-слева и коротким колющим движением вонзил цзянь по середину лезвия в бок ухаря с дубиной, который тут же опустился на колени, зажимая рану, и выпустил оружие. Обратным движением путник полоснул клинком по горлу второго «дубинщика», отчего кровь хлестанула потоком на первую весеннюю траву, а разбойник рухнул под ноги своей предполагаемой жертве.
Заводила от неожиданности замер с дао наперевес: еще пару мгновений исход схватки сомнений у него не вызывал, но вот уже их только двое против этого несомненно опытного воина… А это уже совсем другие расклады! Он уже собирался было нырнуть обратно в кусты, в конце концов, удрал раз, получится и снова, но тут его приятель, поднаторевший в кабацких драках и прочей поножовщине, выпростал из-под плаща левую руку и метнул нож в противника.
То ли воин был слишком уставшим, то ли просто недооценил врагов, но он пропустил атаку, и длинный метательный нож с костяной рукоятью вонзился ему в левый бок.
Путник упал на колено, резво выдрал нож из глубокой раны, когда к нему бросился обладатель клинка, а за ним и заводила драки. Обидчик должен был умереть, так гласит закон леса.
Но незнакомец, похоже, не хуже их был знаком с «лесным кодексом», потому что не стал дожидаться, пока ему снесут голову мечом, а с неожиданным проворством катнулся вправо и вбок, отчего нападавшие словили только ветер, а затем, не поднимаясь, секанул своим клинком по подколенным жилам метателя ножей, отчего тот выпустил меч, глухо стукнувшийся об траву, и покатился, подвывая, по тропе.
Детина на секунду замер, сохраняя равновесие после удара в пустоту, но тут меч врага ударом - снизу-вверх - пронзил ему диафрагму и вонзился в лёгкие… На толстых губах разбойника моментально вспенилась кровь, в глазах застыл ужас непонимания, что всё уже кончено… Но они тут же остекленели, смерть вступила в свои права.
Путник тяжело поднялся, сделав пару шагов, короткими ударами цзяня прикончил тех, кто ещё подавал признаки жизни, и шагнул по тропе. Но тут силы оставили его, и он скатился вниз, к шумящему в небольшом распадке ручью и замер, потеряв сознание от боли.
Он не видел, как из чащи за ним наблюдал громадный тигр…

Ли Цзычэн умирал. Он лежал на боку на берегу ручья, зажимая ладонями длинную рану на боку, почти невидимою под кожаной одеждой. Рядом, на мокром песке, лежал верный цзянь. Он видел краем глаза, как за ним наблюдает из чащи полосатый зверь… Бывший Император Да Шунь усмехнулся: старый бродяга, вечный соперник и бывший соратник Чжун Сяньчжун не оставляет его в беде… Он пришёл проводить его в последний путь…
Ли наклонился в воде, прямо из потока, прильнув губами, постарался утолить иссушающую жажду… Покосился на тигра. Матёрый зверь некоторое время смотрел на него, потом уважительно рыкнул и отступил в чащу.
Цзычэн был воином опытным и знал, что смерть только отступила, она совсем рядом и скоро заявит свои права. И выдохнул с непонятным ему самому облегчением. Эта рана в боку – ничто по сравнению с теми душевными ранами, что мучили его все последние годы… Его часы сочтены, и хвала Небу, что оно дало ему возможность уйти из мира в столь прекрасном месте…
Он шёл в своё Логово, мечтая снова увидеть милую Гаоши и приёмного сына, мудрого философа Ло Янга и прекрасную Баожэй, любимого племянника Ли Го и вечно смущающегося лучника-поэта Лю Синя… Он так соскучился по ним. И вот не дошёл всего лишь пару десятков ли… Вон, уже слышны водопады Хукоу, а там уже и рукой подать…
Разум мутнел. Ли прикрыл глаза, тщетно стараясь вызвать прощальное видение чего-нибудь светлого, доброго, чего-то давно забытого, вроде тепла домашнего очага, вкуса маминых лепёшек или ласок любимой жены… Но не мог ничего этого воскресить в своей памяти, которая, напротив, тянула из какого-то липкого небытия картины жестоких битв, кровавых казней, вопли и плач жертв.
Он мотнул головой, отгоняя наваждение, и постарался в последнем проблеске сознания запечатлеть видение струящейся сверкающей чистой горной воды, стремительным потоком струящейся мимо, как Река Времени. Но всполохи заката окрашивали и эту незамутнённую влагу в цвета человеческой крови. Воин вздохнул и снова смежил веки. И он пришёл, тот старый страшный сон, из далёкого детства…
…В том сне всё было легко и светло: высокое небо, далёкие горы, мама в чистом и светлом одеянии, мозолистыми, уставшими от каждодневного труда руками опускающая его в серебристые воды речного потока.
Он оглядывается на маму, счастливо смеётся… Но смех замирает у него на губах: позади — мёртвая пустыня с пепелищем родной деревни на взгорье… Он смотрит под ноги и видит, как вода набухает багряным цветом, а с его руки в кожаном доспехе, сжимающей сверкающий клинок, стекает тяжёлая капля крови…

Ли Цзычэн поднял голову, глубоко вздохнул… Он – воин. Ему положено встречать Смерть с открытым лицом, глаза в глаза. Так он делал все последние годы, и всегда она его боялась, поджав хвост уходила с пути. Что ж, всё когда-то заканчивается.
Ему нечего стыдиться, он прожил достойную жизнь, был сыном крестьянина, воином, полководцем и даже — о, Боги! — Императором, он любил и был любим, не щадил врагов и был верен друзьям.
Ли воздел клинок над головой, устремляя его к небесам, и, закрыв глаза, погрузился в багряные воды…

ЭПИЛОГ

«Блажен тот, кто ничего не знает: он не рискует быть непонятым»
Конфуций

Мудрец и философ Ло Янг сидел на скамейке возле своего дома и, по укоренившейся в последние годы привычке, беседовал с соседскими детишками, собиравшимися, как только свечереет, вокруг старого мастера, послушать его рассказы о прошлых временах, о Битве Трёх Князей, и Великом Ли Цзычэне, Звезде, Разившей Войска.
За долгие осенние вечера, пока ещё солнышко неплохо прогревало за день землю, и можно было долго сидеть вот так, тесным кружком и слушать неторопливое повествование старого мудреца, детишки разузнали всё о событиях, которые произошли много лет назад.
Они, затаив дыхание слушали о первом Чуанском князе Гао Инсяне и его походе на Юг, о Великом Походе на Столицу и воцарении Императора Да Шунь, о предательстве У Саньгуем своего народа и захвате власти чжурчжэньским принцем Фулинем, ставленником принца-регента Доргоня.
А сегодня старик обещал им рассказать про то, что стало со всеми героями этой эпической истории после, когда войско Ли Цзычэна было разгромлено, а следы самого первого и последнего императора династии Да Шунь исчезли в песках времени.
Ло Янг, неторопливо раскурил свою трубочку, а когда гомон детских голосов стих, начал неспешный рассказ:
— Когда войска Ли покинули столицу, в неё вступил У Саньгуй со своим «Войском справедливости», хотя, скорое уж эту армию можно было бы назвать когортой предателей… Наивный, он думал, что вот сейчас посадит на «драконий трон» принца Цилана и будет править при нём в качестве регента… Но не тут-то было! Доргонь к его приходу уже захватил город и установил там свою диктатуру. Мало того, как только командующий вступил в Столицу, Доргонь потребовал от него выдать ему принцев, что тот и сделал, побоявшись за свою жизнь. Так У Саньгуй в очередной раз предал династию Мин, поскольку принцев тут же заточили в дворцовую тюрьму где, видимо, и удавили потихоньку, поскольку больше про них слышно ничего не было.
Чжурчжэни сохранили ясень, на котором повесился Юцзянь, его всячески оберегали, как историческую реликвию, символ падения династии Мин и даже ствол «заковали» в цепи в наказание за гибель, которую дерево принесло последнему Императору.
Что касаемо самого У Саньгуя, то он его не обманул… Ну, или почти. По осени, когда в Столицу вступил сам принц Фулинь, и его провозгласили императором Поднебесной, а саму Столицу объявили столицей Империи Цин, У Саньгую даровали-таки титул Князя – Усмирителя Запада, Пинси вана, и даже присвоили статус князя-данника – фаньвана. Потом он долго бился с остатками армии Ли, а затем уже с войсками Южной Мин, как называли остатки приверженцев павшей династии, завоёвывал для чжурчжэней западные земли Империи. Ему даже дали в удел провинцию Юньнань и граничащие с ней земли… Но, видимо, под старость почтенный полководец тронулся умом и поднял мятеж против своих же благодетелей, объявив себя в своём княжестве Императором. Но умер от кровоизлияния, и через три года после этого было разрушено и его «царство»… После его смерти чжурчжэни постарались смешать его имя с грязью, выложив народу всю подноготную его предательства, и теперь надолго его имя потомки будут связывать с предательством страны, смертью его отца, смертью последнего императора династии Мин.
— А Жёлтый Тигр, что с ним стало? – встрял какой-то чумазый пострелёнок, протиснувшись через своих более старших и нахальных приятелей поближе к рассказчику.
Старик печально улыбнулся:
— После того, как Чжан Сяньчжун основал своё Западное Царство, он попытался жить жизнью праведника, но это у бывшего разбойника выходило как-то не очень… И хотя он окружил себя учёными мужами из бывшей минской администрации провинции, но для всех он оставался всё тем же бунтарём и «конным бандитом»… Он отверг просьбу о помощи Ли, когда тот отступил от Столицы в Сиань, не подумал, что завтра может настать и его черёд. Не успел ещё опомниться Ли Цзычэн от поражения, как в Царство Жёлтого Тигра, как он называл свою импровизированную страну, вторглись с юга сторонники Мин и осадили его столицу. Пришлось бежать и уходить на Север, в Шэньси. Здесь он столкнулся с бывшими войсками своего старого соперника, Ли Цзычэна, они выступали теперь против чжурчжэней на стороне Мин, а командовал ими Ли Го. И Жёлтый Тигр бежал, заметался и, в конце концов, наткнулся на армию У Саньгуя. Его почти полумиллионное войско было разбито, а сам Чжан Сяньчжун тяжело ранен и попал в плен. Его голову отрубили и водрузили на пику, ведь за неё была обещана целая куча серебра. Войско его ещё долго терзало войска Цин, билось на Юге с остатками минских армий, но, в конце концов, было рассеяно…
— А Гаоши, остальные…
Старик рассмеялся.
— Прекрасная Гаоши нашла тело Ли Цзычэна неподалёку от Логова Зверя, куда он, видимо, возвращался, но нарвался на лесных разбойников и был убит. Она захоронила его так, чтобы только близкие знали об этом месте и с его приёмным сыном, минским принцев, скрылась… Куда? Одно только Небо ведает… Ну, а я… Мы…
Он обернулся к появившейся на пороге дома статной и всё ещё прекрасной Баожэй. Улыбнулся своей любимой женщине. Она подошла опустилась на скамью рядом с ним, словно не замечая восхищённых взглядов деревенских ребятишек…
— Мы так и живём здесь, в Логове Зверя… Но скоро и мы уйдём, а с нами и последние знания о Великом Походе, бесстрашном Одноглазом Императоре и его славных делах…
— Пойдём, дорогой, холодает, - Баожэй обняла старика за плечи, тот покорно склонил голову. Потом вдруг поднял глаза, бросил взгляд туда, на Запад, где садился багряный круг солнца… То ли ему показалось, то ли действительно стремительно темнеющее небо прочертил мимолётный след падающей звезды, легендарной Звезды, Разящей Войска. Но нет, это был лишь неверный росчерк далёкого облака.
Ему вдруг привиделась совсем другая страна, ещё не вытоптанная подковами низкорослых чжурчжэньских лошадок, не ведающая этих обязательных к ношению всеми смешных косичек на головах и пришедшей из северных степей привычки сидеть, скрестив ноги, на полу.
Поднебесная последнего императора Мин и единственного владыки Да Шунь короткой эры Юнчан… Страна, которой уже больше не будет никогда.
Поддерживаемый своей возлюбленной под руку, старый мудрец Ло Янг медленно пошёл в дом. Детишки провожали его почтительным взглядом. Ведь с ним на их глазах уходило в прошлое само Время.

Казань-Краснодар-Пекин
2018-2019 гг